Двери закрываются...


Двери закрываются...
   Вообще-то, я собирался идти на работу, в смысле – ехать. Рюкзак – за спину, бейсболку – на голову, «дебильники» – в уши. Ну, и с Богом: «Ангел мой, пойдём со мной: ты – впереди, я – за тобой…». Запер двери на все замки под «Highway To Hell» и вызвал лифт. Пока он где-то там блудил по другим этажам, просто стоял напротив дверей лифта и ждал его, бродягу. Наконец лифт подкатил, двери раскрылись, и я шагнул в его разрисованное и расписанное убогой рекламой нутро, нажал кнопку первого этажа и посмотрел в зеркало, повешенное каким-то нарциссом зачем-то в лифте. «Н-да! Свет мой, зеркальце, скажи… да ладно, ничего не говори – я и сам вижу…». Отвернулся от зеркала и стал читать «последние известия» на стенах лифта, ничего интересного не обнаружил и снова посмотрел в зеркало. Лифт ехал. Поправил бейсболку, снял и протёр очки. Лифт продолжал куда-то ехать. Это было забавно: по всему выходило, что погрузились мы уже, как минимум, до уровня метро. Мне стало смешно: я представил, как лифт нагло подкатывает к перрону, двери открываются, я выхожу, а сзади раздаётся голос Михаила Боярского: «Осторожно, канальи! Двери закрываются!», – и лифт уверенно прёт дальше. Ради интереса понажимал на все кнопки – бесполезно: лифт продолжал нести меня к неведомой мне цели, и было понятно, что свой первый этаж я давно уже проехал. И, как мне кажется, на работу я сегодня опоздаю…
   Сначала погас свет, потом лифт со скрежетом и стуком остановился, я на всякий случай упёрся руками в стенки, и двери судорожно, рывком дёрнулись в разные стороны. Яркий солнечный свет брызнул мне в глаза и немного ослепил: я осторожно, как улитка из своей раковины, выглянул наружу: вокруг был лес, а вот прямо напротив дверей лифта сидела собака. Не просто собака, а очень хорошо мне знакомая собака – это был Рэй.
   Он спокойно сидел и смотрел на меня своими карими глазами, смешно наклоняя лобастую голову то в одну, то в другую сторону – мой Рэй, Рэйка, Рэйчик. Это я от избытка чувств: никогда не любил он этих соплей, а предпочитал твёрдое и мужское – Рэй, и всё. Таким и был всегда – по-мужски прямым и немногословным. Я подошёл к нему ближе, опустился на колени и обнял его двумя руками, изо всех сил прижал его к себе, чувствуя запах нагретой солнцем шерсти и лёгкое, но такое родное амбре псины. Взялся руками за его толстые мохнатые уши и упёрся лбом в его тяжёлую медвежью голову – это был мой Рэй!
   – Ну, хватит! Хватит! – проворчал Рэй, выдирая свою голову из моих рук и подозрительно отводя глаза. – А то я сейчас разрыдаюсь.
   – Так ты… – от изумления я сидел уже на заднице.
   – Ну да! А что тут такого? – он исподлобья глянул на меня. – Ты же умеешь говорить, и никого это не удивляет.
   – А почему ты раньше со мной не говорил?
   – А ты со мной? – Рэй внимательно посмотрел мне в глаза, и мне стало стыдно.
   – Пойдём! – он встал и неторопливо пошёл по тропинке вглубь леса. – Я дорогу покажу.
   Лес был мне хорошо знаком, и исхожен мной ни один раз: много лет назад, ещё в прошлой жизни, я ходил сюда по грибы. Тропинка плавно извивалась между деревьев и так и льнула к тем местам, где я находил их когда-то. Вон там, на небольшой полянке, среди высокой травы и кустиков черники мы с сыном напали на целую россыпь подосиновиков. Сыну было тогда лет пять. Я поставил на землю корзину, и велел ему стоять возле неё, а сам пошёл по кругу срезать молодые, крепкие, с едва раскрывшимися красными шляпками и на толстеньких берёзовых ножках подосиновики. А когда вернулся к корзине с полной охапкой грибов, сын стоял возле корзины: губы у него были синие от черники, и в каждой руке был подосиновик. Тропинка вела нас дальше, но, дойдя до высоченной берёзы, я остановился, вспомнив, что вот как раз под этой самой берёзой Рэй нашёл большущий боровик и лаем позвал меня. Я посмотрел на Рэя: он тоже остановился и смотрел на берёзу.
   – Слушай, Рэй! – он повернул голову в мою сторону. – Помнишь, когда ты был ещё щенком, мы с тобой гуляли, и ты от меня убежал? Я тогда все окрестные дворы оббегал: искал тебя, звал, психовал и злился. А потом подумал, что, может быть, ты домой пошёл, и побежал к дому. А ты, как ни в чём не бывало, сидел у подъезда. Ну, я тогда сгоряча и на нервяке врезал тебе от всей души и ушёл домой…
   – Да ладно тебе! – Рэй вроде как виновато посмотрел на меня снизу верх. – Молодой я тогда был, глупый – не понимал ещё, что собаке без хозяина нельзя. Это волку хозяин не нужен, а собаке без человека плохо! А помнишь, – и Рэй улыбнулся, обнажив блестящие от слюны клыки, – как мы с тобой на даче, у нас на участке, соседского «азиата» отделали? Я ему в морду вцепился, а ты его ногами в живот лупил!
   Ещё бы не помнить! На следующий день соседка приходила жаловаться: «Лежит ведь, не встаёт! Морда совсем опухла, весь в зелёнке!» А нечего, потому что, у нас на участке свои порядки наводить!
   Так и шли по тропинке, уже рядом, Рэй, по старой привычке, слева, и вспоминали, перебивая друг друга:
   – А ты помнишь?
   – А ты где тогда был?
   – Да я вообще эти ботинки не трогал!
   – А ты сам попробуй!
   И так нам было хорошо, так покойно – словно и не было этих лет друг без друга, и никто не умирал от старости. И лес был тих: тот самый лес, где мы столько бродили вдвоём: я собирал грибы, а Рэй нарезал круги вокруг меня, с треском ломясь через кусты и распугивая лесных птиц.
   Но вот деревья расступились, и я замер, как вкопанный – впереди стоял дом: старая пятиэтажка с бетонными стенами, отделанными зелёной плиткой. А в нашу сторону от дома, прыгая через высокую траву, нёсся персиковым мячиком Рыжий. Мейн-кун, как шаровая молния, стремительно приближался к нам, а мы с Рэем стояли и смотрели на этого красавца.
   Вообще-то по паспорту его звали Дэйк, но иначе как «сволочь рыжая», его никто не называл, потому что был он по жизни несусветный ворюга и провокатор. Рыжий вылетел на тропинку и уже степенно двинулся к нам навстречу: его пушистый хвост мотался из стороны в сторону, как антенна на бронетранспортёре. Рэй лишь скосил на него глаза, когда Рыжий сначала мазнул хвостом ему по морде, потом боднул Рэя головой в бок и прошёлся несколько раз у него под брюхом, мурлыча при этом так громко, словно где-то недалеко над лесом небольшой вертолёт пролетал. Короче говоря, всячески демонстрировал старинному приятелю свою любовь и уважение. И только потом пошёл ко мне, уже присевшему на корточки для получения своей порции ласки: пообтирался о мои колени и, встав на задние лапы, заглянул мне в глаза. От мощного горлового урчания у Рыжего даже усы тряслись мелкой дрожью. Я погладил его по голове и почесал под подбородком – Рыжий закатил наглые глаза, и урчанье перешло в ультразвук…
   Так уж получилось, что дома у меня не было. Много было городов, где я жил: адресов, квартир и комнат, где я был прописан, а вот дома не было. Никогда у меня не было настоящего ДОМА: чтобы и родился в нём, и жил, и вырос; из него ушёл на службу, а после к нему же и вернулся; в нём женился, и родил детей, и похоронил родителей. И этот дом был ничуть не лучше всех остальных – просто в нём я жил когда-то, и в нём жили мои родители. А сейчас мама махала мне рукой из лоджии на пятом этаже – из той самой лоджии, откуда она и сделала свой последний шаг в вечность.
   Я потоптался возле двери в подъезд, оглядывая объявления о купле-продаже движимого и недвижимого. Очень не хотелось туда идти – мне было страшно. Но, сделав над собой мучительное усилие, открыл всё-таки дверь и стал медленно подниматься, шаг за шагом, по полустёртым ступенькам – на пятый этаж, неся незатихающую боль в измученной душе. Между вторым и третьим этажом сохранилась закрашенная уже надпись, сообщавшая всем, что «Танька – дура», а «Петька – казёл» – нечаянная любовь иногда начинается именно так.
   Как Сизиф, я с трудом волок, выбиваясь из сил, на пятый этаж тяжёлый камень под названием «совесть», и чем выше я поднимался, тем больше он становился. Словно прилипали к нему по пути все мои грехи: чёрствость и жестокосердие; равнодушие и беспамятство, – и там, на последнем этаже, он, кончено же, вырвется из моих рук, расплющит меня и с грохотом обрушится вниз.
   Мать открыла дверь, едва я коснулся пальцем звонка: ещё совсем молоденькая, красивая, с косой, уложенной поверх головы, как на старой фотографии. Только вот глаза у неё были не с той фотографии: жутко было видеть у молодой женщины выцветшие глаза девяностолетней старухи. Она стояла, чуть отступив вглубь квартиры, в которой, как и тогда, был Новый Год – пахло ёлкой и мандаринами, и молча смотрела на меня.
   – Прости меня, мам! Прости за всё! Прости, если можешь! – слёзы позднего раскаяния, как туман, заволокли мне глаза.
   Она подняла руку, и я подумал, что она сейчас ударит меня – но нет, она всего лишь погладила меня по щеке:
   – Заходи, сынок! Я блинов напекла – тонких, как ты любишь… – и ушла на кухню. Камень вырвался из моих рук, качнулся, но не ухнул вниз по лестнице, а застыл в неустойчивом равновесии.
   В прихожей я снял ботинки, нашёл тапки и заглянул в кухню: отец сидел на своём прежнем месте, кособоко привалившись к стене. Перед ним на столе стояла бутылка водки и стакан; стояла пепельница, полная смятых окурков, и лежала пачка «Беломорканала» со спичечным коробком на ней. И весь он был какой-то не живой – бесцветный и прозрачный – я сквозь него холодильник видел.
   – Ты блины с чем будешь? – спросила мать, когда я уселся за стол напротив отца, – с вареньем или со сгущёнкой?
   Я брал блины, горкой лежавшие на тарелке передо мной, сворачивал их трубочкой и макал в сгущёнку – первый, второй, пятый, десятый – и никак не мог наесться досыта. Мать стояла возле окна и как-то странно смотрела на меня: какое-то удивление, что-ли, было у неё в глазах – сомнение и даже нерешительность.
   – Когда ты был маленький, ты сильно болел – всё время чем-то болел. – Горестно вздохнув, решилась всё-таки мать. – Больничный по уходу тогда не давали, и я после работы бежала к тебе в больницу и сидела с тобой все ночи напролёт – ты был очень беспокойный. А с утра, прямо из больницы, бежала на работу. Помощи мне не было никакой. И так на протяжении то ли года, то ли двух. Ты совсем измучил меня: от постоянно недосыпа я уже ничего не соображала и была на грани нервного срыва из-за того, что уже с трудом отличала явь ото сна. И однажды ночью в полубреду я взмолилась: «Господи! Забери его к себе! Сделай так, чтобы он умер!»
   Она перевела дыхание, а я так и застыл с очередным блином в руке, поражённый этой исповедью.
   – Но Господь не принял мою молитву! Ты выжил, хотя, как говорили мне в один голос все врачи, это было невозможно – ты должен был умереть. Я говорю тебе это к тому, – всепонимающие глаза матери были полны скорби, – чтобы ты знал: не только ты совершал ошибки.
   Это надо было перекурить – к этому надо было привыкнуть…
   Я открыл дверь на лоджию, и холодный порыв воздуха швырнул мне в лицо снегом, как и тогда, в тот кошмарный вечер. Прикурил сигарету и уже с любопытством глянул вниз: на девственно белом снегу, прямо под лоджией, американский мейн-кун беззастенчиво приставал к немецкой овчарке. Рыжий кидался на лежащего Рэя, вцеплялся когтями ему в густую шерсть на загривке, и, злобно урча, терзал его уши. Рэй движением головы отбрасывал его в сторону, но рыжая бестия продолжала творить беспредел: подскакивал и боком-боком, как козёл, выгнув спину дугой, снова бросался на голову собаке. Наконец терпение Рэя лопнуло: он вскочил и погнал Рыжего, задравшего хвост трубой, куда-то за дом. Да, эта парочка умела развлекаться!
   Я покуривал и оглядывал окрестности: вид сверху очень напоминал картину Брейгеля «Охотники на снегу», но без людей. Только два цвета, как две крайности – только белое и чёрное с небольшими мазками жёлто-рыжего. Пока я тушил сигарету в консервной банке, картина мира изменилась: из-за угла дома вывернул Рэй и с визгом, оскальзываясь на снегу и поджав хвост, понёсся вдоль дома. За ним с яростным мявом вылетел Рыжий, которого тоже занесло на повороте, проволокло несколько метров боком по снегу и кувырнуло через голову. Видимо, там, за углом, Рэй немного переборщил с экзекуцией, и Рыжий вдруг превратился в неистового берсеркера, который не щадит ни своих, ни чужих. И теперь Рэй спасал свою чепрачную шкуру, понимая, что с этим сгустком бешенства ему уже не совладать. Вот такие они были – моё зверьё!
   Мать проводила меня до дверей: пока снимал тапки и обувал ботинки, молча смотрела на меня, прислонившись к стенному шкафу и скрестив полные руки на груди. Также, не говоря больше ни слова, закрыла за мной дверь. «Осторожно! Двери закрываются?» – вкрадчиво спросил чей-то голос. Оказавшись по ту сторону двери, я развернулся и с размаху пнул ногой камень, разбив его в пыль – висевший надо мной столько лет этот дамоклов меч возмездия, который я повесил над собой сам. Всё! Двери закрылись!
   Увязая по колено в снегу, я пробирался к лесу: пёс мой пропал, кот исчез, а дом снегом занесло – только белое Ничто колыхалось вокруг меня, забивало мне уши и слепило глаза. Как мне найти дорогу без поводыря, чтобы вернуться вперёд? Я хочу вернуться, но только вперёд, потому что там, где назад, я уже был. Чёрные столбы деревьев разбегались от меня в разные стороны, вместо того, чтобы указать мне дорогу к новому, другому дому. Где этот поводырь, и где та дорога?..

22.07.2019

Фотография из интернета





Рейтинг работы: 42
Количество рецензий: 6
Количество сообщений: 5
Количество просмотров: 43
© 23.07.2019 Валерий Андронов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2598772

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Юрий Печуров       24.07.2019   08:27:11
Отзыв:   положительный
С нами остаются лучшие моменты жизни, опечаленные горькими и непоправимыми реалиями.
Фото из моего лифта памяти:


Валерий Андронов       24.07.2019   09:41:48

Да, Юра, это так...
С уважением.
Я
Незнандо       23.07.2019   22:12:22
Отзыв:   положительный
Валерий, согласен с вами, лифт действительно может провалиться, но навряд ли он приземлится в лесу в кругу родственников и друзей. Скорее всего когда он проскочит первый этаж нас ждёт что-то другое. Я в лифт давно не сажусь, иначе я бы не писал сейчас вам рецензию. Мне почему-то кажется, что по мере погружения стенки лифта раскаляются. Я бы тоже хотел, оказаться в другой реальности, а не обугливаться, как в духовке..
Варвара Овчинникова       23.07.2019   20:58:47
Отзыв:   положительный
Спасибо, Валерий! Рассказ замечательный! В горле — спазм, глаза "на мокром месте"...Так близко все, о чем Вы ... И так понятно! Особенно - финал с извечным вопросом, на который никто не может дать ответ...
Валерий Андронов       24.07.2019   09:42:50

Спасибо, Варвара!
С уважением.
Я
Ирина Мошкина       23.07.2019   20:28:57
Отзыв:   положительный
Эхх... Вот бы отмотать назад киноленту, память не даёт покоя, а двери закрываются...
Спасибо Валера, проняло до дрожи, удачи тебе!
Валерий Андронов       24.07.2019   09:43:25

Спасибо, Ирина!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       23.07.2019   19:25:21
Отзыв:   положительный
Интересный рассказ, хотя мне все время казалось, что он закончится тем, что лифт рухнет, а все предыдущее промелькнуло в последнее мгновение.
Валерий Андронов       24.07.2019   09:44:29

Спасибо, Людмила!
С уважением.
Я
Виктор Титов       23.07.2019   18:16:12
Отзыв:   положительный
Спасибо, Валерий! Мне Ваш рассказ понравился. Часто бывает, что прошлое отпускать не хочет...
С теплом,
Виктор
Валерий Андронов       24.07.2019   09:45:11

Спасибо, Виктор!
С уважением.
Я

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  










1