Москва. Стромынка,32 (Третий курс)


- Ну, Ленка, ты даешь!- в сотый раз восторженно повторяла я, поднимая за подругу кружку портвейна. Девчонки дружно присоединились к моим словам:
- Молодец!
- Самая первая из нас!
- И самая молодая!
Мы сидели в нашей общежитской комнате и отмечали Ленкино замужество. Она рассудила практично и «застолбила» своего друга Сережу. Сергей был обаятельным парнем и очень любил Лену, но он учился в Свердловске в окружении не менее обаятельных сокурсниц. И Лена в летние каникулы после второго курса вышла за него замуж.
Ленка оказалась не только первой замужней дамой нашей комнаты, но и самой молодой. Только в конце сентября ей исполнилось 19 лет, а замуж она выходила еще восемнадцатилетней. И то, и другое мы бурно отмечали весь сентябрь. Мы, наконец-то, жили все вместе: Лена, Таня и я в огромной комнате с окнами, выходящими на улицу Стромынка.
Комната была девятиместная, и к нам подселили трех тихих первокурсниц из Средней Азии и еще одну –бойкую- из Якутии, которая в скором времени сбежала на квартиру от нашествия клопов. Чуть позже к нам переселились еще две второкурсницы - Марина и Надя. Подружка Ольга проживала со своими сокурсницами в соседней комнате и частенько забегала к нам на чай.
Теперь уже мы, третьекурсницы, диктовали порядки в доме, чем часто и пользовались, засиживаясь после полуночи за дружеской пирушкой и игрой в карты. Меня это не напрягало - я училась во вторую смену, но вскоре наши робкие первокурсницы стали роптать, и мы понемногу вернулись в рабочий ритм.

Иногда, устав от гвалта нашей комнаты, я сбегала к Вальке-болгарке. В нашей институтской группе только мы двое были иногородними среди студенток-москвичек, и, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, общежитская жизнь нас сдружила. Я познакомилась с Валей, когда она вернулась на мой второй курс после рождения сына Мити.
На втором курсе Валя, русская девушка, жила со своим болгарским мужем Гошей в общежитии в двухместной комнате, как и другие иностранцы, и я иногда захаживала к ним в гости, немного стесняясь Гоши. Гоша закончил институт и уехал в Болгарию, а Вальке еще оставалось доучиваться три года. Она была круглой сиротой и нуждалась в материальной поддержке. Гоша не мог посылать ей денег из заграничной Болгарии, и Валька подрабатывала в нашей общаге паспортисткой.
Частенько мы сидели у Вальки в паспортном столе, мечтая о будущем. Она говорила о том, как будет жить в Болгарии со своим дорогим Гошенькой, и нередко в этот момент звонил телефон - это Гоша правдами и неправдами прорывался через телефонную связь двух стран. И Валька преображалась, воркуя с мужем.
Дети студентов-иностранцев, рожденные в Союзе, на время учебы родителей жили в Доме Малютки, и в один из сентябрьских дней мы с Валькой поехали проведать маленького Митю. Нянька вынесла малыша и попыталась протянуть его матери, но маленький мальчик забыл Вальку за это время и, судорожно цепляясь за халат няньки, истошно кричал: «Мама! Мама!». Нянька оторвала от себя ревущего ребенка и отдала матери.
Валька стала отвлекать Митю от слез, показывать принесенные игрушки и рассказывать детские истории. Когда через два часа нянька пришла забирать ребенка, Митя уже цеплялся за мать, крича : «Мама! Мама!», и теперь его с силой приходилось отрывать уже от Вальки…

…Как-то в сентябре кто-то принес новость, что на ВДНХ организуется выставка авангардного искусства. Выставка еще не открылась, но уже обрастала скандальными слухами, многие утверждали, что ее вообще не дадут открыть. Мы сразу же решили, что мы непременно должны ее посетить!
Очередь на выставку начиналась сразу же за входом на территорию ВДНХ и тянулась более километра. Временами вдоль толпы пробегал слушок, что выставку закрыли по «техническим причинам», но мы решили стоять до конца. Через пару часов нам удалось попасть вовнутрь.
Картины авангардистов были преимущественно серо-коричневых тонов. Под стать краскам были и сюжеты: хмурые изможденные лица на фоне развалин, или болота,или сельского кладбища.
На одной картине в пустой комнате был изображен человек вниз головой. На другой - «Автопортрет» - огромная Голова, вокруг которой бегают маленькие фигурки - одни человечки замазывают краской глаза Головы, другие прибивают гвоздями к полу длинные волосы Головы, третьи зашивают суровой ниткой огромный рот.
В большинстве полотен чувствовался сильный протестный мотив, другие манипулировали темой пограничных состояний сознания, в иных - разорванное тело, разбитые чашки, огромный истошный рот, повалившиеся кресты на кладбище - тема разрушения и упадка чувствовалась повсеместно. В памяти остались названия: «Встреча с Президентом Академии в лунном свете», «Шизофрения», «Воспоминание о Флоренции», «Отдохнуть усталым дай глазам». «Впечатление от «Идиота», «Круг времени», «Натюрморт №1», «Друг животных». «Апокалипсис», «Иуда Искариот». Помимо картин-антиутопий временами попадались работы откровенного стеба: «Все для него, а самой? Мой!». Некто Тяпушкин в виде перфоманса установил огнетушитель и оставил табличку: «Государство дало ему материальную ценность, а я – художественную».
Разговоров о выставке нам хватило потом еще на несколько недель…

Если Лена была теперь счастливо замужем, то у Тани настала грустная полоса,- Валера давно не писал из армии. Несколько позже она узнала, что Валера посылал письма регулярно, но описывал то, что видел вокруг себя : «Все уехали на учения, в части остались только салаги», «А ракеты у нас на вооружении старые», «Нас кормят консервами из стратегического запаса 1960 года», но полевая цензура посчитала, что все это составляет военную тайну войск и изъяла письма.
Я решила приободрить подругу и предложила Тане пойти вместе со мной на «Мосфильм». Мы попали в массовку фильма «Последняя жертва». По иронии судьбы этот фильм снимался по пьесе Александра Островского, так судьба опять столкнула меня с великим русским драматургом.
Нас вывезли в Центральный дом детей железнодорожников, помещавшийся в бывшем особняке купца Стахеева. Величественные лестницы и залы здания трудно совмещались с обилием огромных картин, на которых были запечатлены различные сцены из жизни советской пионерии. В этих интерьерах мы должны были изображать участников губернского собрания (пионерские картины и гипсовые фигурки школьников максимально прятались).
Основные съемки прошли ранее, в наш день доснимались отдельные сценки. Главные герои – Тугина (актриса Маргарита Володина)и Дульчин (актер Олег Стриженов) в этой съемке не участвовали. Но нам повезло увидеть артистку ОльгуНауменко, чуть позже блеснувшую в роли Гали в народной картине «Ирония судьбы или С легким паром».
Режиссеру понадобилась живописная группа, в которую он поманил и Татьяну, но всегда бойкая Танька вдруг оробела и спряталась за спины людей массовки. Шанс попасть на экран ею был упущен.
А мне досталось стоять за спиной у актрисы Лионеллы Пырьевой (вдовы режиссера Пырьева, сыгравшей Грушеньку в последнем его фильме «Братья Карамазовы» ), она стояла в кадре, обмахиваясь веером и кидая страстные взгляды куда-то вдаль.
Когда фильм вышел на экран, огромный веер и призывный взгляд Пырьевой были во всей красе, но-увы- моя скромная персона в формат кадра не вошла…
Много позже я прочитала в мемуарах Пырьевой, что именно на «Последней жертве» она вновь после длительной разлуки встретила свою юношескую любовь- Олега Стриженова, и их чувства вспыхнули вновь с удвоенной силой, с тех пор они не расставались , поженились и живут счастливо в браке уже много десятилетий. Вот какие страсти, оказывается, кипели тогда на площадке в нескольких метрах от меня…

Танька давно мечтала о магнитофоне: современном, кассетном. Она долго копила деньги со стипендии, ограничивая себя во всем, и вот, наконец, новенькая «Томь» (последнюю букву Татьяна подтерла, отчего название стало звучать на западный манер - «ТОМI») появилась в нашей комнате. Старый Ленкин бобинный магнитофон давно сломался.
Притягательность магнитофона была прежде всего в свободе выбора. Мы записывали мелодии с одолженных у знакомых виниловых дисков, привезенных из-за рубежа.Особо полюбившиеся песни , такие как «Дом восходящего солнца», мы прокручивали снова и снова, доводя до бешенства соседние комнаты.
Однажды Татьяна поставила кассету с новой песней на русском языке, что само по себе уже было необычно. Хриплый, не очень музыкальный голос речитативом пел:
А вот и где
Мои слуги, моя свита, пажи, стражи, кони, герцогини?
А вот и нет,
Ни графиней нет, ни коней, будто я святой Антоний во пустыне!
А вот они,
Моя свита, мои слуги, хамы и хапуги, мое сито-решето
А вот они
Мои кони, оба двое, берегут промеж собою кое-что.
Ой тили-тили Тиль будем петь и веселиться!
Ой тили-тиль Тиль - по ком-то плачет виселица ..
А где тот край,
Где бродяги словно боги знай живут себе в чертоге на диване,
Сидят и жрут.
И подносят им католики вино, а пиво лютеране.
А в том краю
Мартин Лютер вместе с папой к девкам ходит тихой сапой
Хочу и я
Попастись на той же травке вместе с Мартин Лютером и папой!
Ой тили-тили Тиль- не успеешь помолиться.
Ой тили-тили тиль - по ком-то плачет виселица.
-Что это?- изумленно спросила я. Песня явно была «скользкой» и слишком неожиданной для нашего «прилизанного» общества, по радио такого не услышишь.
- Это дорожная песня Тиля из нового спектакля Театра Ленинского Комсомола «Тиль»,- пояснила Татьяна,- девчонки из соседней комнаты устроились в театр уборщицами и украдкой записали мне песню на спектакле.
- Тиль?- Во мне бродили смутные воспоминания.- Это что-то типа «Пепел Клааса стучит в моем сердце»? Но ведь это трагедия и должно быть очень нудно.
- Нет, это комедия, хотя, конечно, на основе «Тиля Уленшпигеля» Шарля де Костера.
Чтобы узнать о спектакле побольше, я отправилась к соседям. Девчонкам дай только повод начать рассказывать. Они взахлеб пересказывали сюжет спектакля, превозносили актера Николая Караченцова - Тиля, восторгались Инной Чуриковой, игравшей его невесту Неле.
- Чурикова? Какая же она невеста, она же страшненькая.
- Ты что! Ты не представляешь, какая она талантливая и удивительная! А Караченцов! О, это просто тайфун, ураган!
Шутовская комедия «Тиль» («Страсти по Тилю») была написана драматургом Григорием Гориным по роману Шарля де Костера и поставлена в Театре Ленинского комсомола молодым режиссером Марком Захаровым.
И хотя речь в спектакле шла о XIV веке, история получилась на все времена: за невольную шутку тебя могут выгнать из города, по доносу приятеля- стукача за тобой может прийти приятель-палач. Темы предательства, давления властей, личной незащищенности - все это было узнаваемо и находило отклик у зрителей семидесятых годов двадцатого столетия.
А когда на сцене говорили: «Ну и времена пришли..»,-зал взрывался бурными аплодисментами, перенося сюжет на современную действительность. И над всем этим царил Тиль – свободный и неунывающий в любую эпоху.
Всего этого соседские девчонки не комментировали, по молодости и простодушию, не улавливая второй пласт спектакля.
Но соленые шутки или действия в стиле фламандского народного юмора описывали с восторгом:
- Тиль прибегает в публичный дом и требует от «мадам», чтобы звала всех «девочек». Мадам говорит: «А ты не боишься, что надорвешься и умрешь?». А Тиль отвечает: «О, это было бы лучшим способом самоубийства!».
-Ну и ?
- Нет, ничего «такого» не было. Тиль попросил «девочек» задержать охранников, пока он убежит подальше…. О, а когда его потом-потом поймали и согласились исполнить последнее желание перед казнью, он сказал, чтобы король поцеловал его в те уста, что не говорят по-фламандски! И показал задницу!
- Что, на самом деле?!!
- Да!!!
Короче, спектакль был настолько крут, что мне захотелось немедленно его посмотреть. Девчонки сразу пояснили, что провести меня не смогут, у них ни актеры, ни кто другой из театра не может ни провести знакомых, ни купить билеты. Билетов нет даже с тройной переплатой у перекупщиков и по самому серьезному блату.
Оставалось одно - идти в театр и пытаться устроиться туда уборщицей, как и знакомые девчонки. Соседки из моей комнаты меня не поддержали, но подруга Наташа из соседней комнаты согласилась составить мне компанию. Мы обе учились во вторую смену и смогли бы подменять друг друга в работе уборщицы на полставки.
Мы были уверены, что нас возьмут, и оказались совершенно не готовы к отказу. В уборщицах Театр Ленинского комсомола больше не нуждался - штат был набран полностью.
Мы уныло постояли на Пушкинской площади, потом Наташа предложила зайти в Театр имени Пушкина и узнать насчет  вакансий уборщиц там. Тамошняя администрация нам отказала и посоветовала пойти уборщицами в какой-нибудь ЖЭС. Это нам-то! Тем, кто жаждет приобщиться к высокой культуре!
Тут, правда, Наташа поступила не очень «высоко-культурно» и крикнула им на прощание, что в Театр имени Пушкина народ ходит только пиво пить, потому что там в буфете подают свежее пиво.
Надо сказать, что при всем разнообразии, театры Москвы делились на две группы - куда было не попасть и те, чьи билеты продавали в нагрузку к билетам первой группы, если такие все-таки попадали в театральные кассы. Билеты на спектакли Театра имени Пушкина частенько шли в нагрузку.
Рекордсменами по «нагрузке» были билеты Театра имени Гоголя. Только однажды зрители создали ажиотаж и раскупили «на корню» билеты Театра имени Гоголя – на спектакль «Рок-н-ролл на рассвете», в котором звучала музыка из рок-оперы «Иисус Христос - Суперзвезда».
Получив отказ в двух театрах, мы решили спуститься по улице Горького (Тверской) к театру имени Ермоловой и попытать счастья еще раз. Но по дороге вспомнили про МХАТ, свернули в проезд Художественного театра (Камергерский проезд) и попали к администратору МХАТа.
Нас там словно ждали :
- Прописка, студенческие справки есть?
- Есть!
- С утра убирать сможете?
- Да!!!
- Вакансия одна.
- А мы на полставки каждая!
- Площадь небольшая, поэтому ставка 60 рублей, а не 70.
- Мы согласны!!!
Оказалось, что нас «сватают» убирать кабинеты главного режиссера МХАТа Олега НиколаевичаЕфремова, его секретарши Ирины Григорьевны Егоровой и заведующего труппой Евгения Александровича Новикова.
Администраторша тут же созвонилась с секретаршей, и нас повели знакомиться. В секретарском «предбаннике» несколько человек ожидали Ефремова. Нас не успели представить Ирине Григорьевне, как за нами в комнату вошел сам «Хозяин» и воскликнул:
- Всемирный привет!
Ожидавшие его люди разом загалдели, и Ефремов пригласил их в свой кабинет. Это был единственный раз, когда я видела своего основного работодателя вблизи.
Ирина Григорьевна объяснила нам наши обязанности, в отделе кадров нас оформили, и мы приступили к работе.

Это была самая замечательная работа на свете! Ну, может быть, - одна из самых замечательных.
В свой рабочий день я приезжала во МХАТ к девяти утра. Вытряхивала мусор из корзин, протирала пепельницы и столы, иногда - полки в шкафах. В кабинетах у Ефремова и Новикова пол был покрыт ворсовым паласом, но пылесос мне не полагался, и я вычищала его мокрым веником, затем подметала паркетный пол в кабинете у Егоровой и в коридоре. В туалете я вообще не напрягалась - средство для чистки умывальника и унитаза нам не выдавали, так что я лишь небрежно пробегалась мокрой тряпкой.
После быстрой уборки я переходила к самому приятному: сидя в ефремовском полукресле, я читала киносценарии, горкой лежащие на столе Олега Николаевича. С тех пор я могла рассказать сюжеты фильмов, в которых участвовал Ефремов, на несколько лет вперед.
На столе у худрука всегда лежала пачка писем и открыток. В письма я лезть стеснялась, а вот открытки (ОТКРЫТки) осматривала с удовольствием. Обычно это были поздравления к праздникам и пожелания всего наилучшего Олегу Николаевичу, Алле Борисовне и наследнику Мише. Надо сказать, что уже тогда, в 1975 году сочетание «Алла Борисовна» стойко ассоциировалось с определенной женщиной, но я знала, что в открытках речь идет о жене Ефремова - Алле Борисовне Покровской. Наследника Мишу часто в открытках называли «одиннадцатилетним наследником Мишей», и я так к этому привыкла, что сейчас, спустя многие десятилетия, видя на экране старое помятое лицо Михаила Ефремова, не могу представить, что это тот «одиннадцатилетний»… И тут же спохватываюсь: «А я-то еще старше»….

Однажды между открытками и письмами в конвертах я заметила белый лист бумаги, небрежно оборванный ниже подписи, словно писавший решил оторвать приписку после подписи и сделал это нарочито демонстративно. Я, конечно, сунула нос в этот текст:
«Сов.культуры. Открытое письмо. Копия - режиссеру Олегу Ефремову.
«А король-то голый»!
Я Вас знал, как принципиального человека и большого художника. Как же Вы даете согласие на творческий вечер известной бездари, образцу артистов по блату и связям, морально распущенной И.Мирошниченко. Ведь Вам больше, чем кому-либо известны пути ее «восхождения», а народ-то не обманешь - «Король-то голый»!- ее дешевую игру видно всем в театре и телезрителям. Сколь долго она еще будет Вымогать режиссеров и прессу?
Арт.Васильев
У кого осталась еще совесть и где правда?»

Вот это да! Я почувствовала в руках настоящие «жареные» факты. В советское время понятия «желтой прессы» не было, как и самих бульварных таблоидов. В газетах и журналах указывались только сухие факты на темы творческих достижений артистов. Новости о скандалах, разводах актеров распространялись исключительно через сплетни и слухи.
Кто был этот Васильев? Актеров с такой фамилией во МХАТе было несколько. Меня удивило его резкое неприятие Ирины Мирошниченко. Я знала ее только по кинофильмам, где она мне очень нравилась, а в роли Елены Андреевны Серебряковой в «Дяде Ване» Андрона Кончаловского я была очарована ее проникновенной игрой.
Вскоре я обнаружила, что стол заведующего труппой Новикова будет покруче стола Ефремова - это настоящая пещера Алладина по части «желтой информации». На столе у Новикова ежедневно появлялись новые бумаги о внутренней жизни театра. Это были докладные записки дежурных режиссеров о происшествиях на репетициях или во время спектаклей, это были протоколы заседаний Художественного Совета и Совета Старейшин МХАТа и другие внутренние бумаге.
Однажды я наткнулась на толстые книги штатного расписания и обнаружила, что молодые актеры получают по 120 рублей. Актеры, уже прославившиеся в кинолентах и ставшие для меня в некоторой степени «небожителями» Евгений Киндинов («Романс о влюбленных») и Елена Проклова ( «Снежная королева»)- всего по 150 рублей. Прославленный Олег Стриженов («Овод») – чуть выше 200 рублей. Лишь корифеи старики имели свыше 300 рублей.
Среди докладных записок я снова наткнулась на имя Ирины Мирошниченко. Дежурный режиссер сообщал, что Мирошниченко потребовала, чтобы актриса Маргарита Юрьева уступила ей свою гримуборную. Но Юрьева ответила, что она народная артистка и 20 лет гримируется в этой уборной, и уступать ее не собирается. На следующий день перед спектаклем Мирошниченко расположилась в гримуборной Юрьевой и велела костюмерше принести платья к спектаклю туда. Когда Юрьева пришла, ее место было уже занято, и расстроенную, плачущую актрису приютили для переодевания к спектаклю другие актрисы.
«Весь коллектив труппы, принимавший участие в спектакле, был возмущен выходкой Мирошниченко,- докладывал дежурный режиссер и добавлял,- тем более, что гримуборная, в которой до сих пор готовилась к спектаклям Мирошниченко, раньше принадлежала Книппер-Чеховой. Вдову Чехова это помещение вполне устраивало».
Я с нетерпением ждала продолжение скандала, но больше бумаг по этому поводу на столе у Новикова не появлялось. Вернулась ли Юрьева в свою уборную, или Мирошниченко ее окончательно выжила из привычной комнаты? Как повела себя администрация и Ефремов? Мне это не ведомо.
Впрочем, где-то через месяц,я наткнулась на столе заведующего труппой на любопытную бумагу. Это была характеристика на Ирину Мирошниченко в связи с включением ее в состав творческой группы, выезжающей за границу ( без такой характеристики никого не выпускали). В характеристике помимо «политически грамотна», «морально устойчива» расписывались ее человеческие достоинства и, конечно же, она «пользуется заслуженным уважением и любовью своих товарищей»…
Частенько героем докладных записок становился Олег Стриженов. Известный, очень популярный, но сильно пьющий актер никак не мог избавиться от своей пагубной привычки, (много позже его жена Лионелла Пырьева очень сокрушалась об этом в своих мемуарах).
Как-то на гастролях игрался спектакль из жизни 19-го века, а Стриженов, незанятый в нем, сидел, хорошо выпивший, в кулисах и мешал проходу актеров. Когда его попросили уйти, Стриженов встал и, как зафиксировала докладная записка: «демонстративно прошелся по сцене так, что его увидела публика». Публика сразу узнала своего кумира, стала хлопать и визжать, тем более, что актер был в современной одежде, и зрители учуяли запах скандала. В спектакле произошла непредвиденная заминка.
Уже в Москве актер то опаздывал на репетиции, то вообще не приходил на них, мотивируя, что и так прекрасно знает текст. Докладных становилось все больше, в конце концов, был поставлен вопрос об увольнении артиста.
Художественный Совет и Совет Старейшин на своем объединенном заседании рассмотрели этот вопрос, и по просьбе народной артистки СССР Ангелины Степановой (вдовы писателя А.Фадеева, написавшего культовую «Молодую Гвардию»), взявшей Стриженова на поруки, а также с учетом заслуг артиста и ходатайства его семьи, приняли решение оставить Олега Стриженова в театре.
Иногда герои докладных записок неожиданно материализовались. Так я пару раз наткнулась на записку, где указывалось, что молодая актриса Дмитриева огрызается в ответ на замечания одной из старейших актрис театра Зуевой.
Однажды я несла мешок с мусором во двор театра к мусорному контейнеру. Дело было зимой, я была в шубе и обеими руками обнимала огромный мусорный мешок. Навстречу по лестнице поднималась Зуева. Увидев меня, она сделала охотничью стойку и начала отчитывать за то, что я в помещении театра хожу в верхней одежде.
Я попыталась объяснить, что я всегда одежду снимаю, но мешок очень неудобный, и мне и его, и шубу не утащить, но она опять повторяла свое, а я отвечала тем же. В конце концов я устала держать мешок, пронырнула сквозь худенькую Зуеву и пулей понеслась во двор, а в спину мне неслась гневная речь о том, что театр - это Храм, и нельзя, чтобы всякие тут ходили в шубах.
На следующий день, прочитав, что огрызнувшуюся на замечание Зуевой артистку Дмитриеву заставили извиниться, я посочувствовала Дмитриевой от всего сердца - замечания Зуевой достанут кого угодно…
А вот с Ангелиной Степановой мне довелось стоять в очереди в кассу за зарплатой. Дверь в «предбанник» кассы открылась, появился жатый парчовый тюрбан, к нему такие же жатые сморщенные лицо и шея (черепаха Тортилла отдыхает), и голова произнесла: «Милочка, вы последняя в кассу? Скажите, что я буду за вами». Ангелина Степанова и не догадывалась, что назвала меня по имени.

Ефремов никогда не приходил по утрам на работу, а вот Ирина Григорьевна и Новиков иногда наведывались. С Егоровой мы обычно перебрасывались ничего не значащими фразами, она жаловалась, что не так давно ломала руку, и рука все еще побаливает, а однажды отдала мне старые ефремовские журналы «Советский экран». Мы потом частенько листали их, как трофей, в общаге.
С заведующим труппой Новиковым наши разговоры были более разнообразными. Евгений Александрович интересовался, где я учусь, я рассказывала о своей «Статистике», а как-то раз поведала, что должна написать курсовую работу о статистическом обследовании, и было бы славно провести такое обследование среди зрителей МХАТа. Новиков воодушевился и стал перебирать, какие вопросы можно было бы указать в анкете для зрителей. «Было бы интересно узнать: какой возраст нашего зрителя, какое образование, место жительства, какие пожелания»..
От него я узнала, что МХАТ переживает трудные времена. Его посещают, как правило, только приезжие, чтобы «отметиться» в знаменитом театре, описанном в учебниках литературы и истории, но своей московской зрительской аудитории у МХАТа практически нет.
То, что репертуар театра «хромает», я понимала уже по тому, что я никак не могла собраться сходить на спектакль. Имея пропуск в театр, я могла попасть на любое представление. Но меня не тянуло ни на «Сталеваров», ни на «Заседание парткома».
Наконец, я сходила на «культовую чеховскую» «Чайку», где чуть не умерла со скуки. Содержание пьесы я знала очень хорошо, так как любила перечитывать чеховскую драматургию. Но сорокапятилетний Стриженов-Треплев и семидесятилетняя Степанова-Аркадина весь конфликт спектакля превращали в пыль.Казалось, пыль впитал даже бархат на занавесе.
Единственным живым персонажем пьесы была Мирошниченко-Маша, тонко передающая свои душевные страдания.
А когда сорокалетняя Аркадина, которую играла семидесятилетняя сморщенная Степанова, стала поучать Машу-Мирошниченко, и заявила:
- Тебе надо встряхнуться. Смотри на меня! Я чувствую себя семнадцатилетней девушкой,- и проскакала по сцене.
Зрительный зал от души громко и саркастически расхохотался, но это явно не было задумкой режиссера-постановщика…

Я сделала курсовую работу на тему статистического обследования зрительской аудитории МХАТа и принесла ее на ознакомление Новикову. Он с интересом просмотрел материал, одобрительно прокомментировал, а потом … вернул мне работу.
Я стояла разочарованная и потерянная. Собственно, он сделал все верно - у меня был единственный экземпляр, который надо было сдать преподавателю, но по наивности я рассчитывала, что мои бумаги с радостью схватят, отдадут куда-то сотрудникам театра, сразу же завертится дело.
О, эта неопытность молодости! Будь я побойче и порассудительней, я бы вполне могла провести статистическое наблюдение своими силами - напечатать анкеты на пишущей машинке Ирины Григорьевны (и на ее бумаге), договориться с работниками зала, манипулируя авторитетом Новикова. И, кто знает, может моя первая попытка социологического обследования оказалась бы удачной, и я бы в дальнейшем нашла себя в области социологии и демографии…Жизнь моя пошла бы совсем по другой дороге…
В институте курсовую работу мне зачли на «отлично».

Приближались новогодние праздники, и я обнаружила, что мне не с кем встречать Новый 1976 год. Соседки по комнате разбрелись кто куда по компаниям и родственникам. Прибиваться к чужой «стромынской» компании мне не хотелось, к московской родне меня тоже не тянуло. И я решила съездить в Пушкино.
В Подмосковном Пушкино жили бывшие соседи моих родителей еще по старой свердловской жизни. Это была гостеприимная семья: дядя Коля, тетя Валя и их дети чуть младше меня – Маша и Андрей, с которыми я часто играла в детстве.
У каждого голодного студента должно быть такое местечко, где не удивятся твоему внезапному приезду, покормят, выслушают и предложат ночлег.
В первые студенческие годы я регулярно наведывалась в хлебосольное Пушкино, отъедалась за обильным столом и нежилась в уютной домашней атмосфере приветливого дома.
Но в один из приездов радостные хозяева продемонстрировали мне свое новое приобретение - автомобиль «Жигули-пикап» темно-зеленого цвета. Я тоже выразила бурный восторг по поводу машины, не очень сознавая, что эта покупка многое меняет не только для семьи, но и для меня самой.
Увы! С тех пор, приезжая, я находила на столе только картофельное пюре и квашенную капусту. Семья нещадно экономила на еде, чтобы выплатить долги за автомобиль…
И все же я поехала в Пушкино на Новый год. Мы славно посидели за обильным праздничным столом, а на следующий день все долго отсыпались по разным комнатам большой квартиры.
Мне достался хозяйский «зал» с телевизором, и я впервые посмотрела ставший позже культовым фильм «Ирония судьбы или С легким паром».
Я ждала от новой ленты Рязанова чего-то наподобие «Карнавальной ночи», а мне предложили сопереживать уже немолодым с моей точки зрения людям.
По моему разумению Галя подходила Лукашину, а Ипполит – Наде, и непонятно, зачем надо было рушить два устойчивых союза и искать «особые чувства» аж в 34 года. Радуйтесь, что у вас вообще есть пара!
Я была уязвлена фильмом лично – в свои 19 лет я была одинока, никто за мной не ухаживал, и я не была ни в кого влюблена.
Меня угнетало не только отсутствие любви, но и чувство неудовлетворенности собственника: у меня нет моего СОБСТВЕННОГО парня.
У моих подружек были кавалеры, одна даже была замужем, и хоть с моей точки зрения, эти парни были « не совсем то», но они были «застолблены» подружками, занимали их время и чувства.
В нашем девчачьем МЭСИ и в вольно-нравном общежитии редко попадались парни «самое то». Но в этих случаях я - в очечках, носатенькая, с вечно проросшей пегостью крашенных волос - проигрывала более ярким и бойким девчонкам …
Да и как собеседница я не попадала на одну волну с ребятами: могла рассуждать о театрах и книгах, а вот поговорить по душам с парнем, задеть расспросами какую-то глубинную струну собеседника у меня не выходило.
Конечно, многие «стромынские» парочки создавались на более низменной основе. Но тут уж при всей окружающей вольности нравов, меня удерживали здравый смысл и сдержанный темперамент.
…А что касается фильма «Ирония судьбы или С легким паром»…
Лишь годы спустя я начала понимать всю щемящую «чужих сердец соединенность и разобщенность близких душ»…

…Мы учились и работали, влюблялись и веселились, но одно обстоятельство сильно осложняло нашу жизнь в эту зиму. В нашем крыле стромынского общежития страшно расплодились клопы. Кто ужасается тараканам, тот не знал настоящего кошмара. «Друг сердечный – таракан запечный» покушается всего лишь на вашу еду, а клоп предпочитает еду в виде вас.
Мы часто опрыскивали шкафы средством против клопов «Прима», каждый вечер перетряхивали свои постели, но средств было явно недостаточно. По ночам мы отлавливали на себе кусающихся бестий и, чертыхаясь, давили их. Ночью в проходе между Таниной и моей кроватями отсвечивал свет уличного фонаря, и мы размазывали пойманного клопа на светлой дощечке пола, когда-то бывшего паркетом.
Как-то раз студенческий профсоюз организовал для нас, студентов, проживающих в общежитии, экскурсию в город Суздаль. Мы встали за два часа до утреннего отъезда, опрыскали двумя баллончиками «Примы» все уголки нашей комнаты, и уехали в путешествие.
Первое, что мы увидели, въезжая в Суздаль - это родное название улицы – «Стромынка». Город сразу же стал нам симпатичен. Потом нам объяснили, что вся дорога между нашей Стромынкой и Суздалем и есть Стромынский Тракт.
Суздаль – это жемчужина «Золотого Кольца России», на небольшой площади девяти квадратных километров расположились десятки церквей и монастырей. Современных новостроек в центральной части нет, поэтому сразу же окунаешься в древнюю атмосферу.
Мы осмотрели Суздальский Кремль, с десяток церквей, а на берегу реки Каменки нам рассказали, что между Покровским женским монастырем , находящемся на правом берегу реки, и Спасо-Ефремовским мужским монастырем , находящемся на левом берегу, в старые времена был прокопан ход под руслом реки.
Мы оживились и сразу же вспомнили песню Булата Окуджавы:
Монахам без ухода было туго,
И жизнь монашек тоже не сироп.
И вот однажды друг навстречу другу
Они подземный начали подкоп.
Был долог путь до встречи на рассвете,
И горько мне, но как тут не крути,
Но прокопали женщины две трети,
Мужчины только треть того пути.
Нагуляв отличный аппетит, наша экскурсионная группа вкусила «Царских щей» и «Жаркого по-суздальски» в горшочках в старорусской корчме.
Домой мы вернулись уже в темноте. Мороз крепчал, и мы решили пройти по длинным извилистым коридорам общежития, а не напрямик через двор.
Мы еще не дошли до поворота в наше крыло коридора, как в нос ударил знакомый запах «Примы». Подходя все ближе и ближе к нашей комнате, мы ощущали всю «ядрёность» атмосферы, словно оказались на поле боя после применения фосгена, дифосгена, иприта и V-газов вместе взятых. Открыв дверь в комнату, мы не рискнули туда зайти, так мощна была газовая атака. Мы быстренько разбежались ночевать по московским родственникам и знакомым, стараясь не попасться на глаза студентам из соседних комнат…
Операция удалась, и клопы нас больше не беспокоили.
Жизнь снова обрела яркие краски. Я наслаждалась тем, что живу в лучшем городе мира. Частенько после учебы я не ныряла в метро, а выбирая более долгий путь, ехала из Лужников на троллейбусе №15 по Большой Пироговской улице, пересекая Садовое Кольцо, далее по Кропоткинской (Пречистенке) к метро «Кропоткинская». Меня поражали большие дореволюционные дома с величественной архитектурой, придающие особый колорит старой части Москвы.
Однажды мне удалось побывать в таком доме. Нашей студенческой группе поручили переписать жильцов двух домов по Чистому переулку к предстоящим выборам в Советы депутатов. В первый дом нас просто не пустили – в нем находилась резиденция Патриарха.
Вторым оказался большой импозантный дом из бывших доходных домов, в которых в царское время жила «чистая» публика.
Мы разделились на две группы по количеству подъездов. Нашей группе досталась узкая, темная и очень грязная лестница; мы, чертыхаясь, еле нашли дверь в квартиру, звонка не было, и мы долго колотили в дверь, пока нам не открыли.
- Вы кто?
- Переписчики избирателей!
- А почему не пришли по нормальной лестнице?!!
Оказалось, мы поднялись по старой «черной» лестнице, которой в наше время никто не пользовался. В дореволюционное время по ней в дом поставлялись продукты, поэтому мы сразу попали на кухню.
Кухня представляла собой огромное помещение со множеством кухонных столов и газовых плиток. Под потолком – ряды веревок с сохнущим бельем, по кухне сновало до десяти человек. Настоящая Воронья Слободка.
Хозяева отнеслись к нашей миссии с пониманием. Все они были жильцами одной квартиры, в которой насчитывалось порядка десяти комнат. Когда начали диктовать фамилии и имена людей в каждой комнате, оказалось, там числилось в среднем пять-шесть человек, в целом в квартире проживало до пятидесяти жильцов.
В комнаты мы не попали, осталось только догадываться об их размерах. На выход нас повели к парадной лестнице по длинному узкому извилистому коридору, заваленному домашним скарбом :лыжами, велосипедами, детскими колясками, а вверху- висящими корытами.
Вырвавшись на улицу, мы долго вдыхали морозный воздух и приходили в себя от только что увиденной картины.
У входа в дом девушка прощалась с парнем.
- Я зайду к тебе завтра в общежитие,- крикнула она, забегая в подъезд. Парень кивнул, оценивающе осматривая фасад дома. Ему было чем гордиться - его девушка была настоящей москвичкой.
 
Дух авантюризма тянул нас с Татьяной на «подвиги», и однажды, услышав о том, что в Одессе бывают первоапрельские праздники на Потемкинской лестнице у памятника Дюку Ришелье, мы решили слетать на первое апреля в Одессу. План был прост: рано утром первого числа мы вылетаем в Одессу, днем бродим по Потемкинской лестнице и смотрим, что там происходит, вечером едем на автобусе в Николаев, расположенный в трех часах езды. Там останавливаемся у моей тетки, а на следующий день празднуем у нее мой день рождения - двадцатилетие.
Своими планами я поделилась в письме со своей мамой, но она не поняла моих фантазий и телеграммой их запретила. Я вольготно жила на стипендию в 40 рублей, плюс 40 рублей,присылаемых из дома, плюс 30 рублей за работу в театре. Матери же приходилось сильно урезать свой бюджет, чтобы присылать мне деньги.
Но кого и когда удерживали какие-либо запреты? Мы просто чуть изменили планы.
Решено было вылететь вечером 31 марта и остановиться в общежитии у моих бывших одноклассниц, студенток Одесского государственного университета, а утром пойти на Лестницу. Искать места в гостинице не имело смысла.
Гостиничные номера всегда бронировались для армии государственных командировочных, и, хотя отели были полупусты, на столе у администратора всегда стояла неизменная табличка «Мест нет».
Адреса одесских девчонок у меня не было, только телефон родителей одной из них в Кривом Роге. Но когда я позвонила им в девять вечера из Одессы, родители Наташи прекрасно все поняли и объяснили, как добраться до общежития. В общежитии удача еще раз улыбнулась: цербер-вахтерша, которой мы улыбнулись и сказали: «Здрасьте», потеряла бдительность и пропустила нас.
- Здравствуйте, Наташи (обеих одноклассниц так звали), мы приехали к вам в гости,- сказала я, и Наташи, и две их соседки без лишних вопросов стали радушно устраивать нас на ночлег. Наташи уступили нам обе свои кровати, одна решила лечь вдвоем с подружкой, другая - на столе(!).
Я смутилась и стала доказывать, что нам с Татьяной вполне хватит одной кровати и не надо Наташе спать на столе.
- Спать?- засмеялась Наташа №1.- Кто из нас сегодня собирается спать вообще? Ведь это же первое апреля, и мы всю ночь будем разыгрывать соседей по этажу!
Девчонки показали нам плакат, который они дорисовывали гуашью: «Здесь живут только девушки. Не верите - проверьте!»
- Повесим его ночью попозже на двери у соседей,- пояснила Наташа №2.
Я все-таки вскоре уснула, а Танька целую ночь носилась с новыми знакомыми, подшучивая над неведомыми студентами. Кому-то нитками связывали ручки дверей, кому-то привязывали шарики со смешливыми рожами, кого-то радовали двусмысленными плакатами. К утру девчонки умаялись и уснули, где придется.
Утром мы проснулись от сильного стука в дверь. Ни у кого не было сил вставать, но стук продолжался.
- Головой! Головой об стенку!- рявкнула Наташа №1. -Кто там так барабанит?!!
За дверью молчали, но продолжали стучать. Наконец, Наташа № 2 спрыгнула со стола и кинулась к двери, рывком открыв ее.
Лучше бы она не делала этого! За дверью стоял тазик типа «банная шайка с ручками», полный воды и привязанный веревкой к внешней ручке двери. Как только дверь открылась, веревка натянулась, тазик споткнулся о порожек, вода полилась в нашу комнату, внося с быстрым потоком издевательский бумажный бантик.
Мы повскакивали, спасая обувь от воды. Хозяйки стали ликвидировать последствия потопа.
Оказалось, первого апреля - не только «День дурака», но и «День механико-математического факультета» Одесского государственного университета (ОГУ), и в этот день каждый год в ОГУ устраивалась конференция преподавателей для студентов. Студенты задавали «преподам» различные вопросы, а те в легкой и свободной форме отвечали на них.
Девчонки взяли нас на конференцию в университет. В огромном лекционном зале сидели оживленные студенты, а преподаватели выходили по одному из президиума к трибуне, где «отбивались» от каверзных вопросов.
Это не были дуэли острословов:декан давал ответы на темы об учебе, завхоз – о жизни в общежитии, немного косноязычный физрук – о спорте. Но нам, москвичкам, привыкшим в институте к казенным собраниям и торжественным заседаниям, было по хорошему завидно той легкости общения в зале,духу взаимного доверия, всему, что, возможно, и называется «Алма Матер».
Особенно оживленно студентки задавали вопросы молодому преподавателю, у которого недавно родился сын. Молодой папаша был и остроумен, и жизнерадостен, и обаятелен.
После конференции мы прошлись по коридорам ОГУ и осмотрели развешенные вдоль стен первоапрельские газеты и плакаты. Один мне запомнился: «Студенты! Сдавайте «хвосты» в институт палеонтологии!».
К часу дня мы отправились на Потемкинскую лестницу, ради которой прилетели в Одессу. На лестнице стояла большая толпа зрителей, жаждущая развлечений.
Но, похоже, официального праздника не намечалось, а пришедшие люди не знали, чем себя занять. Временами между зеваками пробегал кто-нибудь, развлекающий себя и других - со связкой консервных банок, грохочущих по ступенькам лестницы. Один раз среди толпы показался парень, в обнимку со стулом, на котором была прицеплена надпись «Тринадцатый стул».
Потусовавшись среди людей часа полтора, мы спустились по Потемкинской лестнице к набережной и остаток дня провели в кафе Морского порта, потягивая коктейли под песни Демиса Руссоса . С трех сторон кафе-стекляшки плескалось сине-зеленое море, а небесный голос греческого певца захватывал духи уносил его куда-то вместе с мятежными волнами.
На следующее утро нас снова разбудил сильный стук в двери. Но в этот раз стучавшие не отмалчивались, а пригрозили девчонкам неприятностями за проживание посторонних. Дверь девчонки не открыли, но мы поняли, что нам пора уезжать. Мы сердечно попрощались с нашими хозяйками и пригласили их в Москву в гости.
Удивительно, но спустя тридцать пять лет на встрече одноклассников, когда я стала вспоминать свое посещение Одессы, Наташа №1 оживленно поддерживала мои воспоминания, а Наташа №2 не могла ничего вспомнить, только бубнила: «Ничего не помню. К нам так много кто приезжал».
Остаток дня мы с Таней провели в кафе, отмечая мой день рождения. В сумерках мы улетали из города.
Прощай, Одесса! Прощай, ОГУ- замечательный образчик студенческой вольности!
Оказалось, что наши приключения на этом не закончились. В этот день мне исполнилось двадцать лет, но могло бы так случиться, что двадцатью годами все бы и закончилось.
На подлете к Москве мы уже почувствовали, как самолет стал снижаться, но вдруг лайнер резко наклонился влево и тут же также резко пошел на подъем. Сделав круг, самолет снова стал снижаться, но снова его завалило на бок, и он опять взмыл вверх. После третьего захода взволнованные пассажиры обратились к стюардессе с расспросами.
- Успокойтесь,-хладнокровно ответила толстая стюардесса ( «Мисс Одесса», надежная как весь гражданский флот),- первое апреля было вчера.
Мы кожей прислушивались к поворотам самолета. Я клялась больше никогда не летать, лишь бы только благополучно приземлиться в этот раз.
«Если приземлюсь хорошо, встану на колени и буду целовать землю!».
«Ой! Нет, нет! Я лягу и обниму асфальт!».
Самолет четвертый раз пошел на снижение, на этот раз все прошло гладко, и вскоре мы ощутили толчок от соприкосновения с землей, а вслед за этим плавный сброс скорости и торможение.
Мы были на земле!
Спустившись по трапу, я вспомнила свое обещание встать на колени, но застеснялась и только присела на корточки, трогая асфальт ладонью руки. Земля!
Я не выполнила свою клятву никогда больше не летать. Через полгода я снова летала – в Николаев и обратно. Там в автомобильной катастрофе погиб мой дядя.

Жизнь продолжалась. Учеба меня не обременяла: после пройденных курсов математической и общей теории статистики мы перешли к отраслевым статистикам, где употреблялись общие принципы, только в статистике промышленности они относились к продукции, а в статистике торговли - к товарам; в демографии определялась половозрастная структура народонаселения, а в статистике сельского хозяйства – структура основного стада крупного рогатого скота… Я была распределена в группу статистики сельского хозяйства, а это означало, что летнюю производственную практику я должна буду проходить в деревне.
Впрочем, до лета было еще далеко. А пока мы наслаждались жизнью, время от времени посещая рестораны и кафе. Для «Праги» или «Метрополя» у нас была «кишка тонка», мы посещали молодежные кафе : «Молодежное», «Лира», «Аист», а чаше всего кафе-«стекляшки» на Калининском проспекте (Новом Арбате). Как-то раз, уходя из кафе, мои подружки стащили на память рюмку, и официант вписал ее стоимость в общий счет. Я больше всех кипятилась, доказывая нашу невиновность, и порывалась открыть свою сумочку. Подружки удерживали меня от этого шага, и только в общаге я обнаружила, что противные девчонки сунули эту рюмку в мою сумку.
Рюмку, как трофей, я установила на полочке над кроватью. На этой же полке стояла моя коллекция пустых пачек из-под сигарет. Начало ей положил пустой сигаретный блок «Союз-Аполлон», подобранный мною у Ефремова, потом курящие соседки приносили мне пустые пачки из-под разных сигарет: «Космос», «Вечерние», «Тройка», «Столичные», «Золотое Руно», «Русь», «Российские», «Ява», «Друг» и так далее. Друзья друзей, узнав о моем увлечении, передавали редкие в те времена зарубежные коробочки. Сама я не курила, но проживая с курящими соседками, невольно была пассивным курильщиком.

Однажды Татьяна сумела купить у перекупщиков билеты на гремящий по Москве спектакль «Двенадцатая ночь» театра «Современник». До этого у нас был неудачный поход в «Современник» - в старое здание на Площади Маяковского.Спектакль назывался «Двое на качелях», больше о нем ничего сказать не могу, потому что перед моим креслом стояла колонна, из-за которой я могла видеть только часть сцены. Поэтому я была в числе тех, кто бурно радовался, когда старое здание театра снесли.
Британский режиссер Питер Джеймс поставил на сцене «Современника» спектакль во многом неожиданный для советского зрителя, привыкшего к социалистическому реализму во всем, начиная от декораций и костюмов, кончая сценическим поведением героев. У Питера Джеймса костюмы были ассиметричными – меховые нашивки, вязанные рулики, другие украшения – только с одной стороны плеча и руки.
Красивейшей актрисе Анастасии Вертинской, игравшей прекрасную Оливию, выбелили брови и ресницы, отчего восхищение ее красотой приводило к комическому эффекту. Эффект усиливался выгнутой «беременной» походкой красавицы.
Хорош был неудачливый жених Эндрю Эгьючик. Я попала на спектакль, в котором Эгьючика играл Олег Даль. Его игра была очень остроумной и тоньше, чем позже в исполнении Константина Райкина. Райкинский Эгьючик был более шумен и суетлив.
Особенный успех выпал на долю Олега Табакова, игравшего мажордома Мальволио. В своем монологе, дословно повторяющем исходный текст Шекспира, Табаков с такой пронзительной интонацией восклицал: « Я буду горд. Я буду читать ПОЛИТИЧЕСКУЮ литературу…», что зал взрывался аплодисментами. Для нас это было очень откровенно.
Советский зритель всегда любил обнаружить «политическую фигу в кармане».
Позже была записана телевизионная версия «Двенадцатой ночи», которая сохранила всю прелесть святочной выдумки. Правда, на пленке близнецов- брата и сестру – Себастьяна и Виолу - сыграла Марина Неелова, а на сцене это было невозможно, и в театральном спектакле режиссер комично обыграл «похожесть близнецов» - Виолу играла маленькая худенькая Неелова, а похожего на нее «как две капли воды» Себастьяна – высокий крепкий актер.
В то время яркий спектакль среди зрителей ценился не только актерской энергетикой и круто замешанным сюжетом. Обязательно должна была быть какая-нибудь фишка, передаваемая Эзоповым языком:политический, или сексуальный, или пошлый намек.
В спектакле «Обыкновенное чудо», поставленном в «Театре Сатиры» все действие крутилось вокруг короля (артист Спартак Мишулин) и министра-администратора (Александр Ширвиндт), и зрители особенно оживлялись, когда придворные короля должны были тянуть жребий: кто вытянет крестик, тот идет к Принцессе (которая пообещала пристрелить визитера).
Министр-администратор, вытащивший метку, пытается разрулить ситуацию:
- Это не крестик. Это буква.
- Какая буква?- изумляется король.
Министр-администратор шепчет королю букву на ухо.
Король с сомнением смотрит на бумажку:
- Нет, это не буква. Это…он сам.
-?
- Это он сам - крестик.
Весь диалог сопровождался педалированием намеков, и зрители чуяли в этом намеке элемент свободы - дерзкий выход за обыденные «табу».
В спектакле «Современника»«Валентин и Валентина», на который ломился весь город, главной табуированной фишкой был пробег голой главной героини через сцену.
Но в основном спектакли шли в русле «политического заказа». В том же «Современнике» на спектакле «Большевики» мы два часа пытались привыкнуть к тому, что Евгений Евстигнеев, Михаил Козаков, Игорь Кваша и другие - это члены правительства большевиков, а Анастасия Вертинская, прибегавшая время от времени с телеграфной лентой, всерьез шмыгает носом, сообщая об ухудшении здоровья Ильича…
Много лет спустя я с изумлением прочитала, что у спектакля были проблемы с цензурой, и только вмешательство министра культуры Екатерины Фурцевой разрешило постановку.
А вот спектакль «Театра Сатиры» «У времени в плену», поставленный на схожую тематику мне понравился. В основу были взяты личные воспоминания писателя Всеволода Вишневского и его пьеса «Оптимистическая трагедия». В этой постановке я впервые увидела серьезную драматическую игру Андрея Миронова, без комических ужимок и ерничания. Точнее, роль матроса Алексея (Автор в молодости) была исполнена им с элементами самоиронии, а вот роль зрелого Автора исполнялась Мироновым пронзительно и мощно.
Спектакль был патетическим, и эта патетика попадала в цель – зал становился наэлектризованным и очень контактным.

Особое место занимали походы в Большой театр. Достать билеты можно было только с переплатой, но должно было еще очень повезти, чтобы на них «нарваться». Тане и Наташе иногда удавалось «достать» билеты в Большой, и я часто составляла им компанию.
Запомнилась «Легенда о любви», восточный балет, где главная героиня Мехменэ Бану жертвует своей красотой, во имя спасения здоровья сестры Ширин, а потом мучается, скрывая безобразное лицо, когда окрепшая сестра влюбляется в того же самого парня - Ферхада.
Первый танец Ширин и Ферхада исполняется без единого прикосновения, а когда их любовь достигает пика, - в танце страсти - они ни разу не разъединяют рук и все время остаются единым целым.
В «Щелкунчике» я видела блистательных Надежду Павлову и Вячеслава Гордеева. Когда гуттаперчевая Павлова прыгала, ее шпагат в полете прогибался больше 180 градусов!
А вот с оперой у нас любви не получилось.
Мы с Татьяной достали билеты на 1 мая на «Женитьбу Фигаро». Сначала прошли весь путь от Лужников до Красной площади с первомайской колонной института, потом пробирались через кордоны милиции, предъявляя свои билеты (чтобы не было давки, потоки демонстрантов отправляли в сторону Замоскворечья) и стараясь добраться до Большого театра.
У нас оказалась ложа четвертого яруса, поэтому мы пытались слушать оперу , свесив головы вниз, отчего все время боролись со сном, но усталость брала свое, и мы большую часть спектакля проспали. Впрочем, Фигаро и Сюзанна были так чудовищно толсты, что наши эстетические чувства не выдержали бы долгого наблюдения за ними…

В «свой» МХАТ на спектакли я больше так и не собралась, а на работу ходила с удовольствием, все также засовывая нос в киносценарии на столе Ефремова и докладные записки на столе у Новикова.
«Во время спектакля «Заседание парткома» группа артистов, в нем не занятых, кричала из ложи: «Браво, Невинный!», хотя персонаж, которого играл артист Невинный, является отрицательным».
В кабинете Новикова было три двери: одна – в кабинет Ефремова, вторая – в туалет, а третья, за тяжелой зеленой шторой, всегда была закрыта. Я часто ходила вокруг нее, сгорая от любопытства, как все семь жен Синей Бороды.
Однажды дверь оказалась приоткрытой;я, с замиранием сердца пройдя через нее, оказалась в кулисах, - пару шагов, и я была на сцене. Постояв несколько секунд на темной сцене прославленного МХАТа перед тихим пустым залом, я вернулась к уборке кабинетов.
Наша с Наташей жизнь во МХАТе резко изменилась с приходом новой дамы-администратора Натальи Глебовны, отвечающей за младший обслуживающий персонал. Теперь мы постоянно получали ее записки с требованием вымыть окна, тщательно помыть двери (которые действительно были заляпаны руками), тщательно вычистить лампу.
Насчет лампы (которую всегда драили с особым рвением) мы получили несколько записок, а потом требование прийти к администраторше лично.
Администраторша повела нас на «место преступления», где мы показали сияющую от постоянной чистки зеленую лампу на столе у Ефремова:
- Ну что тут не так?!!
- А это что?- администраторша указала на верхнюю люстру, висевшую под потолком, на которую мы никогда не обращали внимания. Люстра была в паутине и в следах от мух…
Администраторша удивлялась, как мы без блата могли получить такое теплое местечко.
- Я бы так удачно могла бы совмещать работу на этом участке,- не стесняясь нас, мечтала она.
Мы поняли, что после лета (а на летнее время в любом случае пришлось бы уволиться) нам убирать кабинеты уже «не светит»…
Но один приятный жест администраторша сделала - она пообещала нам по пригласительному билету (каждый на два лица) на первомайский вечер для работников МХАТа.
Я сразу же попросила Наташу, мою сменщицу по уборке, пригласить на ее билет вторым лицом мою подружку – соседку Таню, потому что на свой собственный билет у меня были особые виды…
Дело в том, что я влюбилась. Предметом моих томлений оказался совершенно Неподходящий Парень. Умом я понимала, что он гуляка и бабник. Но когда, проходя по коридору (а мы жили в комнатах напротив – дверь в дверь), он здоровался, дружески приобнимая меня, в районе моей лопатки проскакивал невероятный импульс, а каждая клеточка тела так трепетала, что всякое здравомыслие меня оставляло.
Алексей был среднего роста с развитой мускулатурой, имел мягкие кошачье-обволакивающие манеры, лукавые, с прищуром лиса, глаза, сексуально-крупные нос и губы, и свое обаяние пускал в ход при общении с каждой, но, при обще-дружеском ко мне отношении, смотрел сквозь меня.
Как правило, он появлялся в общежитии поздно вечером, когда девчонки нашей и соседней комнат выходили в коридор покурить перед сном. Я, некурящая, любила тоже постоять с подругами и поучаствовать в вечернем трепе.
Лешка обычно шумно расцеловывался со своими однокурсницами из соседней комнаты, и они спешно организовывали для него чаепитие в комнате парней. Иногда туда звали мою соседку Таню вместе с нашим сахаром. А я постоянно оставалась за дверью.
Впрочем, как-то раз я попала в гости к Алексею.

… Время было за полночь с пятницы на субботу. Соседки мои уже легли спать, а я, увлеченная книжкой, уселась в коридоре на стуле. Танька пристроилась рядом покурить.
Леша поздно откуда-то возвращался и, открывая свою дверь, пожаловался, что устал и проголодался.
Татьяна сразу же вызвалась сварить кофе, который она в этот день купила. Мы принесли все принадлежности: чайник, кофе, и начали готовить.
Я впервые оказалась за дверью, о которой часто думала с тоской и замиранием в сердце.
В комнате чувствовался беспорядок. Железных кроватей стояло не менее шести, хотя я в лицо знала только двоих Лешиных соседей – Сергея и Андрея. Впрочем, в этот раз никого из соседей в комнате не было.
Алексей и Таня сели на стулья, я присела на кровать, и мы принялись за кофе.
Алексей был немного навеселе, и потому язык его быстро развязался. Меня поразило то вольное обращение, какое он позволял себе в отношении Татьяны. Он обхватывал ее рукой за шею, за ногу, толкал в бок. Она отвечала ему тем же. Впрочем, у них это выходило так по-дружески, что ревность меня не тревожила.
Я даже находила некоторое удовольствие в том, что Леша не может позволить себе такое же по отношению ко мне.
Но вот того внезапного восторга, который приходил ко мне при случайных встречах в коридоре, я не ощущала. Я сидела, помалкивая, и копалась в своих чувствах. Обычно бойкая на язык, я вдруг превратилась в неуверенную в себе школьницу.
А Татьяна и Алексей говорили о приближающейся Пасхе, о религии, об Иисусе Христе. Татьяна в то время была ярой вольтерьянкой, лишь много десятилетий спустя она пришла к глубокой православной вере.
Мы уселись втроем на кровати и стали ловить по транзистору музыку станций Монте-Карло и Люксембурга.
Наш хозяин начал клевать носом, я оставалась бодра - мне все было в новинку, а Танька улеглась в кровать и заявила, что хочет спать.
Лешка шлепнулся рядом с ней, подхватив одной рукой меня, наша троица с визгом устроили «кучу малу».
Мы барахтались, напоминая трех тигрят, моя скованность сразу улетучилась, и я , смеясь, отбивалась от обоих подушкой, превращаясь в обычную расшалившуюся девчонку.
Отдышавшись после борьбы, мы согласились, что пора расходиться по домам.

Несколько дней я вспоминала о его случайных прикосновениях, однако Алексей не попадался мне на глаза.
Но через неделю я застала Лешу в нашей комнате. Он безуспешно просил у кого-нибудь из девчонок девичий студенческий билет.
Увидев меня, он включил все свое обаяние и самые бархатистые нотки в голосе:
- Выручай! Нужен студенческий, чтобы купить льготный билет моей сестре. Если вдруг к тебе приедет парень, располагай мной и моим студенческим…
Я кивнула и безропотно отдала билет.
Когда через пару дней я также, не споря, одолжила ему десятку, девчонки прыснули, а Танька с сомнением сказала:
- А ведь ты в него влюбилась.
Я не возражала, лишь уточнила: «Он мне нравится».
Танька сразу оживилась:
- Это интересно. Я впервые вижу, что тебе кто-то нравится. Тебе давно пора побывать в умелых руках, а то ты у нас какая-то «засушенная». Но будь осторожна. Леша - клевый мальчик Я как-то боюсь клевых мальчиков. Заметила, как он одевается, как следит за собой?
Другие соседки удивлялись, но не комментировали. Лишь Лена спросила:
- Ты что? Он же бабник (вообще-то она употребила более крепкое словцо).
- Ну и что.
- Он спит со всей «Стромынкой».
- Ну и что.
С тех пор вся комната сообщала:
- А Лешка уже пришел.
- А он что, сегодня на занятия не ходил?
- А Алексей чайник ставит.
В извечной игре: мужчина-охотник, женщина - добыча, Леша относился ко мне совершенно «по-вегетариански», а я пыталась поменять роли, охотясь на Лешу. Но «зубр» Алексей совсем не чувствовал моих дробинок-уловок. В моем распоряжении были разве что чуть затяжной «щенячий» взгляд, да пара натужных реплик на общие темы.
Услышав от мхатовской администраторши о пригласительных билетах на вечер, я сразу же подумала, что приглашением смогу чуть-чуть подтолкнуть наши отношения.
Я объяснила Леше, что мне нужен кавалер на интересный театральный вечер, и он удивленный, но заинтригованный, согласился составить мне компанию.

… Наконец наступило 3 мая – день моего генерального сражения. В этот день с утра меня не покидало нервное напряжение.
Сначала я всплакнула во МХАТе, не найдя пригласительных билетов в тумбочке, пока, наконец, ни заметила, что в ней имеется верхний ящик без ручки.
С помощью ногтей и ножниц я открыла ящик. В нем лежали билеты! Я села на стул и снова пустила слезу…
Вернувшись в общагу, я кинулась к своей подруге Вальке-болгарке. У нее была нарядная кофточка расцветки цветущего майского сада, которую я хотела одолжить на свой вечерний выход.
Валька мылась в «умывальнике» - большой комнате с длинным рядом умывальных раковин.
В Стромынском студенческом городке была баня, но она находилась не в самом «пентагоне» общежития, а в соседнем здании, и мы выбирались туда только раз в неделю.
Счастливчики, среди них и Валька, имели в хозяйстве тонкий шланг, один конец которого надевался на кран умывальника, а струей из другого конца хозяин поливал себя (как по пояс, так и полностью). Пол в «умывальнике» был кафельным и снабжался сливом.
- По-моему она в «стирке»,- задумчиво сказала Валька.
Услышав это, я опять пришла в нервную дрожь. Но кофта оказалась чистой, и я, счастливая, побежала, домой.
В комнате меня ждала злая Танька. Наташа, на чей билет она шла вторым лицом, уехала в институт, договорившись встретиться уже у театра.
Таньке вдруг расхотелось ехать. Она побегала по общаге, чтобы найти кого-нибудь на вечер вместо себя, но, никого не найдя, уехала на встречу с Наташей, бурча себе под нос что-то сердитое…
Своим внешним видом я была вполне довольна. Я, наконец, вернула свой натуральный каштановый цвет волос. У меня была новомодная стрижка «Сессон» (искаженное название от неблагозвучного для русского уха «Видал Сассун» – имени британского парикмахера), сделанная в парикмахерской в Сокольниках.
Косметика дорисовала мой образ. Французские тушь, тени и пудру я приобрела, пользуясь служебным положением. Рядом со МХАТом располагался магазин «Парфюмерия», и по утрам там часто «выбрасывали» дефицитные товары.
С замиранием сердца я пошла за Алексеем. Вдруг все мои метания напрасны, и он передумал?
Лешу я застала в нервном напряжении. Он помнил, что я сказала: «Вечер в кругу артистов», и хотел быть «на уровне». В комнате сидели Андрей и его жена Света, а Алексей метался между ними и выяснял, надо или не надо ему надевать галстук.
Света посоветовала:
- Надень под пиджак вязаный жилет, тогда галстук не нужен.
Леша бросился переодеваться.
Потом мы втроем убеждали его не брать в театр большой зонт-трость…
Когда, наконец, мы вышли из комнаты в коридор, меня окликнула подруга Ольга:
- Ты куда собралась?
Алеша взял меня под руку и самым интригующим голосом ответил:
- А мы идем на вечер!
Олькино лицо вытянулось от крайнего изумления. Мы с Алексеем рассмеялись и пошли дальше по нашему длинному стромынскому коридору.
Вечер становился приятным!

Даже такая творческая организация как МХАТ не обошлась без торжественной части и отчетного доклада. Зал и президиум, возглавляемый главным режиссером Ефремовым, покорно выслушали докладчика, и начался концерт.
Из всего концерта наибольший успеху публики снискал монолог сатирика о моде.
На словах: «Даже у нас мода приходит не по Указу…» зал саркастически засмеялся и разразился аплодисментами, а сидящие рядом с нами старички прокомментировали: «Смело, очень смело!».
После концерта я испытала сильное разочарование, потому что вместо ожидаемых мною танцев начался показ американского фильма «Дилижанс».
Кроме того, я была без очков и мало что различала на экране. Кавалер мой тоже приуныл, не зная, чем меня занять и о чем со мной говорить. Обещанные ему мной артисты либо сидели в темном зале, либо отмечали праздник своими компаниями в недоступных нам гримерках.
Вечер в театре оказался не так уж и интересен. Я чувствовала себя разгромленным полководцем…
Усталые, мы вернулись в общагу, не имея сил болтать и кокетничать. На прощание Алексей все-таки попытался меня утешить:
- Не переживай! Мы немного «засиделись» на фильме, если бы были танцы, мы бы размялись, расшевелились…
Леша смотрел на меня своим добродушным взглядом с лукавым прищуром и был полон сочувствия.
А я чувствовала себя маленькой девочкой,которой не дали желаемую игрушку.
За три года жизни на «Стромынке» во мне возник некий налет цинизма и вульгарности. Я могла посмеяться над пошлым анекдотом и рассказать еще более «соленый», могла принять участие в самой двусмысленной словесной пикировке в любой компании.
Но влюбленность сорвала с меня всю лишнюю шелуху, и я оказалась перед Алексеем тем, кем была на самом деле – неуверенным в себе неопытным романтичным двадцатилетним подростком.
Мое лицо стало совсем несчастным, и Алексей добавил:
- Ничего, мы еще потанцуем.
- Когда?
- Раньше осени не получится. На сессию я, скорее всего, поеду жить к отцу в Звенигород. А потом - военная кафедра отправит нас «в поле» на сборы…
До лета я еще несколько раз встречала Алексея в коридоре, он дружески кивал мне, здороваясь, а я все больше и больше распалялась в своем внутреннем томлении.
И незадолго до отъезда на практику я сделала то, что не рекомендуется делать восторженным барышням еще со времен Татьяны Лариной.
Я подкараулила его у дверей и сообщила, что скоро уезжаю.
- Но я хочу, чтобы ты знал, что ты мне очень нравишься.
И Алексей ответил в должном духе:
- Ты хорошая девушка, и тоже мне нравишься. Но завтра у меня экзамен, и я не смогу тебя проводить…

…Про проведенный во МХАТе вечер я отвечала односложно, и соседки не стали лезть ко мне в душу.
Заканчивалась летняя сессия третьего курса, мы готовились к производственной практике. Я и две студентки моей группы – москвички Марина и Галя -уезжали в деревню подо Львов.
За несколько дней до отъезда в нашем крыле общежития началась массовая дезинфекция комнат от ненавистных клопов. Нас переселили в огромное подсобное помещение на первом этаже, грязный пол которого несколько лет не знал уборки. Мы решили перекантоваться пару дней до отъезда, тоже не заморачиваясь на мытье полов.
В огромной комнате нас разместилось человек двадцать на раскладушках, без какой-либо другой мебели.
И вот в этих, жутких даже по стромынским меркам условиях, меня нашли мои товарки по будущей практике. Мы разделили полученные мной на нас троих командировочные и договорились, что именно каждая из нас возьмет в дорогу.
Впереди была шестинедельная практика в правлении колхоза…
Продолжение  https://www.chitalnya.ru/work/2591112/





Рейтинг работы: 104
Количество рецензий: 11
Количество сообщений: 12
Количество просмотров: 67
© 09.07.2019 ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА
Свидетельство о публикации: izba-2019-2590540

Метки: стромынка, 32, студенческая жизнь, семидесятые годы,
Рубрика произведения: Проза -> Мемуары


Владимир Селицкий       10.09.2019   13:29:38
Отзыв:   положительный
Людмила, чем дальше тем интересней!
И встает целый пласт персонажей, которых мы помним. В том числе и клопов помним. Мои дети, уже с клопами не общались. Их поперевывели практически.
Историю про МХАТ просто читал запоем. Мирошниченко - да, ее не любили многие. Многие считали любовницей мэтра. Мирошниченко все-таки была сильной актрисой.
Ефремов только недавно пришел в театр и еще только наводил тогда свои порядки.
70-ти летняя Степанова в роли Аркадиной это еще нормально. К тому же она аристократка была по крови и в ней как бы не было возраста. А вот когда почти 70 летняя, довольно полная уже Алла Тарасова (Анна Каренина) говорила 30-ти летнему Никите Подгорному (Вронскому) - Я беременна от вас! Малый театр падал с кресел!
А вот Пырьева и Стриженов в "Последней жертве" слабенько сыграли. Там блистает Глузский.
Я много лет "таскал рояль" в моск. филармонии и сполна нагляделся на известных товарищей. На несколько томов мемуаров хватит.
Но у Вас не мемуары, а тут что-то другое. Рассказы из жизни. От них веет свежестью!
Спасибо!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       10.09.2019   15:30:24

Большое спасибо за отзыв. Чем дольше живешь, тем больше ценишь людей, которые могут сказать: "И я тоже такое помню!"
Надежда Кутуева       08.09.2019   10:47:27
Отзыв:   положительный
Интересные воспоминания о студенческой жизни, Людмила!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       08.09.2019   12:01:46

Большое спасибо! На "Четвертом курсе" еще интереснее!
Лев Фадеев       03.09.2019   15:43:15
Отзыв:   положительный
Какие замечательные воспоминания. Лёгкий эмоциональный язык сделали чтение увлекательным. Ни разу не прервался.
Буду читать продолжение.
Как же Вам повезло с театром. Я москвич, но походами в театры похвастаться не могу. Знать бы такой способ, сам бы устроился уборщиком. Но мы часто подрабатывали в массовках. Помню в фильме про Ленина -"Надежда", режиссёр Марк
Донской.Меня нарядили в сапоги, в рваный тулупчик.Что - то мы требовали от "царя".Я стоял рядом с главным героем-актёр Мерзликин И пожарные нас обливали из шлангов.
Было холодно. Потом артистам налили по сто грамм, а нам -шиш. А тулупчик мой был рваненький.
Спасибо, что увлекли в воспоминания. Жму руку. ЛеВ
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       03.09.2019   16:07:09

Большое спасибо за отзыв! Я очень рада, что "обращаясь ко всем", я оказываюсь в личной беседе с конкретным читателем, у которого сразу же возникают свои жизненные ассоциации...
Марина Миртаева       01.09.2019   21:50:32
Отзыв:   положительный
Людмила, какая замечательная серия воспоминаний!
Мне всё понравилось, но эта часть - особенно, порекомендую в реданонс именно её.
Но все части интересные, все выложены на портале, можно читать всё.
Вы точны в бытописательстве, но сумели над ним подняться юмором, яркими образами, удачными метафорами, размышлениями...
И это не просто записки студентки, которые приятно читать Вашим современникам, а настоящее художественное произведение.
Удачи Вам!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       02.09.2019   13:23:33

Дорогая Марина! Большое спасибо за поддержку и веру в меня! надеюсь, благодаря вашему реданонсу большее количество читателей сможет "добраться" до моих произведений и почитать их!
Татьяна Соната       01.09.2019   01:02:14
Отзыв:   положительный
Прекрасно! Еще вечер удовольствия воспоминаний с Вашей героиней! Она - чудесна! Театральные приключения обогатили и мои собственные театральные воспоминания - живо и увлекательно! А первая влюблённость так естественно вплелась в канву становления и героини и повествования - что оторваться уже не возможнно - разве что - на ночь)))))) Спасибо!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       01.09.2019   11:14:54

Большое спасибо! На "Четвертом курсе" - еще больше театров и любви!
Борис Аксюзов       29.08.2019   12:40:57
Отзыв:   положительный
Вольная вольница юности...
Наверное, именно она дарит Вам столько вдохновения для написания этих мемуаров...
Ваш выход в большой свет нашего искусства настолько ироничен и естественен, что читаешь об этом с улыбкой и огромным интересом...
У меня он начинался тоже необычно. Можете прочесть об этом здесь https://www.chitalnya.ru/work/2566330/
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       29.08.2019   18:50:02

Большое спасибо за отзыв. А ваш рассказ я с удовольствием прочитала, когда пошла по ссылке.
Ди.Вано       21.08.2019   07:16:19
Отзыв:   положительный
Трудно промолчать и не откликнуться))
Глава - блистательный - "Дух авантюризма " и повествование о
радости приобщения к закулисью театров...
Мои студенты тоже тянулись к театрам, кино.
Но такого размаха Минск в те годы им не давал.
Читая ваши ёмкие воспоминания, я скорее вспоминаю свои студенческие годы..
Эти открытия художников, актёров, первые любови, первые свадьбы...
Спасибо за столь яркое, полное таких милых подробностей повествование.
С добром и пожеланиями успеха
Д.
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       21.08.2019   13:17:20

Большое спасибо за отзыв! Иногда приходит в голову мысль, что человек за отведенное ему время проживает несколько жизней. И та, далекая, была уже и не с тобой...
Игорь Ковязин       13.08.2019   23:32:44
Отзыв:   положительный
А нас мучили в общаге именно тараканы - бесполезно их было травить. Ночью вставать было опасно - целые полчища стасиков бегали по полу, а так же по стенам по тумбочками и по одежде. Да, было времечко, замечательно все рассказано!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       14.08.2019   12:45:24

Друг сердечный- таракан запечный! Не-а, клопы круче.
ЕЛЕНА МОРОЗОВА       13.08.2019   21:07:08
Отзыв:   положительный
Читаю прекрасные мемуары и понимаю, что меня увлекает сильнее
сериалов! Люся, Вы - талант!!! Настолько интересно и легко пишите,
просто и профессионально! А какая интересная у Вас студенческая жизнь! Можно
позавидовать! Какие интересные встречи! Театры, музеи и Москва... Спасибо за
увлекательные мемуары! С уважением и восхищением!


ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       13.08.2019   21:39:22

Очень рада, что вам нравится! На четвертом курсе еще много описаний Театра на Таганке!
Долорес       12.08.2019   18:49:17
Отзыв:   положительный
Очень интересно вы пишете ваши воспоминания о студенческой жизни, Люся!
Честно говоря, у меня такой насыщенной жизни не было. В театры я, конечно ходила,
но любила классические постановки. Весь модный тогда андеграунд меня не интересовал.
поэтому ни в " Современник", ни в " Ленком" меня не тянуло.
интересно вы пишете о работе во МХАТе. Есть что вспомнить. Мне Ирина Мирошниченко
очень нравится в роли Марии в фильме Желакявичуса "Это сладкое слово Свобода". Возможно,
она немного экстравагантная, но бездарной я бы её не назвала.
Ваша первая любовь очень трогательна. Жаль, что в жизни вам не повезло...
А клопы... Они и в московских квартирах были в то время.
Спасибо, очень интересно вы пишете!
Удачи во всём!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       12.08.2019   19:07:13

Спасибо большое за отзыв! Про любовь- еще больше на четвертом курсе. И там же много-много про посещения Театра на Таганке.
Татьяна Дюльгер       24.07.2019   05:42:11
Отзыв:   положительный
С удовольствием читаю ваши мемуары, Людочка.
Как же много совпадений! И мне посчастливилось побывать в Суздали! И Одессу частенько навещала, дружила с одесситами и с одесскими студентами, и жила в общежитии, и стрижку носила Сессон, и все мои родные из Сверловской области, а мама из Свердловска. И театры очень любила, но у меня не было такой возможности, чтобы читать сценарии со стола самого Олега Николаевича Ефремова! Людочка, вам крупно повезло! Мне сразу показалось, что вы сможете писать сценарии! Если захотите ;)
И очень удивительно, что зарплаты у актеров были унизительно низкими. А каких актеров вы встречали! Здорово!
Посмеялась от души, когда старушка по сцене прыгала в "Чайке" Чехова! Да, Людочка, вы учились в "лучшем городе мира!"
И наконец, первая любовь!
С интересом продолжу чтение!
Искренне благодарю за такое интересное повествование о студенческой жизни в Москве.
Пишете чудесно, Люда! Не оторваться. СПАСИБО!
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       24.07.2019   10:29:57

Большое спасибо за отзыв! Значит моя теория верна- все люди каким-то образом "цепляются" за Свердловск! Из наших с вами общих воспоминаний, наверно, может быть и летний отдых в Коблево. Я в юности там часто отдыхала с родственниками из Николаева. Рядом с нашей базой отдыха были пансионаты молдаван (из-за отсутствия своего выхода к морю молдавским организациям разрешали строить базы отдыха в Коблево). Как сейчас помню: мы, молодая многонациональная компания, загораем на пляже под музыку румынской радиостанции, доносящуюся из "транзистора". "Музика ушара", "Ля микрофон мелодие преферата" (или как-то так оно звучало). Танечка! Прошу вас звать меня Люсей, а то на Люду я по жизни никак не реагирую.
Татьяна Дюльгер       25.07.2019   04:57:31

Спасибо, Люся! Да, вы правы, я любила отдыхать на Черном море, но наше любимое место для отдыха была Затока. Туда я когда-то ездила с семьей, то есть с родителями, бабушкой, сестрой, братом и двоюродными сестрами. В студенческие годы ездили с палатками, а работали мы на базе отдыха тираспольского "Электромаша".
В Тирасполе молдаване встречались редко и все они отлично владели русским языком. Да, мы слушали тогда и молдавские, и румынские, и украинские песни. "Червону руту" пели на украинском у костра, как и молдавские песни, но русские песни у всех были самые любимые.
Студенческие годы - более интересные чем школьные годы...
Поехали на практику!








1