Капитан Женька. Нелогичная повесть. Часть 12




12

   Еще ребенком ответив маме, что знает, откуда берутся дети, Женька действительно знал, откуда они на самом деле.
   В квартире, в которой некогда выпивали дедушка и Пролóвич, жила красивая девушка Тома. Она была похожа на артистку Польских из «Дикой собаки Динго». К ней часто приходил Толик, окончивший школу год назад. Причем никто из дворовых, даже Коля Бульон, его не трогал. «У них любовь!» – мечтательно говорил он.
   Женька хорошо помнил Толика, он учился у мамы, что среди свидетелей этой истории самого Женьку выставляло далеко вперед. Толик здόрово играл на баяне и считался знаменитым. Широко растягивая меха, он по-хозяйски входил в актовый зал и голосом, от которого щемило, начинал:

   …Если радость на всех одна,
   На всех и беда одна…

   Песня только что прозвучала во Дворце культуры, где показали кинофильм «Путь к причалу», и была сверхпопулярной в поселке. Фраза «третий должен уйти» так трогала Женьку, что ему казалось, будто он и есть «третий». Тогда Женька еще не был обуян мыслями о личных чувствах, поэтому предпочитал быть именно «третьим», помогая какому-нибудь закадычному другу завоевать сердце какой-нибудь красавицы. Хоть бы и Томы.
   У Толика был велосипед с мотором – конечно, не Вовкина «Рига», но тоже целое богатство. Толик прищипывал брючину бельевой прищепкой и катал Тому. Ее серая юбка надувалась, словно парус разбойничьей бригантины или парашют дяди Жени. На что она была похожа в каждый конкретный момент, зависело исключительно от Женькиного настроения.
   Во дворе шептались, что они ездили к Томе на садовый участок. Это Женьке было неприятно, – какое кому дело? Но едва Тома получила аттестат, взрослые ребята объяснили, зачем они туда ездили на самом деле. Тома забеременела! Женьке даже показали, как это происходит по факту. Прямо на собаках. «Теперь понял?» – посмеивались ребята. «Да понял я, понял!» – торопливо отвечал Женька.
   На деле, до истинного «понял» было еще далеко. Пока в Женькином сознании зародилось лишь ощущение чего-то неясного. Влекущего, но все равно – неясного. «Лучше уж «третьим», – думал Женька, не отдавая отчета в том, что жизнь – самый эффективный учитель – уже повела его в направлении, спланированном кем то свыше.

   Начиная с пятого класса, Женька испытывал к Ларисе нежные чувства – первые в жизни, если не считать Надю из детского сада. Почему так, объяснить он не мог, тем более что Лариса – как, между прочим, и Надя – ответных чувств к нему не ощущала. Скорее всего, Женька был так устроен, ему самому требовалась влюбленность. Пусть даже без ответа. Женька не провожал Ларису домой и не носил ее портфель. Он лишь смотрел на Ларису во время урока, да ходил на каток, где дети поселкового начальства занимались фигурным катанием (это было престижно). Вместе с пацанами Женька залезал на забор, огораживавший площадку, и отпускал в адрес Ларисы шуточки. «А ласточку слабо?!» – выкрикивал он, чем вызывал восторг тех, кто на заборе, и раздражение тех, кто на льду.
   Кроме Женьки в Ларису был влюблен Шурка, он тоже учился в их классе. Шурка предупреждал, что надерет Женьке зад. И надрал бы, если бы в восьмом классе его не посадили в тюрьму.
   Шуркин отец бил мать таким боем, что однажды Шурка не выдержал и пырнул обидчика кухонным ножом. Отец умер на месте, а Шурка оказался в СИЗО. В камере его избивали взрослые уголовники – по их понятиям посторонних людей убивать было можно, а отца нельзя.
   Одноклассники, в том числе Женька с Ларисой, придавленные переживаниями, ранее неиспробованными, не понимали, чему печалиться больше: тому, что Шурка убил и за это непременно сядет, или тому, что в СИЗО его избивали уголовники? Оба факта казались всем крышесносными, из отдельного мира, далекого от их собственного.

   В девятом классе наваждение с Ларисой прошло, будто и не было. Женька влюбился в Олю, которая училась на год старше. И хотя предмет обожания был новый, все повторилось в абсолютной точности: Женька смотрел на Олю издалека и близко не подходил. Лишь один раз он станцевал с ней медленный танец, после чего целую неделю пел под гитару перед бабушкиным трюмо.
   Стаська, считавший себя знатоком в этом вопросе, пытался помочь Женьке. Каким-то образом он втерся в доверие к Оле, и так жужжал ей в уши, что она согласилась на свидание.

   …Женька примчался в один дых – он прятался за углом Олиного дома и ждал отмашки. Но стоило ему приблизиться, как он вдруг замычал – чисто глухонемой дядя Миша! – и понес околесицу:
   – Тур Хейердал! Сенкевич! В океане! Ага…
   В этом месте Женька глубоко выдохнул, словно проделал трудную работу, а Стаська стиснул губы так, что его лицо покрылось красными кляксами (будто от чернил, с помощью которых Женькины мама с бабушкой проверяли тетрадки). Он даже отвернулся, делая вид, что чем-то заинтересовался на другом конце двора.
   Продолжая бормотать, Женька смотрел себе под ноги, мявшие начищенные по такому случаю ботинки, потом – в сторону, на частные гаражи, потом – наверх, на верхушки тополей, уже готовых осыпаться пухом. Но только не на Олю!
   А Оля хлопала длинными ресницами и в ее больших, чересчур круглых глазах ясно читалось, что ни про какого Сенкевича, и тем более, Хейердала, она слыхом не слыхала.
   – А-а, – наконец протянула она, – знаю. Жалко ребят. Ну, пока.
   Танцующей походкой, которая смущала Женьку, Оля направилась к подъезду, и только тут Женька заметил, что, оказывается, у нее были кривые ноги. Еще он вспомнил, что в самом начале Стаська тоже указывал на данное обстоятельство. И это добило его с концами…

   Вечера в поселке проходили одинаково. Молодежь не собиралась агрессивными ватагами: там одни, тут – другие, а небольшими стайками мирно гуляла по улицам (деления на свой-чужой в поселке не было, может, поэтому не было и драк). При этом все шли как бы по кругу: движение проходило строго по часовой стрелке, и чтобы отыскать кого-либо, достаточно было пойти против. Когда был установлен такой порядок, никто не помнил, но все признавали его удобным: «Где встречаемся? – На круге!»
   Домовито положив руки на плечи «своих» девушек, большинство Женькиных приятелей тоже гуляли по кругу, но лидировал среди них Ленька, в отличие от Стаськи, он был практик. Женьке это было особенно досадно, ведь Ленька считался его близким приятелем. «Куда уж ближе, – отдавал себе отчет огорченный Женька. – В баню то вместе ходим».

   …По Женькиным представлениям, Ленька выглядел некрасивым: длинным и худым, как пустая вешалка, к тому же он был губастым. Правда, глаза его выпадали из общего портрета. Крупным и влажным миндалем они сидели навыкате и смотрели достаточно нагло. «Может, они ему помогают?» – терялся в догадках Женька.
   – Спорим, склею любую? – сказал Ленька.
   – Ты чего? Они же это... того…, – на девочек Женька еще не спорил, поэтому сразу не смог подобрать нужного слова.
   Наконец, выпалил:
   – Тоже люди!
   Но Ленька уже откололся в сторону, остановил первых девчонок и начал «крутить кино». Картинно размахивая руками, он что-то азартно рассказывал. Как клоун Енгибаров, переставлял свои телеграфные ноги и по-утиному ходил вокруг, заглядывая девчонкам в глаза.
   Поначалу девчонки смотрели на него как на придурка, а потом – мало-помалу – начали смеяться. «Им это нравится!» – поражался Женька. А когда одна из них вдруг взяла Леньку под руку, и, бросив своих, перешла в Женькину компанию, совсем перестал что-либо понимать. Тем более что Ленька специально вел свой трофей впереди и время от времени оглядывался. Влажный миндаль сверлил Женьку до дыр…

   Почему, когда обращал внимание на девочек, с ним каждый раз происходило такое, Женька не понимал. Пытался понять, спрашивал у Стаськи, но все равно не понимал. Будто зашептанный кем-то! Как все приятели, в том числе опережая некоторых, он влюблялся, – Надя, Лариса, Оля (наверное, это был не полный список, память не уберегла всех), – но в итоге получалось одно и то же: мычание дяди Миши.
   При этом Женька впадал в ступор не только, когда надо было завоевывать, но и когда сам становился объектом «охоты». «Тут-то чего мямлить? – удивлялся Ленька. – Делай, как они, и все!»

   …Она была тоже «отпрыском», причем из самых верхов, а в классе считалась первой красавицей и эталоном поведения.
   Поначалу они сидели у нее в комнате и просто болтали ни о чем, листали «Советский экран». Потом пили чай со смородиновым вареньем, настолько вязким, что ягоды прилипали к зубам. Женька любил, чтобы смородиновое варенье прилипало, именно такое варила бабушка. Может, поэтому он расслабился и пропустил важный момент.
   Она вдруг встала:
   – Мне надо переодеться.
   Женька мотнул головой: давай, комнат много, переодевайся, в это время он был занят – нес в рот варенье. А стоило бы отвлечься или хотя бы прислушаться, потому что голос хозяйки изменился, он стал не таким, каким был только что. В нем позванивали колокольчики.
   Даже не думая выходить из комнаты, хозяйка подошла к шифоньеру, стоявшему в углу, открыла дверцу и спряталась за ней. Только тут Женька поднял голову.
   – Ты чего? – спросил он.
   Но было уже поздно. Сначала на дверцу шифоньера легким облаком упало платье, а потом на ней же повисли – решительно и дерзко – бюстгальтер и маленькие трусики. Два последних предмета Женька видел в такой близи впервые. Они шершавили его глаза колючими волнами кружев и будто бы нарочная соринка, попавшая вдруг, заставляли их щуриться.
   Умом Женька понимал, чего от него ожидают (Ленька был, как всегда, прав: тут-то чего мямлить?). Женька и сам хотел того же. Однако то, что висело на дверце шкафа, выглядело даже не оковами, которые при общении с противоположным полом самонадевались на Женьку. На этот раз перед ним были кандалы декабристов.
   Словно огромный сом, вытянутый рыбаком-шельмой, Женька широко открывал рот, пытаясь впустить в себя спасительный воздух. Но воздух не шел. Вместо него в голову лезло совсем другое. Женька вдруг не к месту подумал, что у бабушки, наверное, тоже были такие же вещи, и за всю жизнь, что они прожили вместе в одной комнате (тогда еще не было понятия «разнополые»), он их ни разу не видел, даже когда помогал снимать замерзшее во дворе белье. «Как ей так удавалось?» – лихорадило Женьку вместе с головой, лишенной воздуха.
   За дверцей молчали. Потом исчезли бюстгальтер и трусики, потом улетучилось платье. Соблазнительница плавно – черной Багирой писателя Киплинга – вышла из своего укрытия и что-то тихо мурлыкнула. Больше Женьку в гости она никогда не приглашала…

   Только пройдя через опыт обид, который, как снова сказала бы бабушка, даром ему не сдался, Женька понял, почему с ним такое. Ко всем своим влюбленностям он с самого начала относился неправильно!
   Не успев приобвыкнуться, познакомиться, пообщаться как следует, Женька сразу же возносил понравившуюся ему девушку на высокий пьедестал, и, будто сдвинутый менестрель, обожал ее снизу вверх, – как когда-то обожал свою бабушку. В этом, как он небезосновательно подозревал, была виновата Библиотека приключений. И, конечно, Лермонтов, Шекспир и Маршак с их непроходящим романтизмом, глубоко въевшимся в Женьку.
   Но возможно причина крылась и в том, что живя в женском окружении – мама с бабушкой, да плюс энергичная Анна Захаровна, – Женька уверился в мысли будто и другие женщины такие же, как они. Вот и поднимал до небес каждую, на кого падал его еще нетренированный, лишенный мужской сметки, взгляд.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 17.07.2019 Нил Кедров
Свидетельство о публикации: izba-2019-2595215

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  










1