Вот моя деревня, вот мой дом родной…


Шаманово и его окрестности
Детство мое прошло в селе Шаманово, ныне навеки похороненном в водах Братского моря. Жили мы в самом центре села, как раз в том месте, где Московский тракт, обычно державшийся берега Оки, вдруг покидал его и устремлялся прямо на юг через леса и горы. На старых картах видно, что раньше он так и шел вдоль левого берега Оки до переправы через Ию на Стрелке и дальше, в сторону Зимы. Похоже, что этот поворот появился во времена строительства Транссибирской магистрали, когда пришлось спрямлять и укорачивать пути между крупными стратегическими пунктами. Такими, например, как Братск и Тулун.

Село Шаманово на карте 1960 года. Хорошо видна уютная котловина, со всех сторон защищенная горами.

Нашему селу тогда повезло остаться на большой дороге, а вот множество наших соседей в одночасье оказалось на задворках. Сохранившийся там Старый тракт по-прежнему шел вдоль реки, но настоящим трактом он быть перестал и превратился в обычную проселочную дорогу, соединявшую лишь захиревшие на отшибе прибрежные селения. Новый путь переместился из Окско-Ийского междуречья далеко на запад, на левобережье Ии, оставив Оку и ее обитателей в стороне от цивилизации. А Шаманово осталось на тракте, став поворотным пунктом трассы Братск-Тулун и северной оконечностью ее нового участка. А новый Сибирский тракт исправно действовал, как для аборигенов, так и для настоящих путешественников.
В конце 50-х мне даже довелось своими глазами увидеть знаменитых Ганзелку и Зикмунда, ненадолго остановившихся как раз напротив нашей Старой школы. Хоть я был уже и наслышан о них, но в лицо, конечно, не знал, поэтому запомнил только двух загорелых дядек иностранного вида, ненадолго вышедших из открытой машины и снова уехавших в сторону Тулуна. А о том, что это были именно они, я узнал только из газет.
И еще о нашей дороге. При строительстве Братской ГЭС трассу еще раз «усовершенствовали», перенеся ее еще дальше на запад, и еще более спрямив. В результате бывшие жители затопленного села Шаманово оказались в положении тех же окинцев, не сходя с места превратившихся в жителей отдаленных районов. Вместо относительно прямой гипотенузы длиной километров 70, им пришлось преодолевать полторы сотни верст по довольно извилистым катетам. Только для выезда на основную трассу теперь приходилось трястись несколько часов, поэтому фактическое расстояние до райцентра само собой увеличилось практически вдвое. Но это уже совсем другая история. Так что я вновь возвращаюсь в Шаманово пятидесятых годов двадцатого века.
Село Шаманово на карте проектируемой зоны затопления Братского водохранилища. Черным обозначены затопляемые населенные пункты, красным – места расселения их жителей. Заштрихованная область отображает расчетную акваторию будущего Братского моря. Жирными черными линиями изображены новые дороги, тонкими - старые.

На современной карте Братского водохранилища, как и на этой проектной, хорошо видны очертания той благодатной котловины, которую весьма осмотрительно выбрали мудрые основатели села. Округлая плоская чаша плодородной пойменной земли, со всех сторон окруженная невысокими лесистыми горами. От северного ветра ее защищал высокий правый берег Большой Оки, протянувшийся на пару десятков верст, а от юго-запададного – охватывающий ее подковой Камень, горный увал, образовывающий полукруг радиусом порядка пятнадцати километров. Они надежно защищали село от атмосферных возмущений, поэтому и пятидесятиградусные морозы переносились там довольно легко. Лето, конечно, было короткое, но не менее жаркое, чем в средней полосе. Да и почва была в основном песчаная, поэтому и от распутицы мы особо не страдали. Плодородием местные поля бог тоже не обидел, и на пойменных наших землях росло практически все, даже кукуруза. Хотя и недолго.
«Царицу полей», кстати, посеяли в последнее Шамановское лето. И выросла она до необычайных для Сибири размеров, почти как на Кубани. Саженные стволы толщиной в руку, стоящие сплошной стеной, образовывали настоящий лес, в котором немудрено было и заблудиться. Мы в него особо и не углублялись, потому что поля тянулись километрами, а выглянуть и осмотреться было невозможно. На кукурузину ведь не залезешь, да и выше ее не прыгнешь. Однажды нам даже пришлось вдвоем поднимать третьего, чтобы он осмотрелся и определил, куда идти. Удалось это не без труда, поэтому и ходить в эти поля мы быстро перестали.
Колхозники же возликовали и приняли новую культуру «на ура». Но этот урожай оказался первым и последним, напоминая хитрый рекламный ход удачливых авантюристов, завлекавших крестьян в совхозы. Колхозы объединились, народ переехал, на новые места, но ничего из этой затеи так и не вышло. Из года в год на новых, глинистых уже полях, пробивались сквозь густой бурьян лишь редкие островки худосочной растительности совсем не царственного вида. А уж о получении собственных семян и мечтать не приходилось. После первого шамановского года початков мы так никогда больше и не увидели.
Но вернемся в Шаманово в пору его расцвета. Южная часть нашей долины изобиловала «красной ягодой», как называли сельчане клубнику, росшую в Степи вдоль опушек всех трех равнинных боров – двух «Крайних» и одного «Среднего». А в их глубине водилось столько брусники, что ее никогда не выбирали на осенних заготовках. Ребятишки ходили лакомиться ею даже на «маевках», горстями доставая прошлогоднюю ягоду прямо из-под весенних сугробов. Четвертый, юго-западный бор, стеной стоявший на высоком увале, вполне заслуженно назывался Голубичным. И из-за голубики, которую называли просто «синя ягода», и из-за диких голубей, за которыми туда можно было ходить как в продуктовый магазин. Наш отец по молодости иногда еще до начала рабочего дня успевал смотаться туда на велосипеде с ружьишком за спиной. А вечером и его и нас ждала свежая дичь, приготовленная нашей бабушкой.
Во всех борах росли маслята и рыжики, а березняках и осинниках – грузди. Были и подберезовики с подосиновиками, но особым успехом у населения они не пользовались. Обабки и маслята ели конечно, и с удовольствием, но считали их лишь сезонным лакомством, а не полноценной пищей из-за неумения заготавливать их впрок, как «настоящие» грибы – грузди и рыжики, которые солили бочками. А вот шампиньоны и дождевики долгое время вообще считались поганками из-за того, что росли на «назьмах» и не ели их просто из брезгливости. Зато знатокам сей факт давал изрядное преимущество, которым они до поры-до времени успешно пользовались, собирая весь доступный урожай без всякой конкуренции.
В реке и ее притоках водилось множество всякой рыбы. Пескарей, например, взрослые даже и за рыбу не считали и отдавали кошкам. Ну а малолетним рыбакам их мамы и бабушки охотно жарили и пескарей. Добытчиков взрослые уважали и после первых успехов покупали им уже настоящие рыболовные крючки, да оделяли их самодельными дедовскими лесками из конского волоса. А первые удочки мы мастерили из самых подручных материалов: тетрадных скрепок, швейных ниток и первых попавшихся палок. Как ни странно, но и на такую убогую снасть можно было поймать парочку наглых пескарей, клевавших на все, чуть ли не на голый крючок. Процесс захватывал, а результат давал надежду на более серьезное оснащение. Мало кто из отцов или дедов не раскрывал после этого свои заветные коробушки и не выделял наследникам настоящие крючки и лески. Следует заметить, что снасти эти долго были дефицитными и довольно дорогими. Был у нас немного косноязычный мужичок Мишка, прозванный «Ишка и удошка» за то, что просил за крючок куриное яйцо. Вот такие были цены.
Сами же взрослые предпочитали ловить «харюзов» да тайменей, за которыми специально ходили на лодках вверх по реке с сетями-троестенками. Троестенкой называлась сеть, представлявшая собой две нешироких крупноячеистых сети на одном прогоне, между которыми находилась более широкая мелкоячеистая. Рыба с любой стороны проходила в крупную ячею и протаскивала мелкую сетку в окна крупной, оказываясь в своеобразном мешочке.)
Наша дедовская долбленая «пирога», на которой рыбачили отец и дядя Вася.

Рыбак на веслах поднимался вверх по реке, разворачивал сеть, привязав один ее конец к лодке, а второй – к деревянной гагарке и начинал сплавляться. Берестяные поплавки и свинцовые грузила расправляли сеть по вертикали, а рыбаку оставалось только держать лодку так, чтобы сеть между ней и гагаркой натягивалась течением и располагалась поперек реки. Так он и плыл, собирая и встречных, и поперечных, вплоть до своего причала. Таким нехитрым образом запасались рыбой на зиму, для заготовки впрок. А удили мужики обычно только для развлечения, надергав в свободный денек на уху или на жареху куканчик ельчиков, сорожек, да окуньков.
Водились у нас в реке и осетровые. За взрослой рыбой мужики тоже ходили на Оку, а рыбная мелочь кишмя кишела в небольшой речушке Курье, где нерестилась стерлядь. Рыбешек величиной с ложку, например, ребятишки добывали при помощи остроги, сделанной из обыкновенной столовой вилки, привязанной к какой-нибудь палке. Речка была мелкая и каменистая и в ней эти стерлядочки тихо стояли у камешков, деловито роясь в песке. Если осторожно к ним подобраться, да немного тихонько постоять, дав им успокоиться, то попасть в цель особого труда не составляет. Даже без рыбалки можно было часами просто наблюдать за рыбками, просто ради удовольствия. . А уж к обеду приходилось оставлять юннатские исследования и охотиться и всерьез. Родители моих двоюродных братьев, жившие прямо у моста через Курью, уходя на работу, давали отпрыскам весьма лаконичные указания. Сделайте, мол, по дому то-то и то-то, а на обед приготовьте жареную рыбу в яйцах. Яйца под курицей, стерлядки – в Курье, сковородка на печке. Остается только наловить рыбы, да достать яйца. Чистить в ней нечего – ни чешуи, ни костей. Ножичком полоснул, потроха выкинул курицам – и готово. Костерок между двух кирпичей, сковородка, сало шкварчит, рыбка румянится. Парой яичек залили – вот и вся готовка. Вкуснятина! Обедали прямо во дворе, на бревнышках рядом с печкой. Мы, жившие далеко от Курьи, братьям своим страшно завидовали…
Село Шаманово. Мост через курью. По правой стороне улицы второй дом от моста – дом моего дяди Гриши, о котором я только что упоминал.

Вот так мы и жили. До тех пор, пока в один далеко не прекрасный день, вся эта красота безвозвратно не ушла под воду. Жителей расселили по разным местам, наспех выбранным и совсем не таким удобным. А село Шаманово, как административная единица, как наша малая родина, исчезло навсегда.
Единственным достоинством всех этих глобальных преобразований стало лишь избавление от мошки, самой страшной сибирской напасти, иного спасения от которой не было вообще. Вот за это – спасибо всем причастным. Но не очень большое. Гильотина тоже избавляет от головной боли…
Ну, да ладно. Речь-то сейчас не об этом, а о том, что было когда-то на свете такое село, в котором мы жили. И жили, наверное, довольно счастливо, хотя иногда и нелегко. Нет теперь ни села нашего, ни многих уже из нас, а память о нем – нет-нет, да и напомнит.

Чайная
Как и в большинстве прибрежных селений, основная масса жителей села Шаманово предпочитала жить поближе к реке. Это и определяло его вполне традиционную географию – главная улица тянулась вдоль берега настолько, насколько возможно. Параллельные ей улочки и соединяющие их переулки начинали появляться только после того, как все удобные места вдоль реки оказывались занятыми. Западная, нижняя по реке часть села, со стороны Братска имела естественную границу – глубокий овраг, расположенный у подножия высокого Увала, по дну которого протекала речка Курья. Через овраг был перекинут высокий и довольно красивый автодорожный деревянный мост, за которым сразу начинались и жилые дома нашего села. А вот верхняя, восточная часть, подобных границ не имела, поэтому определенно сказать, что остановило продвижение села на восток, я не могу. Знаю только, что восточной границей села в наше время считалась территория межколхозной МТС, построенной еще в годы коллективизации.
Вот от моста и до МТС вдоль берега Оки и тянулась самая длинная улица села – естественно, улица Ленина, а по-старому – Трактовая, за селом переходящая и в сам Старый тракт, ведущий на Стрелку. Примерно посередине Трактовой, там, где Новый тракт уходил от реки и поворачивал на юг, находилась хоть и не длинная, но по-настоящему центральная улица, на которой издавна располагались основные культурные и просветительские учреждения – больница, школа и церковь с примыкающим к ней кладбищем. Со временем церковь сгорела, кладбище закрылось, а школа и больница остались. На месте церкви построили Дом культуры, за брошенным кладбищем – маслозавод и сельпо, а напротив них расположились административные и хозяйственные постройки колхоза Коммунар. За магазинами и колхозной конторой село кончалось, и начиналась степь с колхозными полями, тянувшаяся до самого Камня. Улица эта в годы моего детства называлась Первомайской. Кроме упомянутых достопримечательностей, в приречной ее части находилось и несколько жилых домов, в одном из которых жила и наша семья.
Именно там, на перекрестке Трактовой и Первомайской, в географическом и административном центре села, стояло примечательное двухэтажное здание, единственная, пожалуй, в те годы местная «многоэтажка». Интересно, что «Двухэтажным» назывался тогда совсем другой дом, находившийся в Нижней части села и имевший, как и все прочие, только один этаж. Видимо название осталось еще с былых времен – тех, когда он действительно был двухэтажным.
Но вернемся к дому на перекрестке. На втором его этаже в конце пятидесятых располагалось отделение милиции и пункт ГАИ, возглавляемые Иваном Родионовичем Богдановым. Как и Анискин, человеком он был настолько авторитетным, что шутка о том, что первые трехбуквенные автомобильные номера серии «ИРБ» были выпущены в его честь, воспринималась нами почти всерьез. Но речь сейчас пойдет уже опять не о нем, и даже не о его службе, а только о доме, в котором она некоторое время квартировала. Что там было до милиции, я сказать затрудняюсь, потому что побывать на втором этаже мне так ни разу и не довелось. Похоже, что раньше там находилось что-то вроде небольшой гостиницы, которой мало кто, кроме транзитных шоферов, и пользовался. Зато все знали о назначении первого этажа, давшего название и всему дому.
Это была «Чайная», условно говоря, пункт общественного питания, но с буфетом. Это уточнение означало, как ни странно, то, что основным согревающим напитком в ней был отнюдь не чай, а кое-что покрепче. Нравы тогда были простыми, пьянство за рулем хоть и не приветствовалось, но и не особо пресекалось, так как машины были не теплее мотоциклов, а «выжать» на них по трассе даже 60 км/час удавалось далеко не всем. Да и ближайшие правоохранительные органы в добогдановские времена находились в десятках километров от нас. Вот шофера и «гусарили». И сами пили, и молодых приобщали. Запомнилось, как споили, например, практически не пившего здоровенного бензовозника по прозвищу Васька Дылда. «Ты шОфер или хто? Тады пей!» Васька пил, а потом они его волтузили – трезвого-то боялись трогать.
Все это вызывало у прекрасной половины местного населения определенную неприязнь к этому злачному месту и вполне оправданное беспокойство по поводу его влияния на детей и, особенно, на взрослых. Справедливости ради следует отметить, что власти и тогда пытались прислушиваться к чаяниям народа, периодически изменяя и название и статус заведения в соответствии с текущими веяниями времен. Однако, несмотря на неоднократную смену вывесок, профиль заведения практически не менялся, да и суть его оставалась неизменной вплоть до вселения под ту же крышу отделения милиции. Народ как-то и не пытался запоминать очередные псевдонимы, раз и навсегда остановившись на давно упраздненном, но привычном названии «ЧайнАя», произнося его с ударением на втором слоге.
Чайная эта, как уже говорилось, у добропорядочных жителей села особым уважением не пользовалась. Во-первых, безденежным колхозникам, практически не получавшим наличных, питание вне дома представлялось совершенно неоправданной экзотикой. Во-вторых, выпить при необходимости можно было и дома, да еще и не тратясь на закуску. Это соображение поддерживалось и другими слоями населения. Ну и, в-третьих, дурная репутация удерживала от ее посещения и большинство «приличных» людей, в частности служащих, имевших живые деньги и «могущих себе позволить». Очень немногие отваживались решиться на обед «в ресторане», а тем более, на регулярное посещение этой «обители зла». Жертвою пренебрежения общественным мнением пал наш единственный обладавший практически белым костюмом сельский джентльмен, отважный инженер МТС дядя Толя Иванов. За городские привычки и пристрастие к сольным ужинам «под рюмочку», он навсегда прослыл закоренелым алкоголиком, хотя и выпивал за вечер всего-то пару рюмочек коньяка (и, боже упаси, отнюдь не каждый день). Хотя для большинства его критиков нормой считались полторы-две бутылки «сучка» на нос, но они никогда не пили в одиночку и уже поэтому алкоголиками не считались.
 Наша знаменитая Чайная. Утро, «Ресторан» пока закрыт. На «перроне» пассажиры, ожидающие попутного транспорта.

Вот в этом-то ужасном заведении однажды довелось побывать и нам, малолетним шпингалетам, и даже прокутить там найденный у ее же крыльца дореформенный рубль. О покупательной его способности нам известно было только то, что именно один рубль стоили два билета на детский киносеанс. А нас оказалось четверо. И чтобы никого не обидеть, решили мы эти деньги коллективно проесть. Не знаю почему, но мы выбрали не конфеты или пряники, а обыкновенный обед, хотя дома еда, скорее всего, нас уже ждала. Было нам тогда лет по шесть, поэтому чего и сколько нам на этот рубль дадут мы совершенно не представляли, так как были детьми домашними и в коммерческих делах абсолютно несведущими. И вот вдруг все единодушно решили зайти в Чайную и посидеть за столом как взрослые мужики.
Дело было летом. Погода стояла жаркая и сухая, поэтому обувь у нас была относительно чистая и нас беспрепятственно пропустили в зал. А там красота! Белые занавесочки, белые скатерти, в углу фикус, прохлада… Вошли мы и стоим кучкой. Приветливая тетенька в белом передничке спросила, чего нам надо. Вот, говорим, пообедать зашли, – и рубль ей показываем. Тетенька засмеялась и говорит: садитесь, пожалуйста! Усадила всю команду за столик под фикусом и ушла на кухню. Сидим, шепчемся, смотрим. Народу почти никого. Только двое полузнакомых местных парней допивают чай, торопясь на работу, да заканчивают обед трое чужих дальнобойщиков. Нам приносят две тарелки вкуснейшей толченой картошки со сливочным маслом и три стакана компота. Красота! Едим, как выходцы с Голодного мыса. Порции здоровенные, картошка вкуснющая, хлеб бесплатный! Только с компотом проблема – как поделить три стакана на четверых. И тут, о радость, другая тетенька из кухни приносит нам и четвертый стакан! Наша официантка собирается ей что-то сказать, но та машет рукой – молчи мол, пусть пьют ребятишки! Вот так мы и пообедали.
Много лет, каждый день по дороге на речку, мы пробегали мимо этой Чайной, а зайти в нее решились только раз. Пустяк вроде, а запомнился на всю жизнь. Да и столовая, надо сказать, оказалась замечательная, хотя никому из взрослых об этом походе мы так никогда и не рассказывали.

Афиша
На этом же перекрестке было что-то вроде небольшой площади, служившей скорее площадкой для отстоя транзитных грузовиков, шофера которых ночевали где-то по соседству с Чайной. Почва у нас была песчаная, да и дорогу ремонтировали довольно регулярно, поэтому и грязи особой там не было. К тому же, прибрежная сторона Трактовой в этом месте слегка возвышалась над дорогой, а Первомайская шла на юг с легким уклоном. По этой причине вся талая и дождевая вода быстро стекала по ней и образовывала в отдалении две обширные и долговременные лужи – одну напротив больницы, а вторую – прямо в школьном дворе. А перекресток всегда оставался сухим и чистым.
Рядом с Чайной располагался добротный сибирский амбар, глухая стена которого замыкала начало улицы Первомайской и хорошо просматривалась практически с любого ее конца. Благодаря такому положению, эта стена и служила главным рекламным щитом нашего центра. На ней вывешивались киноафиши, плакаты и прочая наглядная агитация, хорошо видимые чуть ли не от школы. Впрочем, если уж до конца придерживаться истины, издалека можно было определить только наличие или отсутствие объявлений, а за их содержанием все равно приходилось бежать до самого амбара даже от нашего дома. А так как развлечениями нас тогда баловали не слишком, наличие белой заплатки на бурой стене только пробуждало надежду, хотя успеха и не гарантировало. Количество возможных пакостей было довольно многообразно. То вместо вожделенного киносеанса объявлялось какое-нибудь собрание или лекция о международном положении, а то и еще хуже – кино, но не для нас. Уже видишь, что кино, различаешь, что сегодня и в 7 часов, а подходишь поближе – и на тебе: «Дети до 16 лет не допускаются». Кошмар!
 Вот он, тот самый бинокль. Тогда еще вполне целый, но, вместе с саблей, временно узурпированный нашим старшим кузеном Сашкой Щербиной.

Чтобы лишний раз не топтать ног ради сомнительного удовольствия, мы приспособились читать афишу через уцелевшую половинку трофейного отцовского полевого бинокля. Половинка эта имела десятикратное увеличение и была похожа на пиратскую подзорную трубу. Отец, естественно, ее ценил и в меру сил старался сберечь. К тому времени, о котором идет речь, я уже учился в школе, был достаточно аккуратен и поэтому имел некоторые права на пользование инструментом. Меньшему моему брату, дошкольнику, доступ к сему оптическому прибору был пока закрыт. Как несознательному, да еще и неграмотному. Поэтому, едва поступив в первый класс, он тут же заявил, что отныне и «сам с усам», так что приносить сведения о культурной жизни теперь будет именно он. И в бинокль смотреть тоже. Инициатива возражений не вызвала, однако по поводу бинокля было выставлено одно условие – доступ он к нему получит только после того, как выучится читать.
Проучившись пару месяцев и сочтя себя уже достаточно грамотным, наш юный герой решился сдать «экзамен на чин» и смело совершил пеший поход до самой афиши, после чего гордо объявил нам, что сегодня в клубе – СудЫба. Так как растолковать значение этого сообщения никто не смог, послали к первоисточнику «старшего из младших», то есть меня. В результате этих походов выяснилось, что фильм называется «Судьба Марины», а соискатель наш просто так утомился, изучая первое слово, что второе и читать не стал. Тем не менее, за унизительное недоверие, ребенок страшно на всех обиделся, особенно на меня. «Вот теперь сам и ходи, раз такой грамотный» – заявил он и навсегда отказался от своего обязательства. Зато родители смогли воочию убедиться, что один взгляд через бинокль гораздо практичнее двух пеших походов слишком уж независимых гонцов. Стали читать сами, да и нам со временем разрешили.
Вот так мы и получили доступ к этой боевой реликвии, которая, кстати, цела и до сих пор. Зря они боялись…

Старый клуб
В годы нашего раннего детства старый сельский клуб находился почти там же, где вывешивалась и афиша. Стоило подняться по нашей улице до упомянутой Чайной, миновать полосатый верстовой столб, стоявший на углу еще с дореволюционных времен, и повернуть по Трактовой направо. Через два дома и клуб. Там всегда было, на что посмотреть даже и без кино. Задолго до начала сеанса приходил киномеханик дядя Вася Ермаков и начинал заниматься всякими интересными делами. То ремонтировал движок своей портативной электростанции, то чинил сиденья в зрительном зале, то нарезал красивым перочинным ножиком синие билетики. Ножичек у него был на загляденье – маленький, блестящий, да еще и с шахматным конем на рукоятке. Дядя Вася совмещал обязанности практически всего персонала «кинотеатра» и поэтому был человеком весьма нами уважаемым. Он никогда нас не прогонял и даже иногда давал подержать какую-нибудь железячку от мотора – чтобы случайно не потерялась в траве, пока он что-то продувает или зачищает.
Небольшую площадку перед клубом издавна облюбовали шофера, как приезжие, так и наши, местные. Подтягиваться к клубу они начинали ближе к вечеру, после баньки. Приходили, рассаживались на бревнышках или просто на травке и начинали бесконечные неспешные разговоры. Играли на перевернутых ящиках в домино или в шашки, а то и просто сидели и травили анекдоты. Мы, конечно, крутились рядом, попутно набираясь и взрослого ума-разума.
Интересно, что пьянством там практически не занимались. Некоторые приходили уже под хмельком, некоторые на время исчезали и вновь появлялись уже повеселевшими. Но там, несмотря на укромность места и отсутствие указаний насчет «приносить и распивать», никто застолий на траве почему-то не устраивал. Не принято было пить не за столом и, тем более, без стаканов. Даже отъявленные пьяницы, которых суровая необходимость периодически вынуждала срочно выпить где-нибудь под забором, не откупоривали заветного сосуда до тех пор, пока не удавалось арендовать у кого-нибудь хотя бы один стакан на всю честную компанию. Для некоторых пропойц-профессионалов владение стаканом становилось своего рода промыслом, дававшим им возможность входить в долю без материальных затрат. Таких терпели, но не уважали. Но я отвлекся. От культуры деревенского пьянства пора вернуться к деревенской культуре вообще.
Итак, окрестности сельского клуба. Вечер, ожидание кино. Взрослые говорят, дети слушают. Но не как в школе, ибо взрослые сидеть и конспектировать их высказывания категорически не разрешали. Поэтому мы умудрялись слышать и запоминать все прямо на ходу, изображая при этом полную незаинтересованность. Нецензурная речь, неприличные анекдоты и жалостные лагерные песни без напряжения усваивались нашими маленькими и полупустыми еще головками. Так что грамматику и синтаксис профессионального русского мата мы выучили, пожалуй, раньше таблицы умножения. Как ни странно, но интерес к хорошим и необязательно «матершинным» стихам, у меня появился именно там.
Не я первым заметил, что лучше всего запоминаются именно хорошие, грамотные стихи, написанные по всем правилам, – с ритмом, размером и рифмой. И только такие – без малейших исключений! А приличные они или неприличные – дело уже десятое. Были бы складными. Поэтому вожделенный когда-то Барков ничего, кроме разочарования у меня не вызвал. Коряво и невыразительно, как мат интеллигентной иностранки, изученный по словарю и применяемый без определенного смысла. А вот авторитет школьного Пушкина после знакомства с его отнюдь не детским «Царем Никитой» только возрос. Больше всего меня, например, восхищала безуспешность попыток простых смертных пересказать его сюжет без ненормативной лексики. А у Пушкина – ни одного нецензурного слова, хотя весьма фривольный смысл произведения совершенно очевиден. Истинный высший пилотаж! Впрочем, и народные перлы типа «Переворота на небе», «Садко» или «О нищем на кладбище», настолько складны, что запоминаются с единственного прослушивания. И практически никогда уже не забываются. Да и обилие крепких словечек, используемых в высшей степени грамотно, только улучшает вкус этих и без того изысканных с литературной точки зрения блюд. Это ли не показатель качества произведений и мастерства их авторов, пусть и безымянных?
Интересно, что большую часть «Заветных сказок» Афанасьева я услышал именно там, задолго до их официального прочтения. Причем, зачастую в гораздо более остроумных вариантах, чем те, которые попали в книжку «для археологов». Впрочем, это и естественно. Наши рассказчики прекрасно владели предметом, и с терминологией у них затруднений не возникало, в отличие от благородных господ-интеллигентов, не всегда понимавших простонародные выражения.
Ну, и еще о нравах глубинной Сибири. Что характерно, мужики у этого клуба практически никогда не дрались, даже будучи «под мухой», а при необходимости выяснить отношения, уходили куда-то с глаз долой. Драки среди взрослых в те времена вообще считались чем-то неприличным, хотя и неизбежным. Как секс, например, – дело вроде бы и житейское, но явно не публичное. Видимо, учитывая мирный и относительно безопасный характер этих посиделок, ребятишек от Старого клуба не гоняли ни их родители, ни сами завсегдатаи. Точнее, гоняли, конечно, если замечали слишком уж явный их интерес к взрослым разговорам, но вот специальных облав никогда не устраивали. Даже весьма щепетильная в этих вопросах моя городская бабушка искать нас туда никогда не ходила, считая, что мы и сами должны понимать всю непристойность этой компании для приличных детей, коими она нас и считала. А мы, тем не менее, именно там и ошивались. И, как оказалось, совсем не зря.
Как выяснилось впоследствии, такого количества анекдотов мне не довелось больше услышать за всю мою последующую жизнь. Там было все: и ветхозаветные истории с многовековыми бородами, о древности которых я узнал уже гораздо позже, и злободневные, только что испеченные анекдоты про американские спутники и хрущевские облигации.
Забавно, что, придя работать на радио, я неожиданно для себя был произведен коллегами в ранг признанного эксперта в области «изящной словесности». Очень скоро все наши маститые корреспондюги, прежде чем публично похвастаться свежим анекдотом, привезенным из командировки, стали предъявлять его на экспертизу именно мне. Если я не рассказывал им, что «аналогичный случай был Кашире» с Абрамом и Сарой, или с Пушкиным и Бенкендорфом, то и новый эпизод, допустим, с Петькой и Василием Ивановичем, признавался «патентно-чистым» и действительно свежим, и только после этого пускался в оборот. В противном же случае анекдот получал статус бородатого и добавлялся в конец длинного списка римейков классических сюжетов, тоже представлявшего определенный, хотя уже и сугубо научный интерес. Вот такой я, понимаете, уникальный специалист. Чем до сих пор вполне заслуженно и горжусь.

Вотяковы
Вотяковых в Шаманово было великое множество. Не все даже считались родней. Хотя, похоже, что большинство из них происходило все-таки от одного корня, скорее всего, от пашенного крестьянина Ивашки Вотяка, упоминавшегося в официальных документах за 1696 год. Просто за 300 лет родственные связи его многочисленного потомства успели настолько перепутаться, что поиск истины может оказаться весьма серьезной задачей даже и для специалистов, не говоря уж о дилетантах, решивших из праздного любопытства покопаться в своей родословной.
Кузьма и Кузьмичи. Шамановские Вотяковы, дети Кузьмы Петровича и Харитоньи Осиповны, с родителями и женами в Ключи-Булаке. 1961 год.

Отец рассказывал, что к началу ХХ века все Шамановские Вотяковы кроме основной фамилии имели еще и уточняющие прозвища по именам своих предков. Мы, например, относились к ПетровЫм, потомкам дедова отца Петрована. Ближайшими нашими родственниками считались Назаровы, потомки Петрованова брата Назара. И те и другие относились еще и к Тимофеевым, так как оба были Тимофеевичами. А Тимофей и его братья, Иван и Михаил, были Николаевичами и, естественно, прозывались Николиными. Однако отчество Николы в семейных преданиях уже не сохранилось, так что достоверная генеалогия нашего рода прослеживается примерно до конца XVIII– начала XIX веков.
Мой отец и его братья прозывались Кузьмичами, а нас с братом идентифицировали уже как Кузьмичей-Иванычей. Двоюродных братьев – соответственно, Кузьмичи-Григорьевичи и Кузьмичи-Васильевичи. Но это только в родных местах, где нас уже и нет. А в новых наших местах обитания все мы просто Вотяковы. До родовых различий никому уже дела нет. Вот такая вырисовывается картина только с основными носителями фамилии, не говоря уже о хитроумных женских ответвлениях, проследить которые еще труднее.
Тем не менее, благодаря этим сведениям, сохраненным моим покойным отцом, мне удалось узнать, что наши Шамановские соседи Перетолчины являются еще и нашими довольно близкими родственниками по материнской линии и относятся к роду Назаровых. Как оказалось, к Вотяковым-Назаровым относится и семья Московских, с чьим летописцем из Калининграда меня свели совпадения в наших семейных деревах. И даже старый мой друг и одноклассник Вовка Федоров, по уличному Парфенов, оказался почти что родственником! Потому что его прадед, тот самый дед Парфен Вотяков, знаменитый наш герой Японской войны, оказался из Николиных-Михайлиных-Гаврилиных. Попасть в родственники им не удалось только потому, что он был не отцом, а отчимом Вовкиной бабки. Вот такие дела.
Но вернемся к предполагаемому патриарху, пашенному Ивашке. Удмуртом, или настоящим вотяком, он, скорее всего, не был. Хотя – кто его знает, дело давнее. Известно, что имел он некоторое отношение к казачеству, потому что, как минимум, дважды, принимал участие в транспортных конвоях из Красноярского острога в Братский. Там он, в конце концов, и остался, получив за заслуги звание пашенного крестьянина и надел земли в селе Шаманово. В этом статусе он успел засветиться еще и в общественной жизни, попав в списки участников так называемого «Братского восстания» 1696 года. Впрочем, восстанием его представил тогдашний коррумпированный воевода, вскоре смещенный вызванной им же самим губернаторской комиссией. Следствие показало, что это был не бунт несознательной черни против государственной власти, а законное возмущение народа противозаконной деятельностью отдельного зарвавшегося чиновника. Лихоимец был справедливо наказан, а несправедливо обвиненные им сознательные граждане были реабилитированы и с миром отпущены по домам. А вы говорите – «Самодержавие!» Похоже, что и при царизме кое-какая справедливость все-таки существовала. Иногда.
Таким образом, для Вотяка «со товарищи» это происшествие окончилось вполне благополучно. Однако ничего другого, кроме того, что он остался жить в Шаманово, узнать о нем больше не удалось. Видимо больше не бунтовал, а жил себе тихо-мирно, плодился и размножался. Уверенно утверждать, что именно он явился прародителем всех наших Вотяковых – достаточно смело, потому что между ним и ближайшими к нему известными нам предками существует разрыв лет в сто, а то и больше. С другой стороны, упомянутый «список бунтовщиков» содержит множество знакомых фамилий, сохранившихся в наших краях именно с тех самых времен. Характерно, что многие из них, к тому же, четко ассоциируются с географией района. Так, например, Шумиловы, Бурнины и Погодаевы испокон веков и до нашего времени были братчанами, Большешаповы – большеокинцами, а Огородниковы и Ведерниковы – обитателями ангарских деревень. А уж Вотяковы, Сутырины, Храмцовы, Черемисины и Часовитины – фамилии, безусловно, шамановские. Интересно, что некоторые из известных ныне фамилий в списке приведены еще в их первоначальной форме, т.е. не в виде обозначения принадлежности к определенному роду, а в виде индивидуального прозвища конкретного лица, ставшего впоследствии основателем рода. Это, например, Бурня, ставший родоначальником Бурниных; Большая Шапка, прародитель Большешаповых и Вотяк, основатель рода Вотяковых. Похоже, что все эти ребята, жившие 300 лет назад, действительно были нашими предками. Так что отсутствие данных по одному веку из трех не такая уж фатальная потеря. Интерполируем!
Более подробные сведения о Вотяковых-Тимофеевых можно найти в отдельном моем исследовании, носящем название «Вотяковы из Шаманова», посвященном генеалогии моей родовы с середины 19-го века до наших дней.

2015-2018 гг.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 14.07.2019 Евгенй Вотяков
Свидетельство о публикации: izba-2019-2593578

Метки: Вотяков, Шаманово, Братск, детство,
Рубрика произведения: Проза -> Быль










1