Москва. Стромынка,32 (Четвертый курс)


- Вы играете в преферанс?- спросил Володя, принюхиваясь к нашему ужину.
Мы честно признались, что предпочитаем «ералаш» или «тысячу», а правил преферанса не знаем, хотя, конечно, неоднократно наблюдали за игрой.Слово за слово, и мы накормили соседа, а после ужина Володя принялся обучать нас игре.
- Будем играть в преферанс «Сочинка», на троих. Из колоды выбрасываются шестерки, раскладываем карты на троих по две карты, на втором круге – две карты в прикуп. Владимир тут же ловко раздал карты себе и нам с Таней. Остальные с интересом наблюдали.
- Всего десять взяток, так как тридцать карт. Начинается игра с борьбы за прикуп. Кто выиграл прикуп, тот и объявляет, какой будет игра: обязуется ли он взять шесть взяток, семь, восемь, девять или десять. Пики - самые слабые карты, затем идут трефы, бубны и червы. Торг начинается с «шесть пик», а следующий игрок может перебить торг, увеличив количество взяток или назвав более сильную масть.
Я почувствовала, что моя голова пошла кругом, и попросила перейти к практике. Володя улыбнулся и, согласительно кивнув, произнес:
- Шесть пик.
Следующий шаг должен быть моим, но я смотрела в карты как баран на новые ворота. Владимир пришел на помощь:
- У тебя карты не для игры, - туз червей, бубновый марьяж,- то есть король и дама, верные две взятки будут, в лучшем случае- три, но не больше. Пасуй.
Я с радостью пасовала. Татьяна решила тоже пасовать, и прикуп достался Володе.
Вова решил остановиться на игре «шесть пик», то есть он обязался взять шесть взяток при козыре «пики». Мы с Таней должны были вистовать, то есть взять на двоих оставшиеся четыре взятки.
Началась игра, и мы быстро сообразили, что должны «прорезывать» Володю-игрока, идя под него с маленькой карты чтобы «последняя рука» могла побить его карту более крупной. Мы разыграли карты. Володя взял свои шесть взяток, мы с Таней – по две.
- Ну и кто победил?- поинтересовалась Татьяна.
- Игра еще не сыграна. Играют до определенной «пули». Например - десять. Пока что у меня в пулю записывается два, столько дается за шестерную игру на пиках, а вы взяли по два виста, вам пишем по четыре. Но мои «два» по весомости, например, как два рубля, а ваши «четыре» - как четыре копейки. Владимир разлинеил лист бумаги на три трапеции, отчертил на каждой строки «гора», «пуля» ( у себя записал- 2), а ниже- висты ( у меня и Тани – висты на него).
- А «гора»?
- «Гора» была бы, если бы я недобрал свои взятки.
С трудом, медленно, но мы начинали вникать в правила. Хитрый Володя приходил к нашему ужину, а по осени мы готовили ужины постоянно, – каждую из нас посылали на овощную базу, и каждая возвращалась с трофеем в виде кочана капусты, так что мы волей-неволей вынуждены были тушить капусту с колбасой или без нее.
Владимир был младше нас и курсом и годами, и отношение к нему сложилось братско -сестринское, романтических чувств ни у кого не возникло. Только практичные чувства - мы его подкармливали, он нас обучал преферансу. Вскоре игра захватила нас с головой. Каждый вечер после ужина мы кидались к картам. Наиболее рьяными игроками стали Таня, я и Оля. В этот год Оля жила уже с нами в одной комнате.

Мы снова заселились в комнату, выходящую окнами на улицу Стромынку, но уже не в девятиместную, а в семиместную, почти тем же составом,нас только покинули две девочки из Средней Азии, якутка сбежала от нас еще в прошлом году, а через некоторое время к нам подселили третьекурсницу Тому. Мы играли, естественно, не на деньги, а - чтобы подстегнуть азарт - на перфокарты, потому что перфокарт после лабораторных работ у нас было вдоволь.
Однажды мы играли уже несколько часов подряд, далеко за полночь. Я протянула руку взять прикуп и, не переворачивая его, ясно увидела внутренним зрением содержание этих двух карт, а открыв, убедилась в своем видении. Больше никогда со мной ничего подобного не происходило, но с тех пор, при всем своем скептицизме, я склонна полагать, что при определенных эмоционально-напряженных состояниях могут проявляться парапсихологические явления.
Как всякое сумасшествие, увлечение преферансом, пройдя через пик пристрастия, со временем перешло в вялотекущую стадию, и мы, продолжая играть время от времени, вернулись к другим житейским радостям.

…Я с нетерпением ждала приезда Алексея после летних каникул.
Лешка влетел к нам в комнату, стремительный и уже навеселе, и крикнул мне и сидящей за столом Таньке:
- Девчонки! Как я рад снова вас видеть!Хотите выпить за встречу?!!
Мы с готовностью согласились.
- Тогда гоните по три рубля.
Его слова нас покоробили, но мы покорно сдали деньги.
Лешин сосед Сергей сбегал за выпивкой, и мы расположились в комнате ребят. После нескольких рюмок и первого оживления, мы с Танькой обнаружили, что ребята-то уже изрядно пьяны.
Купленные на наши деньги бутылки были дополнительными и явно лишними, а парни слово за слово неожиданно стали ссориться. Ругались они маловразумительно, но энергично, а потом вскочили со стульев и стали пихать друг друга кулаками. Оба неустойчиво стояли на ногах, временами ища опору в шкафе и спинках кроватей, но это только еще больше распаляло драчунов.
Вскоре они уже крушили все на своем пути и изрядно матерились. Дело приняло неприятный оборот, и мы с Татьяной бочком-бочком выскользнули в коридор.
- Ну и что это было?- мы в замешательстве посмотрели друг на друга.
- Как минимум - нас развели на выпивку,- резонно заметила подруга.
- Из-за чего же они ругались?- мне не давала покоя тема ссоры.
- Мало ли поводов у двух придурков? Во всяком случае - не из-за нас,- хмыкнула Танька.- Или – из-за тебя? Ты все так же неровно дышишь к Лешке?
- Теперь уже нет!!!- я понемногу начинала «закипать» и мысленно уже вычеркивала Алексея из «списка живых».
На следующий день Леша подловил меня у двери нашей комнаты и принялся извиняться. Включив все свое обаяние, он твердил о случайности произошедшего, смотрел на меня своим особым манящим взором и взывал к моему великодушию.
Пьяные разборки в общежитии, конечно, не были для меня в новинку, но раньше это касалось чужих, посторонних парней, которым я тут же мысленно ставила на лбу штамп «СМ» («спинномозговой»), но сейчас, выбирая взглядом строгого судьи место на его лбу, я колебалась.
Вдруг я вспомнила про три рубля, содранные с меня на вчерашнюю выпивку, и обида разгорелась во мне с новой силой. Я рявкнула на Алексея и скрылась в своей комнате. Еще пару раз Лешка пытался заговорить со мной в коридоре, но я проходила с гордым видом, стараясь его не замечать. В результате я добилась того, что Алексей перестал со мной здороваться, и почти три месяца мыс ним не разговаривали…

…Кто-то из девчонок где-то «достал» набор специй, включая гвоздику (а в эпоху всеобщего дефицита специи можно было только достать). Мы не очень представляли, что же с ними делать, и неугомонная Татьяна предложила сварить глинтвейн. Как его варить, никто не знал, но Таня стала колдовать над пропорциями специй и красного вина, предлагая разные варианты. Мы смиренно испытывали на себе результаты ее опытов.
Надо сказать, когда Таня загоралась идеей, перечить ей было трудно. Помню, как-то в начале лета Татьяна убедила нас собирать грибы дождевики в парке Сокольники, утверждая, что жареные дождевики похожи на молодую свинину. Я съела свою порцию под напором ее агитации. Вкуса не помню. Но - выжила.
В результате Танькиных манипуляций получился очень приличный горячительный напиток, и мы стали частенько его готовить. Сторожить чайник, в котором варился глинтвейн, на кухню мы отправляли самую тихую и застенчивую из нас – Наденьку (Наденька была тувинкой, и у нее было очень звучное отчество – Надежда Дамдын-ооловна).
На глинтвейн к нам часто забегали соседи, а иногда и просто случайные люди. Как-то раз в нашу комнату забрели двое парней просто шедшие по коридору, мы угостили их, налив по стаканчику из традиционного чайника.
Немного поболтав с нами, парни ушли, а мы решили пить чай.
-Наденька, где чайник?
Наденька наклонилась, пытаясь найти чайнику ножки стола рядом со своим стулом.
- Я его принесла и поставила здесь! Рядом с парнями!
Мы осмотрели весь пол под столом, а также, на всякий случай, близлежащие тумбочки. Чайника нигде не было.
- А не сперли ли его эти двое?- осенила кого-то логичная мысль.
Мы посмотрели друг на друга и захохотали: похоже, парни охотились за нашим глинтвейном. Но они не знали, что у нас в хозяйстве было ДВА чайника, и они утащили кипяток для чая. Мы представили, как они нашли укромный уголок в общаге, и первый из них сделал из носика чайника полный глоток пусть не крутого, но все-таки кипятка. Конечно же, нам стало их очень-очень жалко…

Осенью мы с Наташей снова попытались устроиться уборщицами во МХАТ, но наше место было занято, и нам предложили убирать после спектакля зрительный зал. Однако прежний азарт работы уже угас, и мы отказались. Зато Таня сумела выйти на перекупщика билетов в Театр Драмы и Комедии на Таганке, и мы с ней стали активно посещать представления самого скандального театра Москвы.
По большому счету Система Станиславского отдыхала, когда играли актеры Таганки. Спектакли брали пафосом, криком, взрывными эмоциями, да собственно самые известные представления и нельзя было назвать спектаклями как таковыми.
Это были манифесты, как, например, «Антимиры» по произведениям Андрея Вознесенского. Поэтический посыл, эмоционально звучавший в шестидесятые годы у памятника Владимиру Маяковскому, в семидесятые столь же страстно звучал в стенах Театра на Таганке:
Антимиры
Живет у нас сосед Букашкин,
в кальсонах цвета промокашки.
Но, как воздушные шары,
над ним горят
Антимиры!
И в них магический, как демон,
Вселенной правит, возлежит
Антибукашкин, академик
и щупает Лоллобриджид.
………………………………
Мой кот, как радиоприемник,
зеленым глазом ловит мир.

Из этого же спектакля у меня в памяти еще«зацепились» два созвучных стихотворения: «Бьют женщину» и «Бьет женщина»:
Бьют женщину
Бьют женщину……………
……………….Так бьют рабынь.
Она в заплаканной красе
срывает ручку как рубильник,
выбрасываясь
на шоссе!
…………………………….
...Она как озеро лежала,
стояли очи как вода,
и не ему принадлежала
как просека или звезда….

Следующее за ним стихотворение «Бьет женщина» исполняла актриса Театра на Таганке Зинаида Славина. Некрасивая, нескладная, с неженской фигурой и пронзительным голосом Славина была заслуженной примой театра. Она не «исполняла», эта Пассионария, она неистовствовала, она яростно хлестала словами всех сидящих в зале мужчин, да так, что зрители поневоле вжимали головы в плечи:

Бьет женщина

В чьем ресторане, в чьей стране — не вспомнишь
но в полночь
есть шесть мужчин, есть стол, есть Новый год,
и женщина разгневанная — бьет!
…………………………………………
Уже давно ее уволокли.
Но в трубах джаза, посредине зала,
но в виде запотевшего овала,
как богоматерь, зеркало стояло
в следах от губ, и слезы в нем текли...

Спектакль «Павшие и живые» был сродни «Антимирам», - тоже созданный на основе стихов, но стихов особых, военных; их авторы - кто выжил, кто пал на полях сражений.На сцене без каких-либо декораций актеры в обычных костюмах читали стихотворения Михаила Светлова, Николая Асеева, Александра Твардовского, Павла Когана Давида Самойлова и других.
Задушевный монолог сменялся страстным обнаженным нервом, между стихами звучали песни-зонги или разыгрывались сцены-пантомимы.
Мне запомнился Владимир Высоцкий в яростной карикатуре на Гитлера, неистовый, брыжжущий слюной, а позже вышедший с песней-зонгом «Десять ворчунов» (слова приписываются Бертольду Брехту).

Десять ворчунов

Есть чудаки везде ведь!
Собралось десять ворчунов, -
Один сказал, что Геббельс врет,
И их осталось девять.
……………………………….
Ворчун вот эту песню спел,
Его могли повесить!
Но лишь отправили в Дахау, -
Там встретились все десять!

И снова мы попали на стихотворный спектакль – на этот раз по поэме Сергея Есенина «Пугачев». Опять минимум декораций. На сцене деревянный помост, поставленный под углом тридцать градусов. Могучий, мощный Пугачев – артист Виталий Шаповалов. Но зрители ждут выхода Хлопуши- Владимира Высоцкого. И вот ОН, по пояс раздетый, со вздутыми жилами на шее, бросающийся на веревки и цепи сцены, хрипит знаменитое: «Проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!».

Х л о п у ш а

Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
……………………………………

Самым зрелищным из представлений, которые мне удалось повидать на Таганке, был спектакль «Десять дней, которые потрясли мир», поставленный по книге Джона Рида, американского журналиста-публициста, видевшего Октябрьский Переворот (Великую Октябрьскую социалистическую революцию), в 1920 году умершего от тифа в Москве и похороненного в Кремлевской стене.
Уже на входе в театр зрителей встречали революционные солдаты, которые накалывали оторванный контроль от билета на штыки своих ружей.
В фойе среди зрителей ходили революционные матросы и под гармошку пели революционные песни. На «моем» спектакле частушки пел Виталий Шаповалов, хотя бывали вечера, когда среди зрителей распевали песенки Валерий Золотухин и Владимир Высоцкий.
На сцене - занавес-ширма, за которой разыгрывают пантомимы солдаты, проститутки, жители мятежного Питера. Спектакль состоял из отдельных сценок, исполняемых разными участниками революционных событий, известными и безымянными. Среди шума, экспрессии и пафоса действия особенно выделялся Владимир Высоцкий, ярко и темпераментно сыгравший Керенского.
Однажды на Таганке я попала на действо, которое нельзя было назвать спектаклем даже «в таганском» смысле. Представление«Работа есть работа» состояло из сценок, в которых два мима изображали разные житейские ситуации, поясняемые одновременно выносимым плакатом. Например, выносился плакат «пламя», из суфлерской будки давался свет и ветер, и мимы с помощью красного полотна изображали трепещущийся огонь.
«Гвоздем» шоу была сценка «собрание», этакая фига в кармане по тем временам: мимы изображали сидящих на собрании людей, все больше клюющих носами, наконец, засыпавшими, но внезапно мимы выбрасывали правую руку вверх, т.е. голосовали. Снова засыпали, а потом начинали неистово хлопать, и вся публика хлопала с ними, узнавая реалии своей общественно-политической жизни…
Спектакль шел без единого слова, только под конец представления выходил певец и пел песню Булата Окуджавы, ставшую позже популярной, благодаря фильму «Ключ без права передачи»:
Давайте восклицать,
Друг другом восхищаться,
Высокопарных слов
Не надо опасаться.
Давайте говорить
Друг другу комплименты -
Ведь это всё любви
Счастливые моменты.
………………………….

Справедливости ради надо сказать, что в Театре Драмы и Комедии на Таганке я видела и вполне «нормальный» спектакль, поставленный по пьесе Юрия Трифонова «Обмен». Реалистичный сюжет об обмене квартир – съезде матери с семьей сына. Наиболее колоритной была невестка Лена – инициатор объединения квартир, своими интригами и черствостью в конце концов погубившая свекровь. Ее темпераментно играла Инна Ульянова (Маргарита Павловна из культового фильма «Покровские ворота»). Спектакль был добротный и живой, но какой-то «сумасшествинки», «инаковости» остальных постановок Таганки ему не хватало…
Я не сумела попасть на знаменитый спектакль Таганки «Гамлет» с Владимиром Высоцким в главной роли, но мне удалось увидеть постановку, с которой Таганка началась: «Добрый человек из Сезуана». Пьеса Бертольда Брехта. Постановка Юрия Любимова.
Сюжет этой притчи таков: спустившиеся на землю боги пытаются найти хоть одного доброго человека, и им оказалась Шен Те, проститутка из Сезуана. За доброту ее одаривают табачной лавкой, то есть собственностью, и теперь чем больше она делает другим людям добра, тем больше на нее сваливается бед. Когда табачная лавка оказывается под угрозой разорения, Шен Те, не умеющая отказывать людям, придумывает себе двоюродного брата – жесткого и расчетливого Шуи Та, который притесняет должников и спасает лавку.
Обе роли играла Зинаида Славина, переходя из угловато-неловкой Шен Те в печатающего шаг непреклонного Шуи Та, меняя голосовые модуляции от мягко-женских до свинцово-жестких. Владимир Высоцкий играл безработного летчика Янг Суна, возлюбленного героини, предающего ее. Мне Высоцкий показался ближе в экспрессивных ролях Керенского, Гитлера и Хлопуши, чем в лирической роли Янг Суна…
В семидесятые годы Театр Драмы и Комедии на Таганке проживал свои лучшие творческие годы. Но в 1980 году умирает Высоцкий. Позже Юрий Любимов, главный режиссер Таганки, уехал за границу, что осложнило жизнь труппы, позже началась Перестройка, во многом лишившая театр «своей темы», возврат Любимова, деление театра на две труппы, конфликты с главным режиссером, уход Любимова из театра, смерть Золотухина.
Не знаю, какая творческая жизнь у театра сейчас.

А в моей памяти возникает Таганская площадь середины семидесятых с улицами-лучами, расходящимися в разные стороны. На углу одной из таких улиц стоит Театр Драмы и Комедии. Напротив, на другом луче - универмаг детских товаров «Звездочка». В другой части площади – церковь. Вдали, на возвышенности, другая «Таганка» -тюрьма. А внизу, под площадью в туннеле шумит Садовое кольцо…
Если ехать с Таганской площади по Таганской улице пять минут до Абельмановской Заставы, свернуть вправо, доехать до метро «Пролетарская», там еще немного попетлять, то можно добраться до ДК ГПЗ (Дворец культуры государственного подшипникового завода). В студенческие годы я ходила туда смотреть авторское кино по киноабонементу. В память больше всего врезался фильм «Зеркало» режиссера Андрея Тарковского.
Необычная, сложная кинокартина, показанная от лица человека, стоящего за кинокамерой (голос Иннокентия Смоктуновского), к которому (то есть к каждому из нас) обращаются остальные герои, прежде всего мать и жена главного героя, которых играла Маргарита Терехова.
Через много лет ДК ГПЗ - скромное здание советской постройки - трагически прославилось как « ДК на Дубровке», когда террористы захватили в заложники зрителей мюзикла «Норд-Ост».
Три дня люди мучились и гибли в том самом уютном зале, в котором мы когда-то смотрели «Зеркало», кто – пытаясь понять сюжет фильма, кто - потихоньку подремывая в темноте…

… Моим «домашним» районом были Сокольники.
Выныриваешь из метро, перебегаешь на другую сторону Русаковской улицы, и несешься в троллейбусе мимо «аквариума» парикмахерской, спортивной школы имени братьев Знаменских, ДК имени Русакова, комплекса Остроумовской больницы… Русаковская улица перетекает в Стромынку, и вот уже – остановка «Депо имени Русакова» под окнами родной общаги…
В этот год окна нашей комнаты «смотрели» на Стромынку, а длинный коридор через три двери заканчивался тупиком с окном, выходящим во внутренний дворик.
Как-то раз мы привычно сидели на его подоконнике. Было уже за полночь, но нам не хотелось спать. Светка и Катька из соседней комнаты курили, а мы с Танькой скандировали по памяти «Стихи о советском паспорте» Владимира Маяковского. Такое на нас частенько нападало после «принятого» портвейна:
- Берут - как гидру…
- Берут - как ежа!
- Как бритву обоюдоострую!

И тут мы увидели идущего по коридору Алексея.
Лешка снова жил в комнате напротив нашей, и мы регулярно сталкивались с ним в коридоре. После ссоры в сентябре мы уже три месяца не разговаривали, и это все больше и больше меня мучило.
Голова моя была забита мыслями о «каком-нибудь Подходящем Москвиче», сердце желало просто «Подходящего Парня», плотская любовь меня еще не распаляла, и я не мечтала о «Горячем Любовнике», а единственный человек, от взгляда на которого у меня начиналось томление под лопатками – это был Совершенно Неподходящий сосед Алексей.
Выходя за порог общежития, я тут же о нем забывала, но когда я находилась в общаге, каждая моя клеточка невольно поляризовалась, и я безошибочно могла определить, когда он подходит к своей двери.
Алексей поцеловался с Катькой и Светкой, своими одногруппницами, кивнул нам с Танькой, и, присев на корточки, закурил.
Судя по всему, он был очень не в духе.
- Проблем мелких, но много?- осведомилась Светка.
Лешка тяжело вздохнул.
- Тебе б пора остепениться,- подала реплику Катька.
Он обреченно кивнул головой.
Тут встряла я,все еще находясь под хмельными парами, и запела дурашливым голосом:
- Женись ты, Алешка, на моей Фае, она тебя любит, я точно знаю…
Лешка резво подскочил ко мне:
- Постой, постой. Что за песня? Что за Фая?
Он уселся на подоконник рядом со мной, обняв, чтобы не упасть, и потребовал:
- Ну, рассказывай о ней, что там дальше.
Алексей смотрел на меня своим лукавым «лисьим» прищуром, а по моим плечам уже поползло тепло от его руки. Я сидела, хмельная и размягченная, и лепетала, что всю песню я не знаю, вот только помню, что в конце Алешка отвечает, что лучше «пойду в общежитие старое наше и буду целоваться со Смирновой Наташей».
Лешка стал шутливо уточнять, что это за Наташа. Настроение его явно улучшилось, и мы немного поболтали.
Он крепко держал меня за плечи, глядя прямо в глаза, и я впервые увидела заинтересованный взгляд охотника...
Следующий день выдался сложным. Мне пришлось крутиться, как белке в колесе, сдавая курсовую работу, а вечером, когда соседки уже улеглись спать, я с толстым конспектом расположилась в коридоре на стуле и принялась зубрить, готовясь к сложному семинару.
Где-то в двенадцатом часу ночи соседская дверь открылась, и появился потягивающийся Леша. Похоже, он выспался и не знал, чем заняться. Алексей несколько раз прошелся по коридору мимо меня. Я, как примерная школьница, пыталась вчитываться в страницы.
Наконец, он остановился возле моего стула, и я поневоле подняла глаза.
- Пошли,- коротко сказал Леша.
Я покорно швырнула конспект на стул и пошла, завороженная его взглядом.
Мы брели, обнявшись, по нашему коридору. Леша держал меня по-хозяйски, и я все больше впадала в нирвану от одного его прикосновения. Дойдя до конца нашего коридора, мы свернули в другой блок, идущий параллельно улице Матросская Тишина.
В конце коридора мы уперлись в окно, выходящее на психушку. Все происходящее мне казалось немного сумасшедшим домом.
Леша сел на подоконник, посадил меня к себе на колени и начал целовать.
Невероятная химия совместимости превратила обыкновенную человеческую слюну в сладчайший мед, я упивалась этими поцелуями, удивляясь, как вкусен его рот, как невероятны мои ощущения. Запах его кожи был дурманяще-терпким, его руки, будоражащие мое тело, возбуждали ликование в каждой моей клеточке. Со мной ли все это происходило?
Я потеряла счет времени, но вот он оторвался от меня, вздохнул, и пояснил:
- Завтра рано вставать. Пора нам уже и по домам.
Мы вернулись длинными коридорами, также в обнимку, к своим комнатам. Мой конспект по-прежнему сиротливо лежал на стуле.
Быстро попрощавшись, я нырнула в свою комнату. Заснула я мгновенно, и во сне Леша все нес и нес меня куда-то на руках…

Я ждала какого-то продолжения, но Алексей все также приветливо со мной здоровался, обнимая при встрече, но тут же проходил мимо.
Прошло несколько дней, и Леша как-то остановил меня в коридоре:
- Пошли к нам пить чай, Светка принесла вкусное печенье.
Света была женой его соседа Андрея, у пары уже был сын, отправленный к бабушкам-дедушкам. Только семейных студентов-иностранцев селили вместе, поэтому Светлана жила в другой комнате, но частенько забегала к мужу.
Меня в качестве Лешиной подружки Света встретила с удивлением, но, видимо привыкнув к разнообразию вкуса Алексея, от комментариев воздержалась и с радушием хозяйки принялась угощать чаем и печеньем. Мы поболтали,и с тех пор оба – и Андрей, и Светлана стали здороваться со мной при встрече, как со своей личной знакомой.
Алексей не баловал меня вниманием, и никогда не договаривался о будущих встречах. Я понимала, что нас нельзя назвать парой. Голова моя шла кругом от напряжения, и прождав его два-три дня, я объявляла себе, что «вот в общем-то и все».
Но он вызывал меня из комнаты, и я бежала сломя голову.
Оставаясь наедине в его комнате, мы принимались бешено целоваться, но, как только Алексей начинал раздвигать границы нашего общения, я вспоминала, что он - бабник, что наши странные отношения нельзя назвать нормальным романом двух влюбленных, и я пресекала его дальнейшие поползновения. Сама я, будучи девушкой, останавливалась легко, но, конечно же, играла с огнем, тормозя возбужденного двадцатипятилетнего мужчину.
Впрочем, Алексея это только добродушно забавляло: нет так нет. Возможно, в таких «незаконченных» отношениях он находил какую-то новизну.
Нацеловавшись вволю, лежа в кровати, мы принимались болтать. Я слушала его рассказы о жизни в Норильске, о службе в армии, работе осветителем на киностудии. О его разведенных родителях – матери, живущей в Башкирии, и отце, живущем в Звенигороде. О его сестре.
Я была его аудиторией, а он, распаляясь, мечтал, как будет заниматься промышленной эстетикой.
Понемногу я сама начала склоняться к тому, что надо бы мне, пожалуй, ему уступить. Не то, чтобы во мне взыграл бешеный темперамент, скорее это можно было сравнить с желанием довести эксперимент до конца…
Меня влекло в новую взрослую жизнь любопытство. У моих подружек к этому времени уже был свой женский опыт.
Единственное, что меня останавливало, это то, что Алексей ни разу не сказал мне ни одного ласкового, любовного слова. Он не соблазнял меня, не дурил голову и не давал мне хотя бы обмануться. Мне становилось обидно, и я тянула с решительным шагом.

В тот день я пришла к ребятам за стаканами, а Алексей утирался полотенцем,только что вернувшись из «умывальника». Он кинулся ко мне с самой счастливой улыбкой:
- Боже мой, как хорошо, что ты пришла!
В нем не было ни позерства, ни лукавства – сплошная искренность. Алешка крепко обнял меня и запричитал:
- Господи, как хорошо все-таки жить! Разгружаем на практике вагон: грязь, слякоть, холод. А я думаю: приду в общежитие, а там есть ты - как хорошо!
Я вглядывалась в его счастливое лицо, радовалась добрым словам и прикидывала, что по всем параметрам, пожалуй, подойдет ночь на 31 декабря…
… Мы выпили шампанского и сели на кровать. Ребят в комнате не было.
«Сейчас я отвечу на его поцелуй особенно страстно, ну и тогда …»,- подумала я.
Но Алексей не торопился с поцелуями. Он тяжело вздохнул и сказал:
- Знаешь, я скоро женюсь…
- Ну что ж, поздравляю,- машинально ответила я, еще до конца не осознавая информацию. Я-то, настроенная на «первую ночь», была сосредоточена на своей решимости, немного ее пугаясь. Мысли мои путались. Так что же, теперь придется все отменить?
Леша расценил мое молчание по-своему:
- Но ведь я говорил тебе о том, что у меня есть женщина!
- Когда?- тупо удивилась я.
- В первый же вечер, когда мы с тобой целовались на окне.
Может он это и говорил. Что я тогда вообще слышала и ощущала кроме его медовых поцелуев?!!
Я понимала, что не смогу сейчас копаться в своих чувствах - сразу же расплачусь, поэтому, как только мы прилегли на кровать, я начала информационный допрос:
- Она москвичка?
- Да.
- Как зовут?
- Лида.
- Сколько комнат в квартире?
Лешка немного разозлился:
- Это неважно, мы будем жить на квартире.
- Отчего это?
- У нее слишком разумная мать. Еще в квартире живет брат…мм…с отклонениями.
- Она из института?
- Нет, она работает и заочно учится в Горьком.
- Ты ее любишь?
- Да. Она имеет боевой характер, за словом в карман не полезет.
- Сколько ей лет?
- 28. Обещает, что у нас года три не будет детей, - добавил он, чем почему-то привел меня в ужас. Мне стало немного жаль неведомую Лиду.
Я была готова оправдать его во всем. Скоро ожидается окончательное распределение, ехать к матери в Башкирию он не собирается, а отца в Звенигороде он может посещать только наездами.
Я пыталась примириться с новыми обстоятельствами, но свой проект «сегодня довести все до конца» я похоронила окончательно.
Леша успокаивающе поглаживал меня по плечу и руке. «Может это вообще наша последняя ночь?!!- мелькнула отчаянная мысль.- Как же я буду без его рук и поцелуев?».
Я вдруг вспомнила, как Маринка, моя товарка по практике, хвасталась когда-то, что ей больше всего нравились поцелуи ее парня под лопатку.
Я шепнула Леше на ухо:
- Знаешь что…
- Что?
- Поцелуй меня под лопатку.
Алексей заинтересованно хмыкнул, перевернул меня на живот и, стянув с моих плеч комбинашку, стал нежно целовать под лопатку.
Я закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Было тепло и приятно, но особого экстаза поцелуи у меня не вызвали. Леша потянулся к другой лопатке,слегка придавив меня своим телом. На секунду я почувствовала восторг от близости его тела, от его веса, от чувства защищенности в его объятиях, и невольно глубоко вздохнула.
- Ну как?
- Хорошо.
Лешка все же вернулся к проверенным поцелуям в губы. Когда мы отдышались, я прошептала ему на ухо:
- Мы завтра компанией идем встречать Новый год на Красную площадь. Пойдем с нами?
- Не могу.
- Будешь встречать с ней?
- Нет. Она уехала на сессию в Горький. Буду встречать у отца в Звенигороде.
- А мне надо еще поискать шампанское на встречу.
- Я видел его на рынке на Красносельской. Завтра вместе съездим.
Утром, купив шампанского, мы распрощались у метро «Красносельская», пожелав друг другу счастливого Нового года. Леша торопился, ему надо было договориться с рестораном «Варшава» по поводу какого-то банкета. Лишь много позже я поняла, что торжество - это его собственная свадьба.
Он никогда меня не обманывал, лишь иногда говорил: «Ну, в это тебя посвящать, пожалуй, не надо». И я не требовала, потому что чувствовала, что он откровенен со мной настолько, насколько может.
А в этот раз про ресторан он впервые сказал прямую неправду, но кому нужна эта «правда» накануне Нового года?

Нашей компании давно пришла идея провести Новогоднюю ночь у Кремля под курантами.
В двадцать два ноль-ноль 31 декабря 1976 года мы оказались на Красной площади. Ни металлоискателей, ни заграждений в то время в помине не было, на Красной площади ликовала огромная толпа, только к могилам советских деятелей позади Мавзолея допуск был закрыт.
Сначала мы бродили по площади, изображая броуновское движение, в поисках знакомых. Незнакомые компании нам кивали, предлагая выпить с ними за уходящий год.
И вот, наконец, раздались предварительные переливы курантов. Ребята стали открывать бутылки шампанского, а я – спешно прикидывать, чего же мне пожелать под бой часов.
«Я хочу…Боже мой, чего же я по-настоящему хочу?!!» - путалась я в пожеланиях.
Оказалось, что ровно двенадцати часам соответствует первый, а не двенадцатый удар.
-Ура!- закричали все на двенадцатом ударе. Вся толпа сразу стала родной, и после первого бокала начала брататься. Мы смеялись, водили хороводы, пели и дурачились.
Допив шампанское и разрядив бушующую энергию, мы огромной толпой направились к метро «Проспект Маркса» (Охотный Ряд). Обычно людской поток нырял в подземный переход под Площадью 50-летия Октября (Манежной площадью), но в Новогоднюю ночь все было дозволено, милиционер-гаишник взмахом жезла остановил поток машин, и веселая раскованная публика пошла поверху площади.
Меня поразило, что так много машин оказалось в пути в это «священное время», когда каждый уже должен был добраться до вожделенной гавани и отмечать встречу Нового года в кругу родных, друзей или знакомых.
Водители гудками поздравляли нас, переходящих площадь, и этим приобщались к нашему веселью.
Мы «нырнули» в метро, Танька озорно показала контролерше проездной за декабрь, но сегодня все прощалось. Домой мы вернулись аккурат к «Мелодиям и ритмам зарубежной эстрады», которые показывали глубокой ночью только два раза в году – на Новый год и на Пасху (чтобы молодежь не бегала на Всеношную).
Благодаря тому, что наша соседка Маринка в общежитском студсовете заведовала проверкой чистоты в комнатах, один из переходящих призов за чистоту-телевизор - постоянно находился у нас…

Праздники прошли, прошло хорошее настроение. Я ходила притихшая и несчастная, но в душе сама себе признавалась, что моя история, не дошедшая до великих страстей, оставила на память только легкую грусть, а не разбитое сердце…
- А ты чего сегодня не гуляешь с Лешкой?- мимоходом спросила соседка Оля.- Он все слоняется по коридору.
Я выдохнула:
- Ах, если бы я сама это знала!
Но я уже решила проявить определенную твердость, и когда Алексей позвал меня в их комнату на застолье, я отказалась.
Алешка был уже весьма «навеселе», он тянул и тянул меня с собой. В конце концов я сказала голосом строгой учительницы:
- Все, что я могу - это немного тебя «проветрить». Надень пальто, и мы погуляем по дворику. Может, ты протрезвеешь.
Мы спустились вниз, Лешка немного протрезвел, но был в состоянии опьяняющей эйфории, радовался жизни и моему существованию.
Он наговорил мне кучу нежных слов, и, когда я понемногу «поплыла» от них, Леша притих и, крепко сжимая меня в объятиях, запинаясь, признался:
- Знаешь, 29 января мне исполнится 26 лет… В этот день я женюсь.
Его женитьба маячила где-то в отдаленности, а тут - определенная дата и такая близкая, ведь сегодня уже 13 января.
- Значит 29-го, - я повторила.- И когда я вернусь с каникул, ты будешь уже женат. Но ведь она тебя любит, правда?
Мне почему-то было важно, что я отдаю Лешу в «хорошие руки».
Алексей подтвердил, что она его любит, и зачем-то стал рассказывать, что Лида приедет из Горького прямо к свадьбе, а сейчас на него свалилось столько забот: и дворец регистраций, и ресторан.
Мне сразу же стало холодно, я вырвалась от него и побежала в подъезд.
Алексей догнал меня на лестнице, и мы долго стояли на площадке, и он шептал, что он любит ее, но и я ему очень нравлюсь, что он с ней давно, и ему уже надо определиться в жизни, а тут появилась я, и все стало так тревожно и непонятно.
Я слушала эти запоздалые признания и по тону его голоса ощущала, что Алексей сейчас искренен. Я смотрела на своего незадачливого Лиса и чувствовала, что он невольно все же немножко ко мне приручился…

…Наша соседка Ленка давно звала нас с Татьяной к себе в гости. Лена временно ушла из общежития на съемную квартиру. Ее муж Сергей взял в институте академический отпуск (ох, боюсь, тут не обошлось без экзаменационного хвоста), переехал в Москву, и супруги зажили общим домом.
Сдав очередной экзамен, мы с Танькой приехали к Лене, и, пока Сергей был на работе, устроили небольшой «девичник».
После третьей рюмки Лена спросила, как у меня дела с Алексеем.
Мы были уже в изрядном подпитии, и я была склонна к откровенности.
- Да, наверно, уже никак. То есть точно никаких дел уже не будет – он 29 января женится.
Тут я вспомнила, что обещала Алексею никому пока о свадьбе не говорить.
Подружки сразу же поклялись не распространяться об этом.
Ленка стала осторожно уточнять:
- Ну и как ты сейчас себя чувствуешь?
Я задумалась, подбирая слова, соответствующие моим ощущениям:
- В сущности все кончается наилучшим образом. Ничего путного у нас с ним все равно не получилось бы… А так – рубим хвост собаке одним ударом… Но я ни о чем не жалею. Мне с ним было очень хорошо. И даже в чем-то утешает, что я ему до конца не далась. Получается, что в чем-то мы играли и по моим правилам… Ну что ж, я прошла через «хорошие руки», и теперь уверенней буду чувствовать себя с парнями…
Девчонки согласились, что полученный опыт несомненно мне пойдет на пользу.
Четвертая-пятая рюмки были явно лишними - теперь уже Ленку потянуло на откровенности:
- Я вижу, что ты сейчас все понимаешь как надо и отреагируешь нормально… В прошлом году я бы этого тебе не сказала… Ну так вот, я прошлой весной жила с Алексеем…
Она стала рассказывать подробнее. Мне не было больно, но немного неприятно.
Танька тоже стала вспоминать, как Алексей перед лагерями напился и лез к ней.
Я вспомнила нежные Алешкины слова и его сладкие губы. Ну, нет, у меня все было совсем, совсем не так, как у моих подружек!!!
- А тебе нравились его поцелуи?- спросила я у Ленки, вспоминая свою невероятную химию ощущений.
- Ничего в них особенного не было. И любовник он так себе… И вообще, у него…
Тут я заверещала, не дослушав:
- Я не хочу ничего больше знать!!!
И мои подружки примолкли в уважении к моим чувствам…

Я готовилась к последнему экзамену, когда Лешка вызвал меня в коридор.
- Хочешь выпить?
Я была порядком сердита и съязвила:
- За чей счет?
Он успокоил, что за его, и повел в свою комнату, где мы: Леша, Андрей и я уселись за столом, а Света, жена Андрея, хлопотала вокруг нас. Она смотрела на меня по-доброму и немного сочувственно. Оба - и Андрей, и Света занимали меня разговорами и веселили, как могли. Андрей даже несколько «перебарщивал». Как только Света выходила из комнаты, он слащаво сюсюкал нам с Алексеем:
- Ну, поцелуйтесь, я отвернусь.
Я знала, что они оба приглашены на Алешкину свадьбу, а Андрей еще и Лешин свидетель.
«Интересно, они знают, что я знаю про свадьбу? И что я знаю, что они знают?»
Мне нужно было уходить доучивать предмет к завтрашнему экзамену, и я потихоньку твердила Леше:
- Послезавтра утром я уезжаю. Завтра - наш последний вечер. Пожалуйста, никуда не уходи.
… Весь вечер я выбегала из своей комнаты, где мы с соседками отмечали мой отъезд. Алексея в общаге не было. Отчаянная мысль, что на этом все закончилось, сменялась на: «пусть закончится после каникул, но сегодня – еще мой день», грусть перетекала в веселость, а веселость опять в грусть…
Так я и легла спать, не дождавшись его. А проснулась от поцелуя.
Алексей сидел на кровати и нежно целовал меня в губы.
Охваченная теплой волной радости, я обнимала его и шептала: «Алешка, милый, как хорошо, что ты пришел!».
В темноте я вылезла из кровати, оделась, и мы пошли гулять. Мы наперебой говорили друг другу о том, о чем не успели досказать за все это время. Мы снова сидели у дальнего окна, выходящего на психушку. Леша сидел на урне, а я – у него на коленях. Мы страстно целовались – «как в последний раз». Видимо все во мне говорило, что я прощаюсь навсегда, и Леша решил меня утешить:
- Но каникулы скоро кончатся, и ты приедешь.
- Я-то приеду, - сказала я,- но ты…
- Мы еще увидимся,- пообещал он, и поцеловал меня…
И я поняла, что мы непременно должны увидеться!

… Приехав с каникул, первым делом я накинулась на подружек с вопросом, женился ли Алексей. Никто не мог мне сказать ничего вразумительного, лишь соседка Ольга, с присущей ей наблюдательностью, заметила, что « 29-го Лешка был в общежитии, как всегда вдрызг пьяный, так что, скорее всего, не женился, да и кто за него такого пойдет». Я кинулась в комнату ребят, наткнулась на совершенно трезвого Лешу, пытавшегося неловко меня обнять. Но мне прежде всего надо было прояснить ситуацию.
Я схватила его правую руку:
- Где твое кольцо?
Он неопределенно повел головой.
- Ты женился?
Та же реакция.
Я увернулась от поцелуев.
- Принеси свой паспорт.
В паспорте я не нашла ничего нового. Те же данные, та же фотография. И штампа нет.
- Почему ты не женился?
Алексей опять покрутил головой и вздохнул. Определенно, у него были тяжелые думы. Я задала третий, косвенный вопрос:
- Ты куда распределился?
- В ГВЦ.
То есть в Главный вычислительный центр ЦСУ СССР, находящийся в Москве. Понятно. Свадьба не отменена, а отложена, иначе его бы не распределили в Москву.
Леше нечего было мне сказать, и он стал целовать меня тут же за ширмой. Но…но… его поцелуи утратили свою магическую силу. Мне не было неприятно. Мне было…никак.
Я больше не чувствовала сладость его губ, того хмельного вкуса его сока, больше не было того восторга, что я испытывала раньше. Он больше не посылал мне свои флюиды? Или просто был безнадежно трезв, а раньше я принимала за сок поцелуев вкус португальского портвейна, которым в то время была полна Москва?..
…Хотя чары больше не действовали, я не смогла до конца «держать лицо» - мне было скучно и пусто без Леши, и я еще несколько раз приходила к нему в комнату, прямо объявляя, что пришла его проведать.
Алексей или откладывал свои дела, или посвящал меня в них. Был ли кто в комнате, или мы были одни, он больше не позволял себе в отношении меня ни вольности, ни нежности, и говорил со мной покровительственно-снисходительным тоном с легким подшучиванием, словно он обращался с маленькой девочкой. Он щадил мои чувства и держался на расстоянии…

…26-го февраля я выбежала на проходную общежития за газетами и наткнулась на Свету, жену Андрея – соседа Леши. Она несла букет отличных белых роз. Я кивнула ей, и меня словно что-то кольнуло в сердце. Я выскочила во двор. Внутри двора стояли две машины. Сегодня – суббота. Ну, конечно, все должно произойти сегодня. На лестнице я столкнулась с Андреем. Он неловко кивнул на мое: «Привет!». Я вспомнила, что утром, когда я в коридоре увидела Алексея и крикнула: «Здорово!», хлопнув его по плечу, он поежился, и вид у него был на редкость неуверенный.
В комнате была только Лена, переехавшая к нам на время, пока муж не вернется из Свердловска.
- Знаешь, Аленка, он сегодня женится.
Лена сразу поняла, о чем я говорю, и молча ждала, что я скажу дальше.
- Я видела сегодня Свету с цветами. Огромный букет. Она шла туда.
-Ты грустишь?
- Я? Нет,- я подсела к ней, - может быть немного грустно, что все кончилось именно так. А в принципе, я всегда желала такого конца.
Ленка собиралась к тетке, и я тоже решила уехать к московским родственникам, чтобы не ночевать одной. Остальные наши соседки также разбрелись на выходные кто куда.
Вечером следующего дня к нам впорхнула возмущенная Верочка из соседней комнаты:
- Подумать только! К нам пришли ребята, так Светка (Андреева жена) их выставила, у нее, видите ли, температура! Поставила нас перед ребятами в такое неудобное положение! Лежала бы себе смирно за своей ширмой, или к мужу ушла б! Разговоры ей наши мешают! Вчера со свадьбы в два часа ночи пришла, шумела – и ничего. Вы знаете, что Лешка женился?
Мы с Леной обе кивнули.
- Ну вот, вчера шумела, а сегодня потерпеть не может.
- Идите к нам, - предложила я,- мы с Ленкой в комнате только вдвоем. Ты не возражаешь?
Ленка не возражала.
Верочка радостно закудахтала и убежала.
Пока компания размещалась за нашим столом, я отправилась проведать Свету. Мне было интересно узнать, как там все происходило на свадьбе. Кроме того я вдруг ощутила прилив непонятных сил для того, чтобы утвердить, показать, что я не сломлена, меня это не тронуло, я все знала, все видела, я не обманута, черт побери!
У Светы в углу было темно, только из комнаты в него пробивался тусклый свет лампы.
- Кто это?- она поднялась на локтях.
- Это я, - я старалась смотреть сочувственно, впрочем вид у нее был очень болезненный, и мне стало ее действительно жалко.
- Ваши девчонки у нас,- объяснила я ей свое появление, - они сказали, что ты простудилась.
- Я принесла тебе мед и аспирин,- добавила я, помолчав.
Она поблагодарила и начала рассказывать, как вчера на свадьбе ее продуло.
- Сквозняки там были ужасные. Я хотела было уехать, но меня не пустили, особенно дядя ее…
- Это Лидин-то?- уточнила я, назвав имя невесты.
- Да. Как он танцевал, как танцевал! «Вы,- говорит,- Светочка – богиня!», будь я помоложе, увел бы вас, не поглядел бы на мужа».
- Свадьба в «Варшаве» была?- спросила я полувопросительно, полуутвердительно.
- Да. А у нее все родственники – художники, скульпторы, люди искусства.
- Ты не знаешь, почему они тогда, 29 января, не поженились?
Света приподнялась на подушке:
- Так Лида тогда не смогла во время вернуться из Горького с сессии, вот и отложили.
Я кивнула в ответ.
Света помолчала и добавила:
- Сейчас они уехали в дом отдыха на недельку.
Я все кивала, а она говорила. Мне хотелось, чтобы она видела, что я все знаю или предполагаю как что есть или будет, и, по-моему, такое впечатление я создала…
- А до свадьбы ты ее когда-нибудь видела?- спросила я, имея в виду невесту.
- Конечно, - удивилась Света, - мы временами вчетвером собирались в комнате у парней.
Я вспомнила, как там сиживала я, а еще как сидела Лена, по ее рассказам. Скольких еще их перевидала терпеливая Света?
- Откуда у тебя цветы?- я указала на гвоздики и тюльпан в банке.
Света оживилась:
- Это мне на прощание дали. Там было столько цветов, столько цветов. Я уходила, мне говорят: «Возьмите и вы, как же вы уйдете без ничего».
Я немного посидела у Светы и вдруг сказала:
- Слушай, дай мне один цветок.
- Нет,- она энергично замотала головой,- надо, чтобы нечетное количество было, а их тут три.
- Но тюльпан-то один, отдай его мне.
Я принесла тюльпан в комнату и поставила на полку в рюмочку, когда-то украденную моими подружками из ресторана. Со временем тюльпан засох, но до лета я находила горькую радость в этом фетише. Осенью при переезде в другую комнату он рассыпался.
Через пару лет Алексей приехал в командировку в проектный институт, в котором я работала по распределению. Он поселился в общежитии гостиничного типа, где жила и я, и пришел ко мне в гости. Но романтическая пелена уже спала с моих глаз. Я видела самоуверенного неинтеллигентного мужика, а от приветственного похлопывания по плечу меня просто передернуло…
В последствие в моей жизни было много незабываемых моментов. Но уже никто никогда не целовал меня так сладко, как Алешка со Стромынки…

…Наша Таня «заневестилась». Ее парень Валера вернулся из армии и решил не восстанавливаться в институте в родном городе,он переехал в Москву и устроился на работу «по лимиту» на один из заводов.
Прописка в Москве была строго регламентирована, но город нуждался в рабочих руках, и заводам устанавливался лимит, в пределах которого предприятие могло принять иногородних, обеспечить их местом в общежитии и временной московской пропиской. Со временем прописка становилась постоянной, человек мог вступить в кооператив и построить квартиру.
После того, как Валера получил место в общежитии и московскую прописку, они с Таней подали заявление в ЗАГС. Танька объявила, что я буду свидетельницей на ее регистрации, и я, конечно же, сразу забросала подругу вопросами:
-Вы уже присмотрели кольца?
Это был важный момент в эпоху всеобщего дефицита, в том числе и на золотые украшения. Будущим молодоженам выдавали специальные талоны на покупку колец.
- Нет, кольца покупать не будем. Валера работает на станке, ему кольцо будет мешать. А я буду носить кольцо моей матери.
- А свадебное платье ты уже присмотрела?
- Я могу позволить себе по деньгам только одно платье: или свадебное, которое надену один раз, или выходное, которое смогу носить часто.
- А какого оно будет цвета: розовое, голубое или бежевое?
Лицо Татьяны стало непроницаемым:
- Я собираюсь шить в ателье выходное платье того цвета, который меня стройнит и который больше всего мне идет. Это черный цвет.
- Черное свадебное платье?!!
Татьяна ожидала такую реакцию и взвилась от прилившей к лицу крови:
- У меня нет денег на два платья! Мне идет черный цвет! Я буду регистрироваться в черном! Все!!!
Все так все. Я не спорила, уступая ее горячности.
Регистрация должна была происходить в ЗАГСе Куйбышевского района, к которому относилось наше общежитие. Татьяна пригласила меня и нашу соседку Марину. С Ольгой и Леной она в очередной раз поцапалась. Танька имела горячий, неуживчивый характер, и частенько от этого страдала сама.
Если ссоры с подружками быстро заканчивались примирением, то конфликт с одной из преподавательниц привел к том, что Танька не смогла сдать ее предмет в зимнюю сессию и вынуждена была оформить академический отпуск.

… К назначенному сроку мы с Маринкой уже входили в здание обычного жилого дома, на первом этаже которого расположился ЗАГС. Мы вошли не в центральную, а в боковую дверь и, оживленно щебеча, не сразу заметили мрачные лица людей, стоящих в коридоре. Но, сообразив, что попали в отдел регистрации умерших, мы пулей вылетели из помещения и поспешили к центральному подъезду. Татьяна, Валера и два друга жениха уже ждали нас в фойе. Поскольку Татьяна была в черном платье с небольшим синим купоном на подоле, а на Маринке были черный свитер и серая юбка, то все сотрудники ЗАГСа обращались ко мне как к наиболее вероятной невесте - мое синее платье больше всего подходило под этот торжественный момент. Перед входом в зал регистраций Татьяна еще раз проинструктировала администратора:
- Фотографий не делаем, кольцами не обмениваемся.
Регистраторша проговаривала свой напутственный текст, с сомнением поглядывая на нашу живописную компанию, и, кажется, так и не рискнула предложить жениху поцеловать невесту.
После росписи мы направились в ресторан, где отметили торжество. Поздно вечером Таня и Валера должны были улетать в Свердловск, где собирались отмечать свадьбу с родными. Допоздна мы сидели в ресторане, болтая о всякой всячине, но совершенно позабыв предложить жениху и невесте поцеловаться. Длинный стол был сервирован на восемь человек, и за долгий вечер к нам несколько раз подсаживали одиноких посетителей. Разговорившись, никто не верил, что мы – настоящая свадьба, и с сомнением качали головами. Около одиннадцати вечера молодожены уехали в аэропорт, а мы разбрелись по домам.
Черное платье невесты… Есть ли в этом какая-то примета? Или мы сами творим приметы своими последующими действиями? Прошло несколько десятилетий, и Татьяна, оставив мужу взрослую дочь и школьника-сына, ушла трудницей в Оптину Пустынь. А еще через десять лет она постриглась в монахини…

…Лена и Таня были заняты своими делами, а мне так захотелось домашнего тепла, что я собралась съездить к Нэлли.
Моя бывшая соседка Нэлли вышла замуж за своего парня Анатолия, у них родился сын Дима (правда, в то время они еще пытались называть его Митей), и теперь они жили в съемной квартире в дальнем районе Орехово-Борисово. Однокомнатная квартира сдавалась без мебели, и супруги спали на импровизированном «ложе», состоящем из матрасов и подушек. Первое время Митя жил с родителями, под присмотром Нэлкиной бабушки.
Как-то мы болтали с Толиком на кухне, он одной рукой помешивал готовящийся борщ, а другой прижимал к себе маленького Митю, так, что из-под руки торчала одна голова. Я рассказывала, как ходила на неделю итальянского кино, смотрела итальянские фильмы, в том числе кинокартину «Уважаемые люди».
- Там та-а-а-кие любовные сцены,- описывала я.
Нэлкина бабушка зашла за чем-то на кухню, но тут же юркнула назад. Вскоре к нам присоединилась хохочущая Нэлли.
- Чего смеемся?- осведомились мы, но Нэлли отказывалась отвечать, продолжая хохотать. Наконец она сдалась и пояснила, что бдительная бабушка прибежала к ней и доложила, что разбитная подружка (то есть я ) отбивает на кухне Нэлкиного мужа.
Я чуть не подавилась от возмущения. Анатоль был в моих глазах «табу», чуть ли не родственник, муж моей подруги! ( И - скажем прямо – ниже на полголовы и не в моем вкусе). Нэлли тоже не поверила бдительной бабульке.
Надо сказать, это был второй случай в моей жизни, когда подозрительные родственники находили у меня злой умысел. В первый раз - моя тетя заподозрила меня в злостном кокетстве с мужем ее дочки, моей кузины.
А все объяснялось просто: будучи по натуре человеком зажатым, я с трудом могла общаться с молодыми парнями, поневоле анализируя в голове свое поведение. Анатоль, как и муж кузины не входили в круг «свободных молодых людей», рассматривались мной на уровне родственников, и я могла с ними полностью раскрепоститься…

И вот я снова рванула с ночевкой к Нэлли и Анатолю. В то время бабушка с Митей уже уехали из Москвы.
Мы весь вечер азартно резались в преферанс «Сочинка», потом супруги стали обучать меня другой версии -«Классика». Я сначала путалась в каких-то «бомбах», а когда дело пошло, оказалось, что в доме кончились сигареты, а на часах второй час ночи.
Анатоль и Нэлли были заядлыми курильщиками. Они обшарили всю квартиру в поисках завалявшейся пачки, и Нэлка стала уговаривать Толика попытаться стрельнуть сигарет у кого-нибудь из прохожих на улице.
- В два часа ночи?- изумилась я.
Но чары молодой жены еще действовали, Анатоль надел пальто и пошел искать сигареты. Минут пятнадцать мы с Нэлли безмятежно беседовали, через полчаса стали проявлять беспокойство, а когда он явился через сорок минут, кинулись обнимать его, словно вернувшегося с линии фронта. Толик стряхнул нас со своих плеч и велел:
- Газету!
Нэлли расстелила на кухонном столе бумагу, на которую Толик стал ссыпать какой-то мусор из карманов пальто.
- Что это? - изумилась я.
- Бычки.
Это действительно были «бычки» - окурки сигарет, собранные Анатолем на остановке автобуса. Супруги быстро высыпали из бычков остатки табака и скрутили из него «козьи ножки». Блаженно затянувшись, Толик произнес:
- Примерно это и есть счастье.
Мы с Нэлли с ним согласились. Хоть я и не курила, но жизнь в комнате с курильщиками наложила свой отпечаток, я понимала ребят...

Через несколько лет мы так же сидели на кухне у Нэлли и Толика, но уже в Гомеле, куда мои друзья уехали по распределению. После очередной«пульки» преферанса Анатоль вдруг спросил меня:
- Помнишь, как ты хвалила фильм «Уважаемые люди»? Твердила, что там любовные сцены интересно сняты?
- Ну да, - припоминая, подтвердила я, - у главной героини был бурный роман с коллегой.
- Какой роман?!! Там весь фильм - нудные разборки итальянской мафии! И ни единого любовного эпизода!
- Позволь, - пыталась возразить я,- там была целая любовная линия героини-учительницы с молодым учителем, его, кажется, играл Франко Неру. Был там учитель?
Толик с трудом вспомнил молодого учителя, мелькавшего на заднем плане. Но все любовные сцены были вырезаны цензурой после покупки фильма в советский прокат…

В начале марта я неожиданно попала еще на одну свадьбу. Моя товарка по летней практике Галя собралась замуж и пригласила меня быть свидетельницей. Галка познакомилась с львовянином Юрой летом на море, после нашей практики. Она влюбилась безоглядно, и, вернувшись в Москву, тут же развелась с предыдущим мужем, сыном профессора МГУ.
У пары не было детей, и развод получился быстрый. Значительно дольше решался «проклятый жилищный вопрос». В советское время 90% жилищного фонда приходилось на государственный фонд, квартиры из которого люди получали бесплатно, но не в собственность, а, в сущности, в наем, и всякий, прописавшийся на этой площади, приобретал такие же права, как и остальные жильцы.
Галина с мужем вместе со свекрами проживали в шикарной квартире профессорского корпуса «М» здания МГУ. Нет, Галя не претендовала на «профессорские метры», как раз наоборот.
Она была прописана вместе с матерью и отчимом в халупе, идущей под снос, туда же Галка прописала своего мужа, и вскоре семья получила трехкомнатную квартиру.
Когда молодые развелись, бывший муж напомнил о «своих законных метрах». Определенная логика в этом была – «метры» выделили в том числе и на него. Но Галкину семью это не устраивало, и семейство начало судиться. Судебные разбирательства шли почти полгода, на это время адвокат посоветовал не вступать в новый брак, а когда бывшего мужа, наконец, выписали, Галка перевелась на заочное отделение и уехала во Львов к Юре.

Львов встретил меня своими чуть подзабытыми красотами, я бродила по улицам и наслаждалась шедеврами архитектуры. Тем большим контрастом стало посещение местного ЗАГСа.
У обоих - Гали и Юры – это был не первый брак, поэтому их регистрировали не во Дворце бракосочетания, а в районном ЗАГСе – маленькой деревянной хибарке. Нас немного «потомили» в темных без окон сенях, потом завели в невзрачную комнату, регистраторша еле приподнялась из-за стола, протараторила что-то на западно-украинском наречии, новобрачные ответили согласием, и их расписали.
Юра мне понравился, юрист по образованию, он производил впечатление приятное, но в тоже время основательное. Меня немного смущало, что Галке предстояло жить в одной квартире со свекровью, но невестка вроде с ней ладила.
Первое время мы часто переписывались с Галкой, потом переписка понемногу угасла. В конце пятого курса в институте меня нашла ее мать и стала стыдить, как плохую подругу. Оказалось, что Галка с мужем перебрались в Москву, Галина недавно родила, но очень плохо перенесла роды, у нее отказали почки…
- Ну как ты?- я смотрела на худенькую фигурку, затерявшуюся на постели.
- Уже лучше, а первое время казалось, что все кончено. Я рожала два дня, и сил уже не было никаких. Я только просила, чтобы дали спокойно умереть.
- Давно ты здесь?
- Уже около месяца.
- А дочка?
- Леночка в специальном отделении.
- А Юра?
- Заходит.
Мы поболтали еще немного, я пожелала ей выздоровления. Через несколько дней я уехала из Москвы.
Прошло несколько лет. Оказавшись в Москве, я нашла Галку через горсправку. Галина встретила меня без удивления, хоть и без излишнего восторга. Но задала вопрос, который так ценен в москвичах:
- Тебе есть где переночевать?
Я подтвердила, и мы поболтали о том, о сем за чашкой чая.
- Где дочка?
- Гостит у бабушки.
- А муж?
- Уехал в командировку.
- А Юра все так же работает юристом?
Галка посмотрела на меня иронично:
- А мой муж не Юра.
- ?!!
- Пока я лежала в больнице, а лежала я долго, Юра бродил, бродил по Москве, да и уехал во Львов. Когда я вышла из больницы, то сразу же с ним развелась. Мне предатели не нужны.
- А новый?
- Два года я зализывала раны. Потом поехала в подмосковный пансионат и познакомилась со своим новым мужем.
На прощанье, уже в дверях, Галка еще раз уточнила:
- Я трижды выходила замуж. Каждый раз по любви. И каждый раз мой новый муж был лучше, чем предыдущий. И теперешний муж лучше всех.
Потом добавила, чтобы быть абсолютно объективной:
- Только попивает немного.

…Зализав раны после истории с Алексеем, я начала искать своего Подходящего Парня.
Как говаривал Михаил Львович Хрущов, помещик по прозвищу «Леший»: «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежа, и душа, и мысли». Так что приблизительные приметы Подходящего Парня я представляла. Осталось его только найти. Опыт общения у меня уже был.
Я ходила на танцы в клуб общежития и на редкие институтские вечера. Несколько раз мы с соседкой Ольгой посещали танцплощадку в парке Сокольники, но тамошний контингент нам не понравился.
Однажды к нам на танцах прицепился невзрачный субъект, представившийся Аркашей. Когда после нескольких танцев он объявил, что пойдет меня провожать, мы струсили и сбежали, для конспирации обменявшись пальто. Только дома мы поняли, что менялись одеждой совершенно напрасно, парень никогда нас не видел в наших пальто.
С тех пор Олька изредка дразнила меня, медленно растягивая: «А-а-р-к-а-а-ш-а», я злилась, доставляя ей удовольствие.
Несколько раз мы с Ольгой попадали в компанию москвичей. Гости разбредались по комнатам, а я сидела на кухне и рассматривала хозяина, пока он читал мне свои юмористические рассказы, отвергнутые несколькими журналами. Я изучала его с дотошностью строгого заводчика: «Хорош собой. Себе на уме, но доброжелателен и вежлив. Умен - студент мединститута. Хозяин двухкомнатной московской квартиры. Эх, «надо бы брать», но слишком крупная добыча, мне не по зубам».
Уши мои не горели, под лопатками не было томления. Чувств я к нему не испытывала, но мне очень понравилась его квартира.
«Что ты рассказываешь парням о мытье полов во МХАТе,- вспомнила я, как меня поучала Галка, - у парня надо расспрашивать, есть ли у него девушка, была ли любовь»…
Я представила, что сейчас спрошу хозяина, есть ли у него девушка, и как у него полезут глаза на лоб.
«Если бы у него хоть чуть-чуть проявлялась симпатия ко мне, мне было бы легче с ним кокетничать»…Но «двухкомнатная квартира» был вежлив, однако совершенно равнодушен.
Хозяин кончил читать юмореску.
- Рассказ занимательный,- я подбирала слова,- но действие все время спотыкается.
- Как это?- замечание его явно задело.
-Ну у тебя, например, несколько раз встречается «в начале». Уже полрассказа прошло – опять «в начале», появляется ощущение, что события не развиваются.
Хозяин быстро прочитал текст, поправил его и поблагодарил меня.
Мы еще раз собирались компанией, и я снова сидела с ним на кухне, болтая о природе смешного: ложное усиление, ложное противопоставление, смешение стилей, остроумные нелепицы. Но ничего из этого не получилось… А у Ольги вспыхнул краткий, но бурный роман с его другом Кириллом…

…Учебный год подходил к концу,и пятикурсники готовились к распределению на работу.
НашиМЭСИ в этом плане имел щадящий режим: москвичи оставались в Москве и распределялись в ЦСУ (Центральное статистическое управление) СССР или в ГВЦ (Главный вычислительный центр) ЦСУ СССР, иногородних посылали в областные центры, ближайшие к их родному дому.
Иногда запросы на молодых специалистов были из интересных мест, которые наиболее ценились, и мы, четверокурсники, тоже к ним присматривались – на будущее.
Наша соседка пятикурсница Оля распределилась в Подмосковье, в институтский поселок рядом с Зеленоградом. Девчонок из соседней комнаты Катю и Свету направили в Эстонию, в РВЦ ЦСУ ЭССР.
Через несколько лет я часто ездила по работе в Таллин в РВЦ ЦСУ ЭССР и встречалась со Светой (Катя вышла замуж и переехала в Минск).
Света вышла замуж за русского парня, построила кооператив, родила двух сыновей.
Сильней всего запомнился мой последний приезд, уже в конце Перестройки. Мы сидели втроем – Света, я и ее подруга, с которой я работала все эти дни на РВЦ, тоже русская. После нескольких рюмок вина девчонки стали декламировать что-то на непонятном языке.
- Вы чего?-удивилась я, вспомнив между делом, как мы с Татьяной частенько после застолья любили декламировать «Стихи о советском паспорте» Владимира Маяковского.
- Это мы по-эстонски,- пояснили девчонки,- все идет к тому, что тут придется общаться только по-эстонски, вот мы, как напьемся, так и практикуем.
Мне показали кипу учебников эстонского языка, по которым они обучались на курсах.
Надеюсь, они благополучно влились в новое общество независимой Эстонии…

Мне из всех мест распределения больше всего понравился Минск. Директор проектно-технологического института прислал запрос на десятерых молодых специалистов. Он писал диссертацию в нашем институте, и я надеялась, что в следующем году, когда я должна буду выпускаться, тоже сделает запрос на молодежь МЭСИ…
Выпускники разъехались, а мы, четвертый курс,должны были еще сдать экзамены на военной кафедре. «Военка» была каплей дегтя в безмятежном учебном процессе. Когда на втором курсе мы изучали общевойсковые предметы, это нас не особо напрягало: мы маршировали на Саввинской набережной, учили Уставы – Внутренней службы и Сухопутных войск, некоторые предметы были даже интересны - «История войн и военное искусство», «Военная топография». Именно на «военке» пришлось впервые применить шпаргалки – ни одна голова не могла запомнить тактико-технические данные пушек и гаубиц, как советских, так и вероятного противника.
На третьем курсе начались специальные предметы, ради которых и организовывался весь этот сыр-бор – из нас пытались сделать военных программистов. Ребятам с «Прикладной математики» было легче, но мозги бедных «статистиков» отказывались что-нибудь понимать. Запомнилась только фраза : «Решение транспортной задачи по распределению N бомб по M объектам венгерским модифицированным методом», почему-то этот метод у меня ассоциировался с венгерской творожной ватрушкой, продаваемой в нашем буфете.
Домашние задания мы «слизывали» у «прикладной математики», а при аудиторных тестах шли на «военную хитрость». Тесты мы сдавали по опроснику, к которому прикреплялась перфокарта. Хитрость, а точнее ловкость, заключалась в том, чтобы быстро определить , какие дырки пробиты в перфокарте, до того, как перфокарту вставляли в пульт на рабочем месте. С курса на курс передавались коды перевода пробивок перфокарт в числа правильных ответов. Например, для первого вопроса, если на перфокарте были пробиты 012, то надо было ставить ответ 22, если 013, то 2 и т.д. Коды нацарапывались на пишущей ручке, либо запоминались.
Летом, перед военным экзаменом, парней четвертых курсов всех факультетов отправили на военные сборы «в поле», а нас, девчонок, обязали приходить каждый день на военную кафедру и изучать так называемые «рабочие тетради», в которых мы конспектировали «секретную инструкцию» (которую в следующем году рассекретили, и я обнаружила ее в общаге у моих младших соседок).
Сидя в душной аудитории, мы ныли нашему «классному папе» старшему лейтенанту Маслиеву:
- Ну зачем нам эта «военка»?!!
- Как зачем,- удивлялся «классный папа»,- соберетесь компанией, все будут о чем-нибудь рассказывать. А вы расскажете о военной кафедре…

Шел июль 1977 года, время работы Московского международного кинофестиваля.
Мы с Леной купили абонементы на просмотр внеконкурсных фильмов, привезенных на традиционную киноярмарку. Утром, отсидев часы «военки», мы летели в Лужники, во Дворец спорта, на кинопоказ - два фильма каждый день.Некоторые фильмы потом попали в советский прокат: «Блеф», «Игрушка», «Сумасшедшие на стадионе», «Дульские», «Легенда о динозавре».
«Легенда о динозавре» была первым «ужастиком», увиденным мной в кино. Когда героиня дергала подругу за руку, помогая влезть в лодку из озера, а выяснялось, что та наполовину съедена подводным монстром, весь зал визжал от ужаса.
Из дурацкого египетского фильма «Улыбка, слезы и любовь» мне запомнилась фраза: «Он пытался мною злоупотребить!». Кстати, удобная фраза по любому поводу.
Фильм «Побег Логана» был первым из серии увиденных мной позднее картин о подземных городах, в которых выживали земляне после ядерной войны. В «Побеге Логана» у каждого жителя подземного города в ладонь была вмонтирована лампочка.
До 20 лет – она горела зеленым цветом, от 20 до 30 лет – она становилась красной. После 30 лет лампочка начинала мерцать, и, когда она гасла, жителя отправляли на Колесо Смерти. Из-за нехватки запасов пищи жители подземного города жили недолго. Вспоминая фильм, я иногда смотрю на свою ладонь. Горит ли моя лампочка, или уже мерцает?!!
После фильма «Воспоминание о будущем» («Послание богов») мы с Леной пристрастились к опытам над цветами в горшках: двум цветкам говорили ласковые слова, а на один ругались, наблюдая, что получится (растения должны были реагировать: ругаемый цветок – увядать). Впрочем, ожидаемых результатов мы не дождались, потому что позже признались друг другом, что жалели подопытный ругаемый цветок и украдкой обе его подбадривали.

Закончился кинофестиваль, закончилась «военная практика», я как-то сумела сдать экзамен на вроде бы совершенно бесполезное для меня воинское звание лейтенанта-инженера.
Но «военка» неожиданно помогла мне на следующий год по прибытии на место распределения. Меня и остальных выпускников МЭСИ прописали моментально – в военкомат по месту прописки должны были переслать наши воинские документы, другие молодые специалисты дожидались прописки по полгода.
В «запасе» я умудрилась дорасти до старшего лейтенанта-инженера, автоматически, не прилагая к этому никаких усилий.
А однажды меня вызвали в военкомат и сообщили, что мой ВУС (военно-учетная специальность) устарел. Мне предложили выбрать из пяти расшифровок новых ВУСов. Я прочитала все пять, и они ничего не говорили моему сердцу, я вообще не понимала, о чем там написано. Сначала я пыталась переложить выбор на самих работников военкомата, но они требовали моего решения. Я даже подумывала ткнуть в первый попавшийся ВУС, но побоялась оказаться каким-нибудь особо уникальным специалистом. Наконец мне пришла в голову спасительная мысль:
- А какой ВУС выбрали другие, приехавшие из МЭСИ?
- Вот этот,- военный показал один из вариантов.
- Пишите и мне его!!!
«Ох, учите ребята матчасть…» .






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 11.07.2019 ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА
Свидетельство о публикации: izba-2019-2591696

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары










1