Часть 3 Париж-дозорная вышка Европы для Дарьи Ливен Е. Арсеньева


Часть 3 Париж-дозорная вышка Европы для Дарьи Ливен Е. Арсеньева
В 1834 г. Николай I приставил князя Ливена наставником к своему сыну. Его супруга неохотно покинула Лондон, но в России княгиня пробыла недолго. Потеряв на родине мужа, двух сыновей, Дарья Христофоровна уехала в Париж. Прибыв во Францию уже 50-летней дамой, она была по-прежнему привлекательной. Говорят, что время – хороший лекарь, но плохой косметолог. Может быть и так, но только не в отношении Доротеи Ливен. Даже безвременная смерть её младших сыновей, по которым она всё ещё носила траур, не отразилась на её красоте. В свои пятьдесят с небольшим княгиня Ливен выглядела максимум на 35 и по-прежнему привлекала мужчин.
              Приехав в Париж весной 1837 года, она была поражена. По сравнению с захолустным Баденом он был как хрустальный бокал шампанского по сравнению с унылой кружкой лечебной минеральной воды. Доротея сразу же окунулась в бурную жизнь французской столицы. Поспособствовал этому и Талейран, который издавна питал слабость к красавице княгине и всячески ей протежировал. Впрочем, и без его покровительства пригласить к себе воспитательницу царских детей и супругу наставника наследника российского престола стремились именитейшие аристократические семьи Франции.

                                   После смерти мужа в 1839 году княгиня открыто флиртовала с политическими деятелями, которые посещали её дом. На протяжении десятка лет её связывали романтические отношения с австрийским канцлером Меттернихом и французским премьер-министром Франсуа Гизо. Благодаря своей близости с Гизо во время Крымской войны она служила негласным посредником между враждующими сторонами.
                           На одном из обедов, который давал в её честь герцог Виктор де Брольи (с октября 1832 до апреля 1834, а потом с ноября 1834 до февраля 1836 он был министром иностранных дел Франции, а с марта 1835 года до своего выхода из кабинета занимал ещё и должность президента Совета министров) княгине Ливен представили известного французского историка, бывшего министра народного просвещения Франции Франсуа Гизо.

"За обедом, – писал он впоследствии, – сидя рядом с княгиней Ливен, я был поражен печальным выражением ее лица и манерами, исполненными достоинства; она была в глубоком трауре и, по-видимому, находилась под гнетом тяжелых мыслей, начинала разговор и неожиданно прекращала его. Раз или два она взглянула на меня, как будто удивленная тем, что слова мои привлекли ее внимание. Я расстался с нею с чувством глубокой симпатии к ней и к ее горю; при следующем свидании она выразила желание продолжать со мной знакомство". (Елена Арсеньева. Дамы плаща и кинжала. Дарья Ливен).
                         Эта встреча стала знаковой в судьбе обоих, их "лебединой песнью" и последним даром любви. Взаимному сближению способствовало и общее горе, которое обрушилось на них: в июне 1838 года в Америке умер сын Доротеи Константин. Об этом ей даже никто не сообщил официально. Просто письмо, которое она ему отправила, вернулось с пометкой о смерти адресата. А незадолго до этого умер сын Франсуа Гизо, которого так же, как и отца, звали Франсуа.

Jehan Georges Vibert (1840–1902) François Guizot (1787-1874), french statesman (Palace of Versailles)
           Это было трудное время для обоих, и они старались поддержать и утешить друг друга. Даже на светских раутах они часто появлялись вдвоём, и это стало предметом пересудов в высшем свете. Пересудов, но не осуждения. Гизо был вдовцом, а чисто формальные отношения княгини Ливен с мужем не были ни для кого секретом. Да и недавняя смерть их сыновей не могла не вызывать сочувствия. Так что принимали их хорошо, и двери домов самых знатных семей Парижа были для них всегда открыты.
Но Доротея и сама стала принимать у себя в салоне парижский высший свет и представителей дипломатического корпуса французской столицы. Сначала это было в бельэтаже, который она снимала в одном из особняков на улице Риволи – одной из самых длинных и известных в Париже, которая была естественным продолжением Елисейских полей на восток от площади Согласия.
                                                                                                                                                Жанна Франсуаза Жюли Аделаида Рекамье.                                                                                                                                              Салон княгини Ливен сделался «дозорной вышкой Европы», соперничая по популярности с салоном мадам Рекамье.Однако, Доротея считала, что светский салон в съёмной квартире – это не "комильфо” ( франц. comme il faut, буквально — как надо, как следует), иными словами – не соответствовало правилам светского приличия и так называемого "хорошего тона". Но вскоре решился и этот вопрос…После смерти Талейрана (17 мая 1838 г.) княгиня Ливен купила у наследницы Талейрана и своей подруги герцогини де Дино великолепный старинный особняк на улице Сен-Флорантен, 2 (напротив сада Тюильри). Это был последний и самый любимый дом Талейрана. В нём он и умер. Теперь хозяйкой этого особняка, в котором было 17 комнат на верхнем этаже и 16 на втором, стала княгиня Ливен.
          Доротея искренне сожалела о смерти старого дипломата, которому она симпатизировала, впрочем, как и он ей. Они были похожи друг на друга - любовью к интригам, склонностью к тайной дипломатии, умением добывать и анализировать полученную информацию, знанием человеческих слабостей и умением использовать других в своих целях. Княгине Ливен казалось, что дух Талейрана незримо присутствует в комнатах ещё недавно принадлежавшего ему особняка и бродит среди гостей её парижского салона…

 Император Николай I                                                                                                                                                                                        Узнав о том, что княгиня Ливен решила окончательно обосноваться в Париже, император Николай I был возмущён и потребовал её немедленного возвращения в Россию. Князь Ливен убеждал жену покориться царской воле. Княгиня отказалась. В письме своему старому, верному и все понимающему другу, лорду Чарльзу Грею, Доротея жаловалась: "Требуют, чтобы я вернулась… Но для меня жить в Петербурге то же, что идти на верную смерть. Как бы человек ни чувствовал себя несчастным, он дорожит жизнью". (Елена Арсеньева. Дамы плаща и кинжала. Дарья Ливен).
Столь резкая реакция императора на отказ Доротеи Ливен вернуться в Россию была вызвана тем, что сделав её наставницей своих детей, Николай I рассчитывал увидеть в ней наследницу и продолжательницу той педагогической методы, безупречных манер, выдержанности и деликатности, которые были свойственны её свекрови Шарлотте Ливен.

  Джордж Доу. Шарлотта ЛивенCharlotte von Lieven (1742-1826) (1821) Свекровь Дарьи
Ведь взаимная привязанность между воспитательницей и Николаем I поддерживалась всю жизнь. Собственно говоря, и княжеским достоинством Доротея Ливен была обязана именно своей свекрови. В день коронации Николая I (22-го августа/3 сентября/ 1826 года) в знак особых заслуг перед престолом Высочайшим указом графиня Шарлотта Карловна фон Ливен с нисходящим её потомством была возведена в княжеское Российской империи достоинство с титулом Светлости. Таким образом, её сын Христофор Андреевич Ливен стал князем, а его жена Дарья Ливен, урождённая Доротея фон Бенкендорф – княгиней.
             Неудивительно, что Николай I был, мягко говоря, раздражён поведением Доротеи Ливен. Он и раньше крайне негативно относился к отъезду княгини из России, а уж отказ вернуться воспринял как проявление неприязни к его сыну и к себе лично. Не помогало даже заступничество её брата, шефа жандармов Александра Бенкендорфа. В разговоре с ним император в самых жёстких выражениях потребовал её возвращения.
И тогда на помощь Доротее снова пришёл министр иностранных дел Карл Нессельроде. Он напомнил Николаю I о том, какую роль она играла в Лондоне, будучи информатором и агентом влияния российского правительства в Англии, и сумел убедить императора в том, что пребывание княгини Ливен в Париже и её талант в области тайной дипломатии может принести ощутимую пользу России.
Для Николая I, который прекрасно понимал, что найти управу на строптивую княгиню и заставить её вернуться практически невозможно, это был шанс "сохранить лицо", и он нехотя согласился.
                                                                                                                                                     Thomas Lawrence (1769–1830) Porträt der Fürstin Lieven (1820, Tate Gallery, London
Парижские салоны в эпоху Реставрации и при Июльской монархии имели чётко выраженную политическую ориентацию и делились на либеральные и консервативные. Одним из самых знаменитых ещё со времён Империи был салон Жюли Рекамье (полное имя Жанна Франсуаза Жюли Аделаида, в девичестве — Бернар), более известный как салон мадам Рекамье. Обаяние Жюли, её ум и политические взгляды привлекали к ней в салон людей различных возрастов и положений. Многие знаменитые мужи девятнадцатого столетия были влюблены в мадам Рекамье.
                                                                                                                                             Соперничать с мадам Рекамье было непросто, но Доротее Ливен пригодился её лондонский опыт. Она в совершенстве владела непростым искусством ведения светского салона, где политика, шпионаж, светская жизнь, культура и лёгкий флирт переплетались и сливались воедино. И вскоре литературно-политический салон графини не уступал по популярности салону мадам Рекамье.
                 "Среди блестящего общества этого прославленного салона, среди дам, обращавших на себя внимание красотой, молодостью, изяществом туалетов и любезностью, наибольший интерес для всех (сохранилось множество отзывов современников об этом!) представляла сама княгиня. Она первенствовала над всеми, очаровывала и умом, и необыкновенной ясностью и силой мысли. Она обладала исключительным искусством возбудить и поддержать общий оживленный разговор. Она еще больше похудела ("Longitude of St.-Petersburg"!), но это странным образом только способствовало ее женской прелести. Глаза стали огромные, по-девичьи изумленные и сияли так, что мужчины цепенели, лишь спустя некоторое время вспоминая, сколько на самом деле лет этой grande dame". (Елена Арсеньева. Шпионка, которая любила принца. Дарья Ливен).
                                                                                                                                   Неудивительно, что у неё была масса поклонников. Ею восхищался известный ловелас и дамский угодник маркиз Александр Дюма Дави де Ла Пайетри - знаменитый драматург, романист, поэт, писатель, сказочник, биограф, журналист, бунтарь и вообще выдающийся человек, более известный, как Александр Дюма–отец.Умом и обаянием княгини Ливен был покорён и один из основоположников реализма в европейской литературе, Оноре де Бальзак. Причём, французский историк и романист, брат Альфонса Доде, Эрнст Доде, полагал, что именно княгиня Ливен стала прообразом некоторых героинь эпохи Реставрации в романах Оноре де Бальзака.

           В её салоне читали свои стихи Альфред де Мюссе, которого называли французским Байроном, и Теофиль Готье - один из вдохновителей "Парнаса" – литературного объединения, созданного во Франции во второй половине ХIХ века. Частым гостям был умнейший, но скучноватый Жозеф Эрнест Ренан – известный философ, историк христианства,семитолог, член Французской академии.

                Среди гостей княгини выделялся импульсивный Луи Адольф Тьер — автор трудов по истории Великой французской революции, член Французской академии и… премьер-министр королевства Франция в 1836-1939 гг. Будущий Первый президент французской Третьей республики (в 1871-1873 гг.) был соперником Франсуа Гизо на политическом поприще, но это соперничество за влияние на умы французов и короля Луи-Филиппа имело скорее личный, нежели политический характер. Не случайно Тьер, сформировав свой второй кабинет 1 марта 1840 года, в котором он взял себе ещё и портфель министра иностранных дел, продолжал держать Франсуа Гизо послом в Лондоне, куда его отправило предыдущее правительство. Будучи профессиональным политиком, Тьер предпочитал держать своего соперника подальше от короля и Доротеи Ливен, которая приобретала всё большее влияние в обществе сильных мира сего.
                        Элегантной и остроумной княгиней был очарован и генерал Луи Эжен Кавеньяк, будущий военный министр Франции (назначен в мае 1848 года) и главный организатор жестокой расправы над восставшими парижанами в июне 1848 года, после чего стал военным диктатором и неудачно баллотировался в президенты Франции.

            Играть в салоне княгини Ливен считали за честь выдающиеся композиторы и пианисты - Ференц (Франц) Лист и Фредерик Шопен, о котором говорили, что никогда — ни до, ни после Шопена — на его родине, Польше, не рождался музыкальный гений такого уровня.
       Бывал там и Франсуа Рене де Шатобриан, правда, не в качестве поклонника Доротеи Ливен, а скорее "лазутчика" мадам Рекамье, к которой он испытывал нежные чувства и потому весьма ревниво относился к популярности салона княгини. Позднее, в своих "Замогилных записках", в которых он как очевидец описал Великую французскую революцию 1789-1794 гг., Империю, Реставрацию, Сто дней Наполеона и Июльскую монархию, Шатобриан нарисовал весьма нелицеприятный портрет Доротеи Ливен: "Женщина с длинным неприятным лицом, заурядная, скучная, недалёкая, не знающая иных тем для разговора, кроме пошлых политических сплетен". Но Шатобриан, мягко говоря, лукавил. Салон "заурядной, скучной и недалёкой" женщины никогда бы не пользовался успехом в парижском высшем свете и уж тем более не получил бы известность во всей Европе.
                                                                                                                                 Это, конечно, были слова человека, который болезненно воспринимал растущую популярность салона соперницы мадам Рекамье, но в душе наверняка признавал, что княгиня Ливен – личность незаурядная. Уже одно то, что Шатобририан описал её в своих записках наравне с графом Мирабо и маркизом де Лафайетом, который был участником американской войны за независимость, Великой французской революции и июльской революции 1830 года, говорит о том, какое впечатление она на него произвела.Скорее уж прав был Франсуа Гизо, который писал: "Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди, все стремились заполучить её для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею" (Таньшина Н. Доротея, сестра Бенкендорфа).Но главное отличие салона княгини Ливен от других парижские салонов, которые и в эпоху Реставрации, и при Июльской монархии имели чётко выраженную политическую ориентацию и делились на либеральные и консервативные, заключалось в том, что он представлял собой “нейтральную почву, где все идеи представлены в равной мере, где прошедшее растворяется в будущем, где старые системы еще пользуются уважением, а новые мысли уже находят понимание”, - отмечала в "Парижских письмах виконта де Лоне" Дельфина де Жирарден, французская писательница, супруга Эмиля де Жирардена - основателя и редактора нескольких известных французских газет.

Дельфина де Жирарден
                       Здесь люди разных политических убеждений могли спокойно встречаться и мирно беседовать, не переходя на личности и не превращая гостиную в парламент, где иной раз дело доходило до скандалов и чуть ли не потасовок. Всё это делало салон Доротеи Ливен особенно привлекательным. Не случайно она принимала у себя едва ли не всю политическую элиту Франции, включая премьер-министра графа Луи-Матьё Моле и самого "короля-гражданина" Луи-Филиппа. Что не удивительно - Доротея произвела на Луи Моле неизгладимое впечатление ещё летом 1837 года, когда он впервые оказался в её салоне тогда ещё на улице Риволи.
В письме французскому посланнику в Санкт-Петербурге барону Гильому-Просперу Баранту от 20 августа 1837 года Луи Моле писал, что парижский салон княгини Ливен был "местом сбора всех действующих честолюбцев, а беседы на политические темы — любимым занятием княгини". Её оценки политической обстановки в Европе поразили его своей точностью. В этой области она была профессиональнее многих кадровых дипломатов. "Политику, — признавалась она, — я люблю гораздо больше, чем солнце". (Мартен-Фюжье А. "Элегантная жизнь, или Как возник "весь Париж").

Портрет работы М.В. Делисер
.
                   Как писал маркиз Астольф Луи Леонор де Кюстин - французский аристократ и монархист, писатель, путешественник, приобредший мировую известность изданием своих записок о России, которую он посетил в 1839 году - "в России существует целая сеть женской дипломатии, и Европа, быть может, недооценивает этот особый способ влиять на политику. Благодаря своей армии двойных агентов, политических амазонок, чье оружие — тонкий мужской ум и коварные женские речи, русский двор собирает сведения, получает донесения и предупреждения, которые в случае огласки пролили бы свет на множество тайн, разъяснили бы многие противоречия, обнаружили бы много низостей". (Астольф де Кюстин. "Россия в 1839 году").
                         Одной из таких "амазонок" была княгиня Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен. Недаром во французской прессе того времени всерьёз обсуждалось предположение о том, что "русское правительство потому позволило княгине Ливен обосноваться в Париже, что она тайно собирает для него сведения, и что в её парижской гостиной, как в любом петербургском салоне, всякий вечер можно застать, по меньшей мере, двух шпионов" ("Le Siecle", 1 декабря 1837).
                                                                                                                                                                                                   И Астольф де Кюстин, и французские газеты были недалеки от истины – Доротея Ливен действительно "собирала сведения" и тщательно анализировала всё услышанное в салоне. А потом в Санкт-Петербург, в два адреса – Карлу Нессельроде и Александру Бенкендорфу - отсылались донесения, написанные симпатическими чернилами.Эти сведения помогали российскому правительству выстраивать непростые отношения с ведущими европейскими державами. Нессельроде в очередной раз оказался прав – парижский салон княгини Ливен стал для России "дозорной вышкой Европы".
                  После французской революции 1848 года отношения России и Франции были хуже некуда (Гизо ушел в отставку). Приближались события Крымской войны. Париж готовил агрессию, собираясь выступить против нас в союзе с Англией и Турцией. Вынашивал планы вовлечения в войну с Россией Швеции и Испании
С приближением Крымской войны Дарья Ливен постоянно слала депеши в столицу с предупреждениями о грозящей опасности.    Она своевременно сообщала об этих угрожавших безопасности России намерениях Николаю I, но Николай I, в отличие от своего предшественника, игнорировал эти послания, считая их женскими сплетнями.Он имел превратное представление о положении дел и никого не хотел слушать. Не первый и не последний случай такого рода в российской истории! Ну, а чиновники, дорожа своими постами и опасаясь недовольства царя, даже не пытались переубедить монарха. Даже граф Карл Нессельроде в своих докладах императору игнорировал информацию, полученную от Дарьи Ливен. В итоге Крымская война стала неожиданностью для царя и позорным поражением для России. В дневниках Дарьи Христофоровны немало горьких слов по этому поводу. Но княгиня Ливен не прекращала борьбы. Ценная развединформация, полученная ею о разногласиях между Англией и Францией, позволила российской делегации на Парижской мирной конференции 1857 года подписать выгодные для нас условия выхода из войны. Через несколько недель после конференции княгини Ливен не стало.


Dorothée de Benkendorf, princesse de Lieven, vers 1855, d′après un portrait par G.F. Watts. Domaine public
                В январе 1857 года Дарья Христофоровна заболела бронхитом, который очень быстро принял тяжелую форму. В ночь с 26 на 27 января в своём парижском особняке на руках Гизо и сына Павла она скончалась. Перед смертью она выразила желание, чтобы её тело было перевезено в Курляндию и погребено рядом с её сыновьями в семейной усыпальнице Ливенов в латвийском местечке Межотне. Она была похоронена в чёрном бархатном платье фрейлины российского императорского двора и княжеской короне, с распятием из слоновой кости в руках.
Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам. Что она имела слабые стороны, происходившие от недостатков суждения и характера, — об этом не будут спорить её самые горячие поклонники; но что она имела большие достоинства сердца и ума, не могут забыть даже её противники». («Edinburg Review»)[10].

«Вот еще одна смерть, которая меня искренно опечалила; она оставила пустоту, которую нечем будет заполнить. Хотя я не был в числе близких друзей княгини, я находил большое удовольствие в её обществе; я сходился с ней в мыслях и взглядах; это была личность высокого ума и благородного характера, на неё можно было положиться». (Проспер де Барант
Продолжение часть 4      https://www.chitalnya.ru/work/2590300/








Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 15
© 08.07.2019 Ольга Удачная
Свидетельство о публикации: izba-2019-2590076

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары


Зинаида Торопчина       09.07.2019   10:27:42
Отзыв:   положительный
Олечка, умничка! Да, Дарья Христофоровна - поистине " личность высокого ума и благородного характера"! Жаль, что о ней так редко упоминает пресса...
А ведь её роль в судьбе России неоспорима! И надо, надо писать о таких
выдающихся людях!
С неизменным теплом.


Ольга Удачная       09.07.2019   11:08:44

Дорогая Зиночка! Огромное СПАСИБО за дорогой и прекрасный отзыв!!!Да, Дарья Христофоровна - поистине " личность высокого ума и благородного характера"! Жаль, что о ней нет фильма,а о Мата Хари фильм сняли. Понятно,что в советское время Она была под запретом,как сестра Бенкендорфа и лицо приближённое к царствующим особам,но теперь после книг Е.Арсеньевой и публикаций Г. Соколова ,думаю,что кто-нибудь спохватится. Такой шикарный и достоверный материал!!! Это не раздутые мыльные сериалы,хоть и исторические.ПРивожу фото Елены Арсеньевой.
Обнимаю с нежностью,Ольга










1