ЭВАКУАЦИЯ, или переписать историю правдой


ЭВАКУАЦИЯ, или переписать историю правдой
Александр Евдокимов

                                                                     Э В А К У А Ц И Я

                                                                          п о в е с т ь

в стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

Кремль…
Историческая архитектура латентно хранила в себе седую энергию эпох, как и мгновений, которые кирпичиками слагали и складывали не только крепость и плесень в потаённых углах, но и дух, силу и волю, радушие, гостеприимство и празднество, угрюмость, неприветливость и строгость традиций, обрядов и церемоний… =
: вековое молчание стен;
: вековое звучание стен;
: вековые стенные правления…
Кремль умело представлялся настроениями разными, – как день велит, так и вставал под утро, которое украшало его древние стены, таким и взмывал он к звёздам своим высоким: то властным и непокорным, то родным и близким, то благодатным и благопристойным, важным и затейливым, но всегда был – величественным до тревожно-божественного и исполинского!
Кремль, – на каждый день, – и вчера, и сегодня – от фундамента до кирпича малого – был всегда настроен торжественно на всё, но в этот день он, будто бы, замер необыкновенно: жил только кабинет Сталина.
Письменный стол не имел на себе бессонных рукописей – ждал событий, как и все кабинетные атрибуты, так как даже оба Сталина молчали, стоя у окна, боясь потревожить мысли с надеждами на планы завтрашних дней.
Оба Сталина дымили трубками, пристально вглядываясь в заоконную серую даль с буранным снегопадом. Один из них тяжело повернулся, аккуратно протиснулся между столом и Кобой, двинувшись по кабинету вдоль совещательного стола.
- Странный сон сегодня видел, – нарушил тишину он, проходя мимо карты на стене, – Иосиф Виссарионович, странный…
Сталин, оставшийся у окна, тот час же повернулся, качая вверх-вниз головой, присаживаясь во главу совещательного стола.
- Ильич посетил, думаю…
- Да. Очень напуган был, – обрадованно подхватил тему, ходящий по кабинету Сталин. – Увези, говорит, спрячь от немца, спрячь от супостата – ко мне идут они, долг вернуть желают.
Иосиф желчно ухмыльнулся до внятной улыбки.
- А ведь действительно за большие деньги купили и его, и революцию. И ничего взамен… кроме побед…
Джугашвили прервал себя, громко хлопнув в ладоши и растёр утреннюю прохладу в них.
- Если так можно выра… зи-ться! – без интонаций вкладывал в разговор свои фразы Сталин, под Иосифа. – Да…
Хозяин встал – лампасы строго выпрямились!
- И заработали очень много некоторые… в Германии… и не только! – вождь прошёл к белой печной стене и приложил ладони к теплу. – Эшелоны… эшелоны…
- А-а!... Эт-так, зарабатывают всегда – только некоторые… остальные всю жизнь, – собеседник Кобы втянул потухшую трубку, сопливым звуком, – на жизнь и работают…
- Да-да… Эшелоны сейчас очень нужны! Как и тогда… как и сейчас… И цена одна: золото – оружие… власть и жизнь…
- Вот-вот – жизнь! И он мне во сне, – спрячь, говорит, а то придётся, как Керенскому… в женском платье сбегать. Враньё, конечно…
- Что?!... Деньги от немца? – Сталин ехидно скосил взгляд на своего двойника. – Или немцу… с плеча… царского…
- Нет… Платье на Керенском. Ну, что ж… Важный день! Седьмое ноября сорок первого… Он закалит в нас дух и жажду к победе! Иосиф Виссарионович, пора, наверное, на парад?... Вы решили раньше начать. Успеют?! Два часа всё же…
Трубка разгорелась – дым мутно завис, как небо за кремлёвским окном и Отчизной.
- Успеют! Да, всё – трубку выкушаю и… Пожалуй, я сам пойду. Правильно, что эвакуировали его?! И парад засекретил… правильно! В стальной режим: отсутствие проводной связи – поможет! Меньше знаешь – лучше сон! Но это стоит того!... В параде – дух! И кино!... из него обращение к народам, а это уже оружие: атака! Главным и важным, из всех искусств, для нас является – кино!... А это – нам Ленин подсказал… правда, не так маленько, но… кино, есть – кино! Пойдём равнение держать на м… мавзолей!
- Очень верно, хозяин! Не может быть… два вождя.
Иосиф Виссарионович поморщился и выбил пепел из трубки.
- Когда сняли крышку саркофага, чтобы эвакуировать… его и отставили в сторонку… как-то грани её блеснули!... Да, как-то наполнились видением!... Отблеском каким-то… проявилось в них – это на мгновение… на доли секунды… или показалось!... М-м-да, за гранью что-то, будто, показало! За гранью – грань… проняло светом не хорошим… каким-то… И за гранью этой он живой! Вождь, говорю, мелькнул, будто… Так: живой, или как?!...
Коба посмотрел на кучку пепла очень внимательно.
- Мелькнул и только! – убедительно повторил человек в гриме вождя и поставил точку. – Не может быть… два вождя… Нет!
- Верно!... но для стального духа нужен! – Сталин встал и, разметав свой дым над собой, приблизился к оконной дали. – Вещий сон у тебя – наш: изложил всё верно, но деньги им уже не нужны, им надо больше…
Белые мухи буранной пелены заснежили горизонт…
Горизонт и рама окна исчезли – забелились, но из этой метели появились Красная площадь, Мавзолей и парад!...
Иосиф Виссарионович в скромном парадном, застёгнутом под подбородок, статно возглавил группу членов политбюро и Ставку.
На секунду всё замерло, как струна и!... шагнуло в сердца! – от стен Кремля: над Москвой холодное промозглое утро с ветром и снегом, но Красная площадь, наполненная ритмами маршей, стелила Васильевский Спуск – в накат, под горку, – мостила долгожданную дорогу Победы, – мостила твёрдо и упрямо, направляя торжественное шествие – сразу в бой – в атаку, которая и начнёт обратный отсчёт безумному походу фашистов на столицу Родины нашей и всей земли нашей родной – здесь!Площадь и трибуна Мавзолея… =
: и атмосфера стойких рядов плечо к плечу;
: и торжественные марши в снежном, но светлом утре;
: и многочисленные отряды добровольцев идут мимо Мавзолея, на котором руководители страны и – Сталин!...
Вооружённый военный парад строевым шагом чеканил брусчатку, поднимаясь над всем утренним туманом богатырями-исполинами, наполняясь силой и духом невиданными, и несоизмеримыми ни с какими другими в мире, передовая их всем и каждому в советской стране!
Снежинки вертелись неистово перед каждым участником парада – радуясь искреннему торжеству и, в этих порывах ветра, взлетали к трибуне Мавзолея и несли настроения будущих побед – ко всем принимающим парад и, главное, – Сталину!
Небо порошило и застилало глаза: как будто из глубины документального киноэкрана шли герои Великой Победы – шли за горизонт – в рвы и окопы, траншеи и бесконечные дороги войны…
- Киножурнал немедленно разослать по стране! – Сталин возбуждённо повысил голос, сквозь снежинки. – Немедленно и чтоб до самого малого селения!
Парад завершался: за последним подразделением уже пристроилась небольшая ватага пацанов-сорванцов.
- Смена! – гордо и радостно подчеркнул Ворошилов. – Иосиф Виссарионович, подрастает под знаменем октября!
Вся группа на трибуне поддержала эти слова и зааплодировала негромко.
Пацаны шагали широко в такт «Прощания славянки» и улыбались, махая руками трибуне, а среди них, вдруг, – сквозь пелену бурана, – стала просматриваться тёмная, длинно-худощавая фигура… =
: в рясе;
: с кадилом в руках;
: с огромным крестом на цепи, у желудка…
- Лаврентий, – Коба перенёс ладонь от правого виска к бровям и изумлённо всмотрелся, выдохнув белое облачко пара, – а это что за воин?!
- Б… б… бля… бля-агословляет, вероятно… Элемент проклятого прошлого, – Берия злобно улыбнулся, глядя на поповский сюрприз и активно искал выход в ответе, – но… все средства хороши, товарищ Сталин… это… как в Бородинском…
Иосиф опустил руку, снял перчатку и, подхватив её за большой палец, качнул маятником для Берии.
Марш рвал пространство, гонимый ветром от духового оркестра и по этой тишине качалась пятерня – отдельно от всего происходящего – качалась…
- С кадилом?! – Сталин резким взмахом другой руки оборвал этот маятник, сжав перчатку в крепком кулаке. – Разберись! Мне не надо этих примеров истории…
- Слушаюсь! – блеснул очками Берия, из-под шляпы.
Берия только повернулся вполоборота, а приказ уже ждал действий в полной готовности.
- Э-э!... Подожди, а!... Значит, мальчишек накорми, а этого элемента, потом, к нам. Ну, что, товарищи, пройдёмте…
Оркестр ладно перестроился и понёс живую музыку к Минину и Пожарскому… =
: к первому ополчению;
: к первому народному единству;
: к мизансцене, не слышавшей таких боевых маршей…
Но они дирижировали!...
Дирижировали и маршами для парада, и парадом, и походным маршем на фронт – с площадного – до полевого и окопного, до первой победной атаки: труба и звала – туда, и труба – там – отпевала!
Сталин направился к выходу с трибуны усыпальницы, все последовали за ним!
Стилобаты по всему периметру лицевой части Мавзолея, с обеих сторон, вели свои сходы в замавзолейный двор.
Политбюро начало бодро сползать с трибуны Мавзолея, но с оглядками на уходящий парад – провожая последним взглядом, как уходящий поезд, или уплывающий пароход, или улетающий самолёт – провожали…
Провожали урывками, как вождь: он останавливался и все застывали!

!Сталин медленно поворачивался и смотрел на храм, затем на уходящую музыку и, по трамплину Спуска, скользил за буранный горизонт – в холодные рвы и окопы! – !Всё окружение сбивалось аккуратно в спины друг другу и, метнув взгляд на Иосифа, цеплялись за его взгляд и тоже смотрели куда-то – туда, с государственным чаянием – хмуро и беззаветно!

- Вот с таким настроем! Вот с такой волей! Столицу отстоим! И без этого отстояли бы… но когда в честь знаменитого дня – сегодня – наш солдат пошёл в бой прямо – из сердца столицы нашей Родины, от Красной площади!... Такому солдату весь мир поверит, что он победит! И весь мир узнает, кто остановил фашистскую нечисть! Кто нанёс немецким захватчикам… захватчикам всей Европы! Нанёс первый и сокрушительный удар – русский солдат! Вот такое тихое спокойное, но твёрдое «ура», – ему, – нашему солдату!...
- Ура! Ура, ура-ура-ура – тихо поддержали слова вождя окружающие, выпуская изо рта и звук, и пар, и туман.
Сталин по военному чётко повернулся и шагнул… =
: шинели и пальто окружения козырнули на развороте;
: все ожидали того мгновения и расступились;
: вождь шагнул, через живой коридор, в замавзолейный двор…
Главнокомандующий твёрдо двинулся на первую ступень лестницы, ведущую вниз – на площадь за усыпальницей, и сбился с ноги!…
Хозяин остановился!
Сталин и все его соратники оторопели от увиденного у Кремлёвской стены, сразу же за снежным бураном, – рядом, – за Мавзолеем, – ступени уходили в сумрак: кругом горели костры, у которых грелись возбуждённые революционные матросы, солдаты и гражданский люд. В самом центре замавзолейного двора стоял поп с мольбой в губах, глазах и руках. У служебного входа в Мавзолей, – сзади от стены, – стояли два матроса с винтовками, на штыках которых трепыхались в буйном ветру бумажные листочки – пропуски.
- Что тут развели?! А? – Сталин тихо выругался по-грузински и распял взглядом служителя церкви. – Убей его!
- Кого? – с готовностью спросил Лаврентий.
- Попа! – на белках Кобы колыхнулись языки революционных костров, зрачки были будто охвачены этим жаром.
И тут же, оглушив всех, раздался выстрел: вспугнув ворон и их тени метнулись по миру!
Коба вздрогнул: матрос опустил винтовку и вновь занял караульное место на посту перед входом в Мавзолей.
Сталин повернулся к кострам: поп, сжав в руках крест, лежал лицом в небо, снег возле него наливался красно-бурым месивом.
Вся группа во главе с Иосифом сошла со ступеней, направляясь к входу с торца усыпальницы.
Матросы перекрестили винтовки.
- Вы к Ленину? – матрос ловко накинул ремень оружия на плечо и дыханием согрел руки. – Ваш мандат?
Хозяин опешил и остановился – вся группа обратилась взглядами, вместе с поворотами всех тел, к Берии и, затем, только искоса – к вождю…
Сталин улыбнулся, но этот оскал истребил всё – от земли до облаков – доброе, лучезарное и добродушное – истребил!
- Ты что здесь устроил?! Киношник! – грубо и резко бросил он Берии прямо в лицо, через застывшую радость мимики. – За гранью уже!... Этой, как её… Что всё это здесь…
Хозяин кивнул назад, с разворотом к кострам и поповскому трупу, но удивился: замавзолейный двор был пуст, и будто, прорвав пространство, ворвались надрывные гулы самолётов, и выстрелы зенитных установок.
Только снег сохранял какие-то следы в своём покрове и багровое пятно у стены…
- Какой манда…
Главнокомандующий повернулся к служебному входу Мавзолея и осёкся – матросов уже не было, перед ним, вытянувшись, стояли бледные охранники НКВД!

!Сталин посмотрел на Берию! – !Берия растерянно вознёс к шляпе руку!

Иосиф подавился вопросом и, с недоумением, голова Главы государства резко сдвинулась, как оружейный затвор – туда-сюда, – с одного плеча – к другому: к Мавзолею и – от него – к стене за ним…
Хозяин посмотрел на Берию – Берия был растерян.
- Парад, по случаю октябрьской социа…
- Попа ко мне… потом! – прервал бред подчинённого Иосиф Виссарионович.
- А-а-э-э… расстрелять?! – недоумённо спросил подчинённый грузин.
Коба чуть обозначил под усами улыбку.
- Без суда и следствия? – лукаво смягчился голос Сталина. – Зачем жертвы в такой день! Не действуют в стране Советов без этих… без су…
Лаврентий аккуратно стряхнул с плеча Кобы снежинки.
- Без судов и следствий я не действовал… я приказ выполнял бес… этого… прекословного!... И… наверное, не успею, товарищ Сталин!
- А ты действуй, чтобы успеть, – оттолкнул руку Берии Главнокомандующий, – действуй!

!Только следы на снегу остались от начальника НКВД! – !Только скрип снега ещё слышался где-то!

НКВД-эшники открыли дверь перед Генсеком и членами политбюро – все избранные прошли в усыпальницу.
Внутри Мавзолея, в центре траурного зала мостился большой светлый стол: гробовая тишина не давила, а радовала уединением от всех проблем в стране и быту, укрывала от тревог, или сомнений и внутренних, и внешних...
Вход с Красной площади театрально и реально был задрапирован чёрным квадратом!
Тело Ленина отсутствовало в саркофаге, который сиротливо возвышался для взора предназначенного предполагаемому нескончаемому людскому потоку, у праздничного стола…
Стеклянная крышка саркофага, своим отсутствием, не предлагала продукт музейно-торговый: пылилась отдельно, отражая в своих гранях немые пространства...
У красной подушки, в свете лучей рампы театра одного неживого актёра, застыл гранёный стакан с водкой, укрытый куском чёрного хлеба.
Вошли члены политбюро тихо, но по хозяйски: Сталина и Берии не было среди них и они стали располагаться вокруг нескромного стола – скромно, согласно положениям, зная – и место, и шесток, и кусок – для рюмки… стакану… бокалу… сосуду…
Проходя, они осматривались, пока люди в штатском наполняли им тару, дабы коснуться тостов.
Растирая руки, всенародный староста обошёл стол, сжав прищуром лучики праздничка – у глаз!
- Морозно нынче…, – крякнул Калинин, расшаркиваясь ладошками, – а без вождя здесь, как бы, теплее стало…
- Конечно, – обнаружил логику Маленков и, отодвинув стул, сел, – ведь теперь не соблюдают температурный режим.
К столу приблизились все и стали рассаживать себя, ослабляя верхние пуговицы с узлами галстуков, и, двигая проворно стулья, изучали краями всех глаз закуски и блюда.
Будённый, как злой таракан, блеснул взором и расправил ладонью усы.
– Да, всё также – эт-ты на ветре замёрз, но кровь я тебе расшевелю! Кто это здесь без вождя?! – он повернулся к другу и дружески обнял его. – Клим, оказывается, здесь вождя нет?!... Интересно: на защиту Родины и великих завоеваний, так сказать: с площади и на линию фронта ушли полки! И их посылает – вождь! И благосло…
- Что-что?! – ухмыльнулся Маленков и закачал головой, и зацыкал по-детски.
- Не-не, эт… – п-п-пр-р-р! Послал, воодушевив! Кто?! – парировал Будённый. – Верно – вождь!
Калинин сбросил лучезарный праздничек – с глаз!
- Я сказал о том, – уже что-то жевал со стола, народный староста, – что топить больше стали-и-и…! – староста осёкся, увидев входящего вождя! – Сталин! О, товарищ Сталин!
Вошёл Сталин, диалог за столом оборвался.
Хозяин остановился у саркофага, придавив тяжёлым взглядом гранёно-хлебный церемониальный сосуд, и произнёс двусмысленно.
- Без вождя топить перестанут… или начнут топить…
Трубка беспардонно истопила табак, выпуская клубы дыма: туманный застил потянуло на крышку саркофага и вся эта марь проникла в глубину отражения граней стеклянной крышки и… рассеялась в объёме этих плоскостей – в их глубине…

!Застолье выпрямилось, поднявшись! – !Стулья сдвинулись, но устояли в порядке!

Хозяин заполнил тусовкой пространство между пустым саркофагом и столом, держа трубку в кулаке пистолетом, поглядывая на прозрачный короб, а отблески крышки тихо поигрывали светом дня и ничего не вещали.
– Поздравляем друг друга с двадцать четвёртой годовщиной революции. – Он остановился и трубка, над его головой, проткнула воздух усыпальни, прочертив восклицательный знак, а затем, он вяло потащил ноги во главу стола! – Мы продолжили традицию, и это ещё больше поднимет боевой дух нашего народа. И на фронте, и в тылу… а-а… фронт везде! Да, положение очень тяжёлое, но наш долг не пустить врага ни в Ленинград, ни в Москву! Бой за Москву – это бой за Родину!... Это я для отсутствующих…
Сталин посмотрел на входящего Берию и продолжил.
- В Бородинской истории пусть повторится только одно – наша Победа!
Иосиф Виссарионович шагнул к столу и, вместе с ним, все молча взяли бокалы и рюмки.
- За Победу! – тихо произнёс Главнокомандующий и, вскинув знамённо тост, вышел из-за стола, направляясь вокруг традиционной беседы, чокаясь ритуально с каждым, заглядывая при этом, в их глаза!
Берия выше всех поднял бокал и тут же подхватил хванчкаро-водочное знамя!
- Мы сплотились благодаря нашему вождю, товарищу Станину! За Родину, за Сталина, за Победу!
- Лаврентий…, – оборвал его Иосиф и резко поставил на белоснежную скатерть бокал, капли хванчкары оросили застолье. – Ты что, Победу кадилом хотел благословлять?! Ведь кропить тогда надо, кропить…
Сталин обвёл всех тяжёлым взглядом и, повернувшись к саркофагу и его крышке, задумался.
Молотов тихо кашлянул, и начал утаптывать паузу дипломатическим словом…
- Товарищ Сталин, – аккуратно начал Молотов, – Ильич чаще всего и был… то в разливе, то в Швейцарии… кэ-эхи-им-м… и привычно… в общем-то, главное, что… вождь с нами…
Сталин улыбнулся, поглядывая на пустующее ложе.
- Вообще, великий конспиратор! – блеснула ирония Кобы, искоса глядя в никуда, а затем вернул свой взгляд к сервису застолья. – То там, то в Шушенском на коньках, то в Горках… любил он там по болезни бывать… то здесь… А что, там красиво, в Горках-то…
Иосиф, не глядя, протянул руку к столу: Хрущёв расторопно оказался рядом, поднося два бокала и свой – не тронутый, и рояльный – с куста.
- Хванчкара и киндзмараули…
- Любое, Никита. То, что себе не оставишь!
- Коба, тебе всё – оба! Мне ж трэба горылка и сала шмат!
Сталин взял бокал.
- Спасибо, хлебосольный друг, спасибо! Вы закусывайте и кушайте… трудные дни у нас, но и день великий! Я хочу выпить за стойкость солдата и хочу, Лаврентий, выпить за тех, кто выигрывает умом – за командиров! Лаврентий!... За командиров, чтоб были они не там… у тебя, а здесь… за разработкой планов и на передовой линии были и били! В атаке были! Всё – в атаку! И вождь с нами! За нашу победу!
Залпом – в удовольствие – выпили к аппетиту.
Осушив тостовое содержимое, все присели к столу после того, как устроился на стуле хозяин.
– Жуков считает, что Москву не отдадим… Молодец! Ставка думает так же!... – Иосиф Виссарионович поморщился и коротко отшвырнул кисть руки от себя: Ворошилов в одно мгновение убрал поминальный стакан из саркофага. – А ну, кто более истории матери ценен… кто к нам с кадилом придёт… тот им отпет и бу… бу…
Хозяин выдохнул устало звуки букв сквозь воздух, лениво задерживая на мгновение всю эту кашу во рту, с раздуванием щёк и с разрыванием губ…
Иосиф Виссарионович размяк с морозца и от бессонных ночей, – потянул верхнюю пуговицу на кителе, – расстегнул, разбрасывая, с облегчением, ворот…
И, вдруг, тяжёлый выдох вождя продолжился с застолья!
– И бу-у! – духовым оркестром надул щёки и губы Калинин! И все в разнобой стали подхватывать музыку духа, заметив дирижирование вилки хозяина, и создавать хоровую капеллу. – И бу-у! Бу-бу-у! И бу-у! Бу-бу, бу-бу, бу-бу, бу-бу-у!... И-и-и бу-у! И бу-бу-у, бу-бу-у! Бу-у! И-и-и бу-у-ум-м-м…
Колыбельное начало в траурном марше, и босые, божественно-тёплые пятки кристально чистой водочки, промаршировавшей по всем жилкам запевалы-старосты, подарили ему светлую дрёму.
Коба отложил вилку.
- Лаврентий, а где этот поп?…
- О-п-п, по-о-п-п!... И бу-у-у – завершил музыкальную фразу Калинин квадратом.
- С ним работают, товарищ Сталин, – поверх очков выглянул Берия.
- А хотел он чего?... Супостат.
- Отпеть – виновато пожал плечами Лаврентий.
- Что?! – ухмыльнулся генсек. – Кого?!...

!Берия кивнул на пустой саркофаг! – !Сталин выпучил и глаза, и усы, и, в немом слове, губы!

- Давай-ка его, – щёки хозяина искривились желваками, – сюда!
Застолье членов политбюро переглянулось.
Ворошилов осторожно вмешался, пытаясь объяснить ситуацию и сгладить эмоции.
- Товарищ Сталин, сюда же нельзя… увидит, что эвакуировали тело Ленина и…
Главнокомандующий резко его прервал.
- Хорошая идея – отпеть! Но пустоту не отпевают! И видеть её никому нельзя… Что – бездна!... Кого отпоём?!... Если долго смотреть в бездну, то она начинает смотреть на… Кто же похож?...

!Тишина потянулась тяжёлой паузой! – !Желудочный сок затих в животах под пиджаками и кителями!

В гранях крышки саркофага мелькнули движения с одной грани – в другую!...
Все, кроме вождя, медленно встали: Калинин затерялся среди этого преданного построения: не смел спать стоя и не мог.
- И кто? – вождь остановил взгляд на грузине. – Ты, Берия?!
Носовой платок хозяина Лубянки припал к лысине!
- Иосиф Виссарионович, лечь туда – не проблема. Я готов на всё для качества допросов, но он же уже меня… глядел… Кадило этот…
- Ах – да! – глаза Кобы наполнились кровью и маслом, лоснилась игра и чесалась! – Тогда кого?...
В повисшую паузу бросил спасательный круг Маленков.
- Иосиф, тут накладка… не знаю, как сказать?!...
- С главного: как обычно! Кого!
- Тут о другом и очень важном, товарищ Главнокомандующий!
- Тьфу-ты! Прорвались фашисты, что ли?! Йё…
- Нет-нет, боже упаси!
- Что-о?! – Сталин начал вставать, багровея в глазах. – Перекрестись ещё!
Ворошилов вскочил, роняя стул и, поднимая бокал, выпалил приглашение к тосту.
- Коба! На фронте всё стабильно и с площади наши пополнения ушли сразу в бой! Оборона там крепка и танки наши быстры! Враг будет разбит! Победа бу…
- Ты это зачем здесь?! – оборвал отец всех времён и народов! – Речь мою желаешь усилить деталями? Не надо! Всё в точности и от меня лично – в кино увидим… Главное, чтоб это увидели – там! И народ наш! Но для наших друзей это будет – бомба!... Слышите! Бом-м-м…
- Иосиф, ведь Маленков и хотел о главном… доложить… о накладке! – Климент опустил бокал и застегнулся. – Кругом враги, или…
- Товарищ Сталин, – встал и Маленков, – не смогли снять на плёнку начало!... Накладка!
- Коба, – продолжил тему Берия, – из-за сверхсекретности, посыльные не оповестили съёмочную группу… о переносе парада на два часа раньше… а телефонную связь мы отключили… Я выясню и…
- Что?! – Главнокомандующий сел.
- Да-да, мне Щербаков тоже звонил, или от него! – туманно произнёс Калинин.
- Иосиф Виссарионович, если кино – это часть нашей военной операции… А это именно так! Надо всё взять и переснять! – твёрдо и убедительно предложил Хрущёв.
- Никита прав! – поддержал Будённый.
- К тому же, снег какой был и… этот поп в конце! – блеснул нужной нотой, дипломатично Молотов. – Подготовиться тщательно и переснять! Во всех нужных деталях… которые нам нужно донести до…
- Да! – Ворошилов оправился и вновь поднял бокал. – Друзьям!
- Как и врагам! – согласился Берия.
- Весь мир этого ждёт! – подчеркнул, значительно Маленков.
- Переснять и выдать! – подхватили все.
- Переснять – для народа! – поправил репликастый хор народный староста, не вставая и не открывая глаз. – Товарищ Сталин!... Ваша речь… Это симфония... мудрость народа! У-увековечить!... П-п-перес-с-с… нять надо!... чтобы каждый мог в стране и видеть, и слушать, и слушать, и слушать… Ура!
Калинин на мгновение открыл глаза и захлопал в ладоши, а затем окунулся в эти жидкие аплодисменты лицом.
Повисла тишина.
- Наше победоносное – «Ура» оставим для наших атак! – Сталин встал, он смотрел куда-то вверх, пронзая стены! – Обязательно переснять! Со всеми деталями!
- Правильное решение, Иосиф Виссарионович! – подкрепил убедительно Молотов. – Речь на съезде не смогли снять! Помните?! Тоже накладка была, но очень хорошо пересняли киношники! Кинолетопись: пропаганда и агитация! Реальная коммунистическая идеология! Калинин прав: пластинки с речью необходимо ещё выпустить! Кинолента и пластинки! Смотреть и слушать!
- И читать! – вставил Ворошилов. – В передовице…
- Правильно! – Сталин коротко пригубил вина и сел.
- Разумно! – прокомментировал Берия. – Шире охватим – полнее спросим!...
Застолье, утерев вспотевшие лбы и шеи, облегчённо рухнуло на свои стулья.
- А где? – Иосиф всё так же смотрел куда-то в даль.
- В Кремле! – почти гаркнул Будённый и потянулся взглядом к точке, в которую смотрел вождь.
- Правильно! – Маленков так же подхватил воображаемую нить взора. – В зале и отснять…
- Да, разумно, – Берия смотрел растерянно на Сталина и на точку его взгляда, крутя зрачками по всему пространству, – в Георгиевском, например…
Хрущёв, осмотрев застолье, залпом выпил водки и крякнул.
- Надо бы рядом с площадью! Ближе к натуре… В белом зале и всё чтоб…
- В Екатерининском? – взвесил Ворошилов и посмотрел на реакцию Кобы. – А что?!... А правильно! Сразу за забор-ро…
- За стеной! – ловко поправил Лаврентий. – От Мавзолея.
- Подходящее решение! – согласился Молотов.
- Кино должны видеть все! – Сталин вспомнил о трубке, но, вдруг, развернул её в продолженье руки. – Вставай!... страна… огромная…
Стол вновь вскочил, кроме Главнокомандующего и Калинина, стулья пали беспорядочно сзади своих господ и, все тут же, – державно – на месте, – пошли и запели…
- Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой! С фашистской силой тёмною! С проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идёт война народная! Священная война!...
Калинин, на важных и священных словах, очнулся и, собравшись с терзаниями и тревогой, резко встал, в глазах был ужас!
- Товарищи, и с этой песней, и с этой речью нашего вождя на параде мы сокрушим врага! А кинолента расскажет всем братским народам… всем расскажет… всем… всем… всем…
Сталин кивнул и жестом пригласил всех сесть.
Стулья вернулись в строй и утвердились в своей надобности под мягкими частями, присевших гостей.
Иосиф Виссарионович, сквозь пустой бокал, посмотрел, прищурив левый глаз, на саркофаг.
- Так, хорошо… Но кого? А?!...
Вдруг, сквозь дивные усы, запел, чуть слышно, Буденный.
- Иосиф, до всенародной… вознесть бы надо… любовь нашего всенародного, а он наш староста! И бородка, и взгляд, и… п-пиджак, и галстук с башмаками… почти копия!
Все желанно посмотрели на Калинина: он сидел и уже вновь дремал.
- А волосы и глаза? – поинтересовался главный грузинский акцент.
Под усами Будённого оскалились зубы.
- Так… глаза-то у… жмура – того!... пойдут любые… – кавалерист расплющил веки на щеках, зажмурился. – А волосы?!... так…
Сталин рассмеялся!
- Считай, Иосиф, что уже их нет! – убедил Будённый.
Хозяину понравились инициативы служак.
- Вострой саблей машешь, Сёма: побрить – убрать, отпеть и… закопать?!…
Смех аккуратно поддержала вся компания, а Калинин, вдруг, растряс дремоту.
- В… в… вождя с хвостом видел! – сквозь сон пробормотал председатель Верховного Совета. – Ха… как живого!
И!... =
: смех дисциплинированно оборвался!;
: головы тут же развернули свои лица к хозяину Ставки;
: реплика народного старосты стала – событием и…
И!...
И, сглотнув неожиданный кашель, всё гневные морды, тут же швырнули взоры – к народному старосте!
Люди в штатском, прочитав команду в глазах Берии, подошли к стулу сновидца.
- А-а-а… с ним, с-с-с… с вождём… как их? этих… фрицев, – сонно продолжил Председатель Верховного Совета, – Риб-б-б-бентроп-п-п! Оп-оп-п-п! Ножкой топ! Топ-топ-п-п!... И эта… Тоже с хвостом-м-м, пом-пом, да ещё и с рожком-м-м! Ха-х-х-ха!... Да и с рогом-м-м!... Бегает вокруг нашей «Тэ – тридцать четвёртки» и б-бьётся об-б… броню, и б-бьётся!.. и бётся!... бётся! Хах! И б-бу-у!... С разбега!... И бу-бу-бу!... И бу-ух!... Буди-буди, пук-пух-х!...
Сталин захлопал, и поднялся, тряся указательным пальцем!
- О врагах надо думать… я понимаю эти мотивы… буди-буги… к друзьям американцам! Второй фронт будить надо… Да… бу-бу, бу-будить – и бу-будем!
И тут, вдруг, восстал, пошатнувшись над трапезой, Хрущёв.
- А разреши я, – Никита указал носом на ленинское ложе.
- Ты, Никита?!... – удивился Сталин искренне.
- Угу!
Хрущёв с синими дрожащими губами на улыбке, задом попятился к саркофагу… =
: ноги изловчились ступать носками вперёд;
: руки шарили всё пространство и на себе, и вокруг себя, глазами хамелеона;
: глаза не смотрели – они впали в преданность родную и внутреннюю…
- А шо? Брить меня не надо! – Никита Сергеевич, кряхтя, занёс ногу, как собачка, коленом над краем саркофага. – На телегу забирался легко! А?!
- Не страшно? – Коба прижёг дырчатый край трубки и она распыхтелась. – Выпил бы…
Хрущёв быстро и обрадовано – с надеждой, резво и снова по-собачьи, опустил ногу и повернулся к Сталину.
– Страшно, Коба, страшно?! А чёрт его… но для процесса и достижения… стакан… другой… водки бы… Угу!
Хозяин, обвалив себя вязкими клубами дыма, сел.
- Ну, хватит! А?!... да – талант!... От-та, Никита, вижу, что не только плясать можешь. Духу хватает… Жаль, что время… да и место не для плясок и песен… А ведь шальная присядь у тебя! Будоражит присядочка! А?!... Ведь так и влезешь в телегу времени, окаянный… Молодец!...
Вдруг, открылась дверь и, с винтовкой в драной шинели и в серой папахе, заглянул революционный солдат с чайником.
- Товарищи, не подскажите, где тут кипяточка раздобыть можно? Кишки побаловать.
Сталин осмотрел членов политбюро, Берию, затем, отдельно и пристально, солдата и пустоту саркофага, заметив, на гранях крышки, блеклое отражение пришедшего бойца.
- Чайник это, Коба, – тихо подавился Лаврентий.
Сталин встал.
- Пошли, – хозяин бросил бокал и, переступив через осколки, шагнул в двери, увлекая солдата за собой и решительно возглавил поход, как Главнокомандующий!
Иосиф быстрым шагом шёл из Мавзолея подземными переходами, все следовали за ним, как пчелиный рой за маткой: коридор надвигался быстро, со знанием маршрута, предлагая много поворотов и переходов, вытягивая перед ними часовых, и гулко рассыпая, в длине всего пространства, шаги всех членов политбюро и Ставки.
Нужная дверь чуть раньше оказалась на месте – поспешила угодливо: энергичный поход прервал свой нестоевой шаг перед нужной дверью и Сталин развернулся.
- А где солдат?
- Какой солдат? – искренне опешил Берия и тоже посмотрел взад процессии. – Чайник?!
Вновь случилась пауза: кремлёвские вопросительные взгляды заёрзали меж стен коридора!
Пауза натянулась и расширилась в ноздрях: вопросительные взгляды боялись вопросов, но Ставка и политбюро, где-то сзади – за спинами – на руках, преподнесли Лаврентию – алюминиевый чайник.
Даже в руках НКВД чайник молчал и доверчиво дышал и смотрел носиком в грузинский нос.
Лаврентий потянул содержимое алюминиевого брюха, через отросток – внутрь себя самого.
- Хванч-ч-ч…, – вкус грузина мгновенно поправился! – Ой! Х-х-хи-ки-ки… Кинзмараули… А?!... вот – чайничек…
Чайник пропал!
Коба оправдал паузу трубкой… =
: затяжка туманно окутала всё лицо;
: мудрым кольцом вывалилась вторая затяжка;
: третья развеяла всё…
- Я хотел сказать, где этот воин… в рясе?
Берия выпал с докладом – шагом вперёд.
- Наверное, молится: ничего другого ему уже не осталось…
- Ко мне его. – Коба побледнел. – А вас ждут дела. Всё внимание фронту, товарищи! Лаврентий, потом с докладом! Какой такой цирк и какое кино ты мне здесь?!... сегодня устраиваешь?! Постановщик… важнейших из искусств!
Дым из трубки плотными клубами повис на ресницах вождя туманом едким и проник в сознание…
Дверь открылась и закрылась, скрыв всех по обе стороны замочных скважин: и от себя, и от друг друга…
Тишина.
За толстенными стенами Кремля – тишина…
В толстенных древних стенах Кремля – тишина…
У толстенных древних и стойких стен Кремля – тишина и стать…
Москвичам, лишь кому-то, Красная площадь видна из окна – тишина...
Тишина – никого…
Красная площадь только в ветрах и снегах, и ко всему этому тянется сквозь облачный застил солнце, и никого: лишь морозная пыль, церемониальная смена караула у Мавзолея, да Минин и Пожарский, не пугающие ни воробьёв, ни голубей.
В замавзолейном дворе вновь, зачем-то запылали костры и привольно привал расставил пирамидки винтовок матросами, солдатами и гражданским людом.
Труп священника лежал ничком, как и прежде… =
: кровь не застывала – пари’ла;
: кровь текла не из попа;
: кровь текла из страниц распахнувшейся библии…
Руки священника изломились, бережно удерживая в ладонях ветхий завет, а ветер листал страницы и что-то искал, листал и искал, листал и искал, листал… листал… листал…
Дыхание покинуло тело у багряного родничка: губы и пальцы уже не молились – мольба застыла в глазах…
Игривые языки пламени согревали революционную рвань вместе с алкоголем и искры несли в небо весть о мире, о фабриках и заводах, о земле и… о свободе – несли!... несли и подыхали, не дотянувшись до зубастых краёв Кремлёвской стены.
Священник лежал, или в мольбе застигнутый, или в лихой грешной пляске… =
: а рядом матрос растягивал гармонику, извлекая из стылых мехов плясовую;
: а пьяный мужик в рубахе красной выплясывал перед бабой истерику;
: а у бабы орал на руках грудной ребёнок и та ругалась частушечно, и звонко, и радостно – с остервенением…

Эх, пол разобью!
Потолок разобью!
Разобью весь старый мир!
И сошью кафтан из дыр!

Лавка-лавочка поката
Не садись со мной богатый
Хоть и бедный, да милой!
Сядь на лавочку со мной!

- Тяни-тяни трёхрядку, матросик! Дай круг народ – теперь нет господ! Давай, наяривай!...
- Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный: цыплёнок тоже хочет жить! Хо-хо! Оп-п-а! Оп-оп-оп-оп! Пошла-пошла! Давай-давай! Милая, дай желать… не силою!
Круг обозначился: раскрылся широко и бойко, вопреки холоду и голоду, вопреки свободе – до безверия, но с верой в идеал!...

У Матани двери сняли
И корову увели
А Матане приказали:
Сиди дома до зари!

- Не-не-не! – заорал в шинели ушлый, – Там: «Сиди дома не… п-п-пи… года-непогода»! Ха-ха-а! О-оп-па-а!...

Я у зеркала стояла
Сама себя видела:
Молодых ребят любила –
Мужа ненавидела!

Ох, юбка чи-чи
И оборка чи-чи!…
Прочичикала милёнка
И теперя, хоть кричи!...

И, вдруг, искры и дымно, и ярко вскинулись в небо из костра, расплавив у толпы все тени на земле под ногами, а через мгновение вернула их, медленно вытягивая из-под всех присутствующих, но уже на одну больше: с поднятым воротником, в офицерской фуражке, теснясь в длинных тенях круга людского от кострищ, из темноты – явился мужик с узкими усиками под носом.
Ой, залётка дорогой,
Дорожила я тобой!
А теперь я дорожу
С кем я время провожу!

- А-ну, давай – наяривай! – баба заметила статного с усами странными за тесным и широким кругом под кремлёвской стеной, – давай – все на подхват!... Давай!...

Меня милый разлюбил
На козе уехал в Крым,
А я маху не дала:
На корове догнала!

Баба двинулась, сквозь рванувшихся в пляс безрассудный и окаянный, к усатенькому с выпученными глазами: не танцующему, а прыгающему в подплясе – с ноги на ногу – от морозца.
- Шо за одёжа у тебя, милок?! Шинелка в аккурат, сапожки, как у барышни?! Усики, как сопля от картошки с огня?! Немчура что ли? Провокатор, иль шпиён?! Чего молчишь? Вражина, или друг? Змерз, хлопчик? – баба игриво одёжы свои распахнула – до приличия. – А может, сварим су-уп-п… чи-чи-чик?... Расчешем, может, чу-уб-п… чи-чи-чик?!...
- А-эх-а-а, чубчик, чубчик, чубчик кучерявый! – раскраснелась морда вокруг них с рюмкой самогоночки, орошая пару перегаром! – А ты не вейся на ветру-у! Ах, карман, карман ты мой ды…
- Слышь, дырявый, на-ка! – баба подала ему ребёночка и подхватила рюмочку. – Займись-ка! И не пои – он молошный ишо!... Потеряйся, пока…

Крестясь лоб разобью!
Самогоночки налью!
Расхрабрюся-разбегуся
И фашиста бить возьмуся!...

- Ну, давай – до дна! Чего трясёшься?! Делай!
- Я?!
- Да! А кто? Я – уже! Пей! Ты чо – из этих? Что у тебя за фуражка? С луны свалился что ли? Пей: не дрожи!
- Я!
Мужчина трясущимися руками взял рюмку, едва не расплескав и виновато улыбнулся с неведомым страхом разглядывая и даму, и рюмку.
- Я…
- Якалка ус-с-сатая! Пей, горемыка!
Женщина мягко поддержала за донышко рюмочку, коснувшись его окоченевших рук и приподняла поило к его лицу.
- У-у-у! Греть тебя надо! Знаешь: где руки лучше греть?! Ну – пей и узнаешь! Давай-давай! Ус-с-сатый!... Ха-ха-а, ой!...
- Ч-чт-то рузкому карашё, – на ломанном русском произнёс странный мужик, – то нэмцу – смэрт!...
- Ты немец?!
- Да. Ихь Гитлер, я.
- Кто? Чьих – их?!
- Вас?
- Квас! Что – нас? Что?!
- Мне сматрель нада плёщад красна… Ихь парат будет на плёщад шагайт!
- Чей это – их?! Шпик что ли?!
- Вас?
- Шпиён?... У нас! Или горилка вдарила в маковку?!
- Найн! Нета! Айн, цвай, трай… семая! Седмая наябля парада майн зольдатен! Семая!... Тута!
- Седьмая наябля… бля! Седьмого ноября… парад? Вояк ваших у нас на Красной?!
- Я-я!
- Перепил, что ли?! Точно – перепил… птенец!
- Ихь Гитлер, я! Вождь победа! Плёщад гулят смотрель нада! Гулят с вам! Битте!
- Гулять со мной по площади и смотреть?
- Я-я – гулять и… ета… строитель пляны марша! Гут!
Баба оторопела от глупости странного Гитлера, соображала с трудом: навалился гомон от кремлёвских стен – толпа блажила и пела, фразы рассыпались в ветру, как снег.
- Ой, там без «эр-р-ра»? – возбуждённо указал замерший немец на толпу, – там… говориль…
- А?!... Да, картавит… кто-то! Народ празднует… радуется… пьют… ну, не выговаривает!... И чё?!
- Тамь ефрэи? А?-а…
- Ну, есть и жиды!
- Таг ихь шэ нато тохо! – Гитлер схватил себя за кадык и вынул из под усиков язык фашиста, подкатив глазёнки к небу.
- А-а! Бей жидов: спасай Россию!
- Я-я-я! Бейта житоф! Та-та!
Баба рассмеялась и шваркнула немца рукою в плечо – фуражка слетела с озябшего.
- Ну, пошли – полюбуешься! Марксу и Энгельсу расскажешь!
- Я-я! Гитлер – национал-социалиста! – немец достал шоколадную плитку, – презент.
- О-о! Я дитятке схороню! Пошли, пьянь иностранная! А я чевой-то слыхала про тебя?! Да, фашисты будто у вас?
- Вас?
- Не нас, а вас!
Тётка толкнула на брусчатку Гитлера немецкого и заорала благим матом на всю тёмную, но Красную площадь.
Прожектора мгновенно сползли с неба – на землю: площадь разрезали лучи света и пересеклись в одной точке – скрестились на… бабе!
- Эй!Сюда быстрей! Эге-эй, эНКаВэДэ – вы дэ?! Конвой-караул!... лови, если ещё не уснул!...
Тень врага, или призрака метнулась у стен Мавзолея…

!Лучи прожекторов сливались в узел на тётке, ослепляя её до припадка и разбегались по площади, обшаривая метры – до сантиметров! – !Брусчатку чеканили сапоги бегущих с истерикой и тревогой всех караульных!

Баба блажила, переполненная патриотизмом, фанатизмом, или горилкой: она сражалась с собственной тенью – пляс смешивался с маршем!
- Внимание, внимание, – ревела толпа, – говорит Германия!... Сегодня ночью под мостом поймали Гитлера с хвостом!... Ловите, ловите, ловите!
Растрепав всё пространство Красной до собственных волос, – она скрылась где-то в замавзолейном дворе: у кострищ, рядом с зубастой стеной и голытьбой – матросской, солдатской, гражданской…
А частушки язвили над Кремлём, касаясь иногда даже срама, а то и сквернословием хамили безнаказанно всюду до неприличия, и тут уж фольклор раздражал!...
Сталин открыл глаза – прислушался: тишина давила плотной тьмой и боль пульсировала в висках.
- Что за беспредел и бардак?!... Идиотские сны! Частушки ядовитые! Ну-да, народные… Споём, народ, споём! – Коба включил лампу, посмотрел на часы и продолжил шептать себе в усы. – Утро почти… Не спал, будто, сам пел, а может и пил… Ну-ну. Или были частушки?... А костры с попом и революционные массы? А эти грани?!... Будто взгляд за грани, или оттуда… прядки… Мели, Емеля! А народ ещё споёт: устоит – верю!... Так хочу – надо так! Вместе споём народное…
Иосиф Виссарионович прошёл в кабинет за стол, выдохнул тяжело и в груди – глубоко и сдавленно родился грузинский мотив… =
: губы едва шевелились – пели;
: настольная карта расстелила к его ладоням Москву;
: Москва стояла, тянулась песня, в открытых глазах хозяина был сон без частушек…
Утро заглядывало уже в окна – с восточной стороны на всей Земле, как и в Москве, немцам тоже напоминало, вместе с агитацией Геббельса – победа над Москвой и праздничный парад – достойней всех полученных наград!
А Сталин спал с открытыми глазами, под грузинско-русские мотивы в советской тональности – спал, глядя на карту.
Вошёл Берия.
- Разреши! – Лаврентий был бодр и в глазах светился успех. – Иосиф, я доставил его. Он странный какой-то, даже пальцем не тронули, а плачет и стонет, и, как две капли воды, похож… на Ильича…

!Сталин вскочил! – !Пролились чернила!

- Знаю я твои пальцы, – Коба опрокинул стул и пошёл по кабинету – в даль размашистую, – все знают! Все! А-ай-ё!... Что?! Что ты устроил маскарад в такой торжественный день! Попы, матросы, солдаты!... Частушки матерные… Один кино снимает, как лезут по воротам, чтобы Зимний взять, который никто и не брал никогда, другой за Мавзолеем костры разжигает! Что за сцены устраиваешь?! Я просил тебя найти для документального кино двойников Ленина. И только.
- Я нашёл, товарищ Сталин.
- Так ты предлагаешь с массовками снять?
- А как нужно? – Берия пошёл за хозяином, пытаясь заглянуть через плечо в его мысли.
- Обсуди с Эйзенштейном, новатор. А где мавзоле-ель… леи… еисты-ленинцы, тьфу-ты?!
- Здесь. Показать?
Дым табака остановил Лаврентия.
- Потом. Давай попа.
Сталин медленно развернулся и бросил взгляд на карту, на телефон и пошёл к оконному пространству, уносясь думами и взглядом в морозный туман, и поёжился.
За окном, в режиме военного времени, жила столица с голодом и холодом, с тревогой и неизвестностью, но с верой: только караула не касались общечеловеческие чувства, во время несения службы, – управлял всем – устав.
Голуби – даже не вспорхнули и не сдвинулись с места… =
: привычно, по часам;
: привычно – круглосуточно;
: привычно и достойно – сменился у Мавзолея караул…
Минин и Пожарский, прослушав бой курантов и ничему не удивившись, остались в твёрдой и широкой мизансцене, но в глазах, – за скульптурной скорлупой, – оживал событийный ряд с площади Красной, вытягиваясь кинолентой из недавнего прошлого, – от саркофага – в глубь страны, – в тылы, – выкладывая в кадрах весь путь скоропостижной эмиграции: часовые имитировали торжество церемониала, в смене караула и оловянную стойкость на протяжении всех часов у входа в мавзолей, без тела Ленина – его везли на вокзал… =
: и вокзал представил ему обычный вагон;
: и вагон обычным составом укатился за Урал – с ним;
: и в городке – Тюмени, в тиши, – обычный сельскохозяйственный институт, предложил ленинскому телу свой маленький и скромный мавзолей…
Минин и Пожарский хранили события тайные, благословленные храмом Василия Блаженного и сейчас, и тогда, и на параде сегодня – седьмого ноября 1941 года: парад чеканил шаг пустому Мавзолею, чеканил…
Голуби сидели на памятнике героям ополчения истории России и ни о чём не думали, лишь кропили помётом его и мёрзли…
Возмущались только московские вороны: каркали о случившемся во всю глотку над всей Москвой, а некоторые и – там, за кремлёвской стеной, под окнами важных чинов и хозяина.
- Чё орёшь?! – отозвался солдат раздражённо, обойдя угол здания, – звали тебя? Дура!
- Ты с кем там? – заинтересовался дежурный офицер.
- Товарищ майор, накаркать чего-то хочет чёрная бестия!
- А, ворон! Они, брат, тоже на посту… чего-то пытается сказать…
- Дурную весть, поди: чего же ещё!
- Не скажи, солдат, птица умная и очень…
Ворона опять разодрала в своём горле пространство.
- Товарищ майор и как это она… или он, через такую стену?... У нас они редко…
- Откуда сам? – оборвал офицер.
- Из Смоленска. У нас такие же стены в крепости. С зубьями. Высокие. Как и здесь, и иногда…
- Так, воин! – повысил голос начальник. – Отставить разговоры! Ты на посту!
- Есть!...
Сталин проводил взглядом взлетевшую к звёздам Кремля ворону и вернулся к столу.
- Вороны мудрые – да… хоть и каркают, но не гадят, как голуби…
Раздался звонок – вождь поднял трубку.
- Да. Пусть входят.
Берия вошёл быстро и за ним ввели служителя церкви.
- Товарищ Сталин, задержанный доставлен.
Хозяин вцепился в попа острым взглядом, медленно встал и шагнул из-за стола к широкому пространству кабинета и, не моргнув, потянулся указательным пальцем к человеку в рясе.
- Ну, что?! А?! Где кадило?
Коба подбоченился.
Служивый в рясе не мигал, сжатые губы молчали.
- У экспертов, – доложил Берия, – возможно, что там была взрывчатка. Была?! А, Коба?... Как?... Была?! Или… А может… Ну, чтобы… это. Чтоб работал потом на…
- О! Ого! – Сталин пошёл вокруг церковного. – На кого работаешь? На немца? Сигналишь им?! Он сигналит им! Враг!
Лаврентий утвердительно кивнул.
- Нет, я с народом, – тихо, но твёрдо, сказал поп, – с землёй родной.
- Это ты хорошо подметил: скоро роднее и ближе у тебя ничего не будет. – Берия зловеще улыбнулся. – Лицом ты у меня Родину почувствуешь: мордой плюхнешься.
Иосиф вновь остановился напротив глаз мужика в рясе.
- Куда направлялся?
- К Ленину, чтобы отпеть его и просить придать земле. – Священник поднял глаза к потолку и небу – к кремлёвским звёздам. – Снять грех с земли нашей! Глядишь, и разобьём тогда ворога. Без этого погибель, может быть… или цена большая!
Сталин сгрёб свой взгляд с попа на пол и пошёл вдоль стола.
- Лаврентий, я приглашу.
Берия кивнул и беспрекословно вышел из кабинета.
Иосиф Виссарионович жестом пригласил священника к стулу у совещательного стола.

!Задержанный покорно сел! – !Сталин расположился во главе стола, вместе с трубкой!

- Кто послал тебя?
- Вера. Иосиф Виссарионович, от грехов в такой час освободиться нужно. Много их. Отпеть бы, для победы.
Дым туманно и медленно поднялся над беседой и завис.
- Скажи мне… В твоей вере – устоим?!... Устоим ли, ведь вся Европа уже… Устоим?! Чьи грехи вспоминаешь? У фашиста их вон сколько! И сколько ещё будет?
Священнослужитель взглянул сквозь толщу дымной пелены на вождя, а хозяин кабинета взмахнул рукой.
- Молчишь?...
- Нет! Не могу молчать! Молюсь в полный голос: в душе и сердце, Иосиф Виссарионович! И уже проклят Гитлер. – Его пальцы крепко сжали крест, висевший на толстой нити, поверх рясы. – Всем человечеством и это поможет нам. А если мы грех снимем, то…
Сталин раскрыл настольную карту и молча ткнул в сплетение стрелок разного цвета… =
: чёрные тянули свои щупальца к надписи – «Москва»;
: красные превращались в зубчатые линии – укреплялись;
: схема не имела других красок, а в реальности всё покрывал снег…
В кабинете серо-белая пелена дыма тоже стремилась к этому, как карта от реальности, на которой не изображались чувства – ни душевные, ни физические и не представлялось возможным испытать голод, холод и страх…
- Ты послан, чтобы революционные завоевания по ветру пустить… Кем?
Поп онемел, хлебая ртом воздух и, задохнувшись от возмущения, – встал.
- Грех такое говорить. Доколи?! Снять надо, чтоб Москву отстоять, как Родину – столицу земли русской!
- А в Бородинском? – хозяин не отступал. – И путь, и цели – те же!
- Там не наш грех! – как подкошенный, опустился на стул поп.
- Но и сейчас их! Или чей? – Коба раздражённо выбил табачный пепел из трубки. – Ты же всё знаешь?!... Смотри на меня! Та-ак! Да: а сказали тебе, что похож на того, кого отпеть жаждешь?! Может, водички, или чайку? Угощают меня друзья… Хочешь? Источник святой, а чай – золотой! Ну? Знаешь, что схож?
Поп кивнул и махнул головой уважительно… =
: нос нырнул – вверх-вниз;
: нос сдвинулся – вправо-влево;
: нос неуверенно провернул зрачки на своём кончике…
- Ведомо, – рвал словами сухие губы священник, – поэтому и стал священником после революционных деяний гражданской.
- Ты не Соловковец?...
- Он: был в Соловках. Я ведь, как увидал крушения куполов церковных и свободу грешную, так и подался в монастырь. Думал, бог создал схожих, меня и… его… и, значит, за деяния ответственность равная.
- Равная…, будто, равные?! Ты же не атеист.
- Был всяким, но когда всё стало по-ленински, и потекла кровь невинных, я принял веру, дабы его грехи, через его обличие, замаливать… Мало этого видно, вот и подумал: может быть, богу надобно его схоронить, чтоб по-русски, по-божески… ибо?!... смысл теряется! Да?! Иосиф Виссарионович, что делать?
- Атеисту это зачем? – Сталин сложил карту.
- Все под богом ходим, – маленькими жестами окрестил он только крест церковный, висевший на его рясе – поближе к желудку.
- Ладно, рассказываешь. – Коба умело опустошал папиросы в пасть курительной трубы. – А под рясой, наверняка, погоны! А-хах-ха!... Ловко с кадилом придумал! Или придумали? Опять немец выбрал его обличие?! Провокаторы!
- Я только богу служу…
Сталин отмахнулся от его слов рукой и нажал кнопку под столешницей.

!Вошёл Берия с офицером охраны! – !Сталин оттолкнул карту и отвернулся к окну!

- Уведи…
Поп встал и они с офицером вышли из кабинета.
Приёмная Сталина прекратила клацать печатной машинкой:вдоль стены на стульях, сидели три мужчины похожие на Ленина, как и на Тулина, и Ульянова.
Поп и мужчины с удивлением взглянули друг на друга.
- Руки за спину, – вежливо, но кулаком в плечо, оборвал конвойный церковного, – вперёд.
Звонок снял напряжение и отвлёк внимание на телефон: Поскрёбышев поднял трубку, услужливо кивнул, нажав тумблер и продолжил рассматривать документы на столе…
Сталин в кабинете, заканчивая телефонный разговор, внимательно выслушал собеседника и, несколько, нахмурился.
- Сделать нужно всё, чтобы остановить! Мы все в военном времени! Ни шагу назад – то для всех! Ибо… дальше не будет!... Не хочу! Но то, что заслужите – то и будет!...
Иосиф бросил трубку.
- На каком фронте прорыв? – сделал несколько шагов к столу Кобы Лаврентий.
- А-ай! Н-на! Какой про… прорва он! Как на… на-арыф-ф! – хозяин указал ему путь к столу. – Столько заботы, слушай, а?! Негодяй! Портиться начал!
- К-к-кто это?
- Как – кто! Ленин!
- Ва-ай! Коба, я знаю, кто враг народа!
- Помолчи, слушай! – Иосиф Виссарионович чуть улыбнулся и потянулся к чаю. – Вот пей, пока горячий и беседуй… с ним! Понимай его! Да, он много говорит… Много! Символы до глубины трогают все массы – до сердца символы доходят! И невероятные силы поднимают в них...

!Сталин нажал на кнопку! – !Вошёл Поскрёбышев!

- Позвони в Тюмень и скажи – пусть купают!
- Слушаюсь, товарищ Сталин!
Дверь закрылась.
- А, может и нам прогреть суставы? Коба, очень хороший бальзам прислали, такой мороз сейч-ч-ча…
- Нет, не… Лаврентий, не надо ничего, – Иосиф зажёг трубку, затянулся, – лучше вина хорошего налей… немного.
Берия расторопно наполнил бокалы – Сталин чуть пригубил и утонул в плотной мари душистого дыма… =
: заклубилось перед глазами, – по тихому – всё;
: всё и сразу;
: вино смешалось с пеленой раздумий в дыму эпохи…
В глубине карты настольной появился застольный глубинный мотив – тихий и бессловесный с ясными, и внятными словами, но только для всех народов – сразу: тех, которых вмещала огромная карта СССР, за общим столом…
Хозяин потянул этот мотив и нить мыслей своих по ландшафтам, предгорьям, хребтам и низинам… в Тюмень… в сельскохозяйственный институт… в маленький союзный мавзолейчик…
- Долей! – Сталин сверлил глазами точку на карте, по которой Лаврентий угадал мысли Кобы. – И не жалей… себе!... А может быть, к вождю желаешь – под Тюмень, где одинаковые ночь и день… там, где столица деревень… где предлагает отдохнуть не табурет, а пень!... где – лесоповалы – зачисляют пни, как трудодень…
Берия напрягся, заёрзал, улыбнулся оскалам и вспотел…
- Это… автор есть – это?... Или кто… это…
- Есть автор, есть… Мы! А лучше – ты! А?!
- Коба, то ж враги народа! То ж…
- Какой талантливый народ у нас! – Сталин вновь пригубил красного прозрачного вина. – Великий! И он победит!
- Да-да! Наше дело правое и мы…
- Лаврентий, хватит хватать красное победное знамя – не твоё это! Красное вино – твоя любовь… А?! А может, кровь?!... Ха-ха… ну-ну, смущения и покраснения…
- Иосиф, ты как-то сегодня…
- Что?
- Да, как-то – не узнать! Рифмы… это что – стихи?
- Стихии, Лаврентий, стихии! А там уже купают!... В ванну окунают – из ванны – вынимают!... Как ребёнка… Символ начинается с него!... не берись за знамя победы – это символ! Не надо! Не поднимайся из подвалов Лубянки… А как думаешь: тебя будут купать – вот так вот… как ребёночка? Куп-куп, куп-куп, куп-куп…


Тело Ленина, в живых руках, поднялось со стола и оказалось над ванной: люди примерились и, переглянувшись, начали погружать вождя – в процедуры, где сыть раствора благородила, богородила и освежала…
Нырял Владимир Ильич и, будто дыханием наполнялся, и каждой клеткой тела своего – зрел незримое… =
: даже гения;
: даже всевидящего;
: даже провидца, с отклонениями в другие миры…
Ленин не выказывал удовольствий на лице и скульптурная гримаса мирно покоилась со дня кончины, неся свой лик медийности, – в вечность!

!Волны над ним успокоились и погас свет! – !Эмбрион-мумия распахнул глаза, не поднимая век!

Траурный зал Мавзолея отразился в прозрачных гранях крышки саркофага за стеклянной стеной перед вождём чужой атмосферой и он, возмущённый, шагнул в него сквозь эти грани – за грань, и тихо присел за не убранный стол – к напиткам с закусками…
От его саркофага тянулись оглобли тележные и медные, как духовые горны трубачей-пионеров, в которые была запряжена вялая, но жилистая лошадь… =
: у стола солдаты, матросы и гражданские – все молча жрали;
: в саркофаге спал младенец;
: баба, над ребёнком, разминала полные груди…
- Накормить, или пусть поспит ищо? – она нежно коснулась носика дитя. – Спи, ядгатка, спи…
Мамаша сдёрнула с шеи платок, укрыла дитятку и отошла к столу.
Владимир Ильич сидел прозрачной тенью, для всех не прошенных гостей в своём доме.
- Когда заканчивается выпивка: закуска становится едой! – выпалил Ленин и, выпив водки, аппетитно закусил.
Мамаша вопросительно вскинула голову от дитя и с недоумением обшарила взглядом помещение.
- Кончится?! Какой! Эт, кто сказанул так, как отрезал? – баба осмотрела всех – все молча занимались столом и плечи её удивились, вопрос повис. – Есть, ежели чё! Есть у меня… Так! Двинсь!
Матерь дитятки присела – лошадь дёрнула мордой и фыркнула!
Жердины-трубы выдохнули глубинный перегар и стихли.
- Эвакуироваться будем, – маманя посмотрела на животное, – вот ещё раз съедим титьку и… ну-у, давайте!
- Вкусное слово, а я уж который год – кипяток хлебаю, – солдатик поднял неумело тонкий бокал, – ладно, что тёплый… как твой бок! Ха-х!
Служивый хлебнул водицы и крякнул.
- А ты не придвигайся, – поддела служаку плечом баба, – у меня мужик есть.
- Что это?! Квас – ни квас?!... Горилка есть? – Матрос отодвинул и солдата, и его вопрос. – А это твой там напился…
Самогон матовой свежестью отуманил посуду.
- Может! И чё?!... Он, может…
- И застрелился! – тихо прервал воин в чёрном бушлате. – На раз!
- Но-но… Как?! Не поняла?!
Две рюмки чокнулись и матросская ладонь помогла женщине выпить, поднимая ласково тару за донышко: она глотала, проливала с края губ и таращила зрачки – таращила, таращила, таращила…
- Насмерть. – продолжил буднично гражданский тип. – Кричал, что осквернился завоеваниями революционными, да и баба родная хамит.
Баба оттолкнула ладонь матроса и он – отстранился, игриво зевая рыбьим возмущением ухажёра, с намёками на желание: поматросить женское хмельное дыхание в страстном поцелуе.
- Да, это я ж сказала: давай поиздевайся ещё, сказала! – взвыла белугой грудь кормящая, не нарушая мимики лица, задыхающегося от крепкого напитка. – А он присел, и плясать начал, и язык показал, сволочь! За шо?! Йёхал, йёхал, йёхал, йёахал! Давайте помянем моего, у меня борщ есть!
Застолье, с готовностью, помянуло, не вникая в суть обряда народного и не отрывая глаз от закуси и вдовы.
- Закуска кгадус кг-гадёт! – Ленин ухмыльнулся трезвой дикцией, бросая в рот щепотку квашеной капусты. – А в Гек-гмании, до вашей геволюции, пивком догонялись и общались, общались, общались… двигаясь… к геволюции…
Поминки переглянулись: только солдатик стоял и держал стакан.
- Эй, германский пленник! – матрос вновь наполнил тару себе и бабе. – Пей – не грей! И… хе-хе! Общайся… общайся! У нас не у них! Плавали – видали… наш стол – хлебосол!
Моряк прильнул ко всему тёплому бабы, скрывая обожания честно – ниже столешницы, философствуя плакатно и отвлечённо с застольем, а мамаша только покачивалась, не замечая ничего вокруг, уставившись немигающим взглядом в рюмку.
- Не: я кипяточком брюшину согрею… Однажды, я его даже у Ильича просил… кипяточек! Кто – я, а кто – он?! А водицей велел поделиться. И всю хворь с той поры, как рукой сняло! Вот те крес-с-с…
- Не в попы ли бережёшься, грехом не опоясываешься? – оборвал монолог гражданский тип. – А, служивый?
- Шаткая дорога безбожная… куды заведёт…
- Нет, брат, эта дорога светлая. – Моряк ещё налил и бабе, и себе, и спрятал бутыль под стол. – К коммунизму она! И не будет там попов.
Все замолчали – все пили: кто водку с горилкой, кто вино, кто кипячёную водицу…
Ленин-Ульянов чиркнул спичку и, вспылившим огнём, вознёс пламя над свечой, одиноко стоявшей в центре стола.
Живой свет притянул своим теплом взгляды и коснулся чем-то былым всех, и каждого в этом траурно-праздничном зале.
Грани запылённого стекла крышки саркофага вывернули и свет, и тьму: и луну, и солнце.
- А я его с собой заберу! – мамаша потрогала груди и вытерла ладони об свою одежду на животе. – Мужика, говорю, с собой заберу и схороню там. Эвакуируемся куда подальше. Россия большая, поди на всю силов не хватит, бардак устраивать под красным флагом.
Баба встала и прошла к лошади, взяла её под уздцы, и потянула к выходу.
- Подальше надо от ваших м-м-мунизмов, от всяких леворюцинизмов! Пошла, милая! Н-но!...

!Лошадь пошла за Бабой! – !Оглобли оторвались от саркофага, загромыхали трубы-горны и потащились к выходу – в Россию!

- А младенца на кого здесь?! – возмутился Ленин и, пролив водку из рюмки, плеснул на рукав матросу. – Советскую власть обременять?! Уберите – это не моё!
Вождь вскочил и брезгливо понюхал воздух над сном младенца.
- Кто тут моросит?! – морячок лизнул мокрое пятно на рукаве. – Хм-м! Водка?! Да-да – она! А кто это? Кто-то тут чё-то сказал? Про мальца, будто, вроде?... А?!
- А-да! – обжёгся кипятком служивый.
- Ты, солдатик?...
- Так, а ребёночек?! – возмутились и гражданский тип, и Ленин.
- Точно! Молодец! Где грудь? – солдатик наспех стал собирать дитятку. – Кормиться нам надо! Уже пора…
Тип прошёл – одним мгновением – через грани пространства и солнца, и луны…
- Братва, давай поможем! – солдат устремился к благородству. – Бери мальца, найдём телегу, уложим мужа её и…
- И-и-и… за гру-у-у…, – чёрный бушлат размечтался, взбодрённый хмельком, но его буйные жесты рукавов прервали. – Д-д-а…
- Д-да… И пусть й-едут! – завершил лозунг служивый.
- И-и-и… за гру-у-у… гру-уб-бить не позволим! – матрос шагнул и застыл перед Владимиром Ильичом… =
: виденье, или быль;
: быль, или виденье;
: вождь, иль вражеская вошь…
- Корму видал её?... Братва, смотрите здеся… с нами кто… уважим – проходи! Братва, кто здесь!
- Да – кто… дед Пихто! – рассмеялся тихонько солдатик.
- Кто?! – гражданский тип обошёл стол и, через плечо матроса, всмотрелся не в тёмный угол, а в глаза под бескозыркой. – Двоис-ся-а?!... Охолони, браток! Пошли на воздух!... П-пшли…
Зеркальное отражение исчезло!
Мужики опустошили посошок – вдохнули рукавом и, подхватив ребёнка, поспешили к выходу.
Снег вертелся мухами белыми в ветру: только не жужжал, а выл протяжно, толи в небесах, толи в проводах, толи в мольбах – до беспросветного…
Смена караула у Мавзолея решительно прошла и растоптала пушистые махровые снежинки.
День карабкался из холодной толщи голода и требовал сплочений для сражений, для побед, и для тепла.
Тишину траурного зала Мавзолея, остался наблюдать, с грустным прищуром, только Владимир Ульянов. Он, по-хулигански, запустил руки в карманы брюк и сделал променад вокруг пустого саркофага, и остановился в изголовье собственном и, вдруг, легко и неожиданно – вскочил на эту плаху… =
: он не подпрыгнул и не взлетел;
: он не влез и не поднялся на чём-то;
: он… вошёл по лёгким воздушным ступеням…
Взошёл он!
Легко и твёрдо – до уверенной поступи шага: плавно и невесомо, а затем уже только, почувствовав и осознав в себе невероятные способности, игриво протанцевал по наклонной плоскости крышки саркофага, и… – полетел!
Взлетел с граней – за грани!
Стол с закуской, оставшиеся после членов политбюро и революционного сброда, расположился под его ногами, но, слона в посудной лавке, он не ощутил: Ильич шагал лёгким полётом по застолью, как нерукотворный взгляд – свежим сквозняком и не нарушал сервировки, даже позволял на накрытой поляне – перепляс…
Ульянов взвился над архитектурой застольного убранства и завертелся на одной ножке, выбрав для кульминационного тона, шпиль из бутылки шампанского.
Юлой вертелась траурная атмосфера строгих манер Мавзолея – впервые: неслось пространство вокруг него, растягивая предметы в линии и, вдруг, в этих пестрящих линиях раскисшей палитры, стал формироваться абрис человека!
Пазлы устремились в портрет и изложили тело гостя в мундире с квадратными чёрными усиками.
Ленин замер.
- П-пгастите… вы – немец?!
- Я! Ихь…
- Пег-гестаньте… и-йхать… говог-гите по-г-гусски… здесь это пг-госто… моё положение позволяет… я пойму и, конечно… понимаю!... У меня много немецких дг-гузей! Вы на каком попг-гище? Или чего к нам? С чем пг-гишли, что пг-гивело? Не от Парвуса, надеюсь… Вы слышите меня, хег-х? Эй-ей…
Немчура стал сдержанно возбуждаться – усики вздулись!
- Ихь… Это я вот… яволь… Я вольно… я довольно… могу гово… излягаться… по…
- Лягаться, что ли, вы можете, – Ульянов порхнул с бутыля шампанского на пол к германцу, – судаг-гь!…

!Грани крышки саркофага разделили пространство стеклянной стеной! – !Они смотрели в себя с обеих сторон – хозяин и гость!

- Судаг-гь, вы в др-ругом измер-р-рении…
Ленин указал на огранённое пространство за плоскостью своего отражения.
- Вы картавите?!... Или…
- А что? – Владимир Ильич шагнул на своё отражение и, совместившись, проник в нутро саркофага. – Ну, вот мы… едины. За этой гранью говорить можно на любых языках, а переводом представиться всегда только русский… Да, скверно и ни о чём лучше не думать – прозвучит сразу отборная матерная брань. Наша земля всегда слышит глубинный голос собственных корней… Всегда!
- Пэр-рэвотчык? – изрёк немец ломано.
- Не напрягайтесь – говорите свободно и не думайте о языке: говорите, как думаете!
- Ах-а!... П-пере… Да: переводчик?
- Пусть – так!
- Слышу – вы уже не картавите?
- Забудьте! – Ильич заломил руки назад и прищурился. – С чем пожаловали? Территориальные вопросы, политические, или экономические?! Хотя у нас, так сказать, платформа одна – марксистская! Ведь так, товарищ?!... От Парвуса?
- Товарищ?! – Гитлер поразился. – Нет, не от него… Свои имею пасуса! Ха-ха… А-а, ты же этот?! Узнаю-узнаю…
- Ленин!
- Ленин, так ты же… того?!
- Ничего – я привык! Рекомендую: мой дом! – Ульянов широко обвёл бесконечное пространство. – Одна пустота, то есть полный – писец! Хорошо! Писец, потому, что ничего не надо, а значит – всё есть! Есть не хочешь?! Ты кто?
- Вождь нации! – тихо гаркнул фашист и чуть присел перед вождём русской революции.
- Не ври! – отмахнулся Ильич. – Я всех ваших знал – кто сепаратные дела проворачивал и деньгами сорил… с подачи англичан, конечно… Всех! У вас бы… у тебя мозгов не хватило бы!
- Пардон! Я… ихь… я фюрер… или… как там – вождь! Да! Я-я-я!... С двадцать первого года вождь национал-социалистической партии!
- Да, помню я тебя! – Ильич успокоил немца.
- И я тебя! – обрадовался фюрер. – Мне твои работы помогли во многом, когда камф писал! Особенно шустро и откровенно ты с террором!...
- Есть: не скг-гою… тьфу ты! Не скр-рою… р-р-р!... р-рою!... м-ми, м-мэ, м-ма-а!... – а есть у нас много общего… Вы же партия труда – партия пролетариата?!
- Да! И социалистическое нас единит! Только вы не картавьте… У меня инстинкты!
- Понимаю… Это у меня привычка, чтобы только причаститься к этому сословию.
- К евреям?! – Адольф поразился до невозможности!
- А что они вам?! Эффект интеллигентности! – Ленин сунул кисти рук в карманы жилета. – Ведь вы всего лишь ефрейтор, а я несостоявшийся…
Фюрер нервно топнул.
- Не-ет! На-айн!... Но-оуф-ф! Не-ет! – Адольф вспенился и затих. – Мы состоялись!... Народы у нас вот!... здесь вот они у нас! Народы!... Тысячи… Миллионы… Все перед тобой! Я даже уроки стояния брал! Да! Рекомендую! У арийских наследников! Я стоянием и взял! Стоянием и жестами! Показать?!
- Довольно, батенька! – ухмыльнулся Ильич, – а то и я, глядишь… примкну к вашему шалашу…
- И замечательно! – Гитлер вывел в своей позе всё голубое. – Замечательно было бы! Я, собственно и за этим… За пониманием…
- За каким – за этим?! – Владимир Ильич стряхнул с кистей рук жилет и саданул ладошками Гитлера в плечи, выбив вожделенное стояние – до обычного. – Чего ты там, ефрейтор, натворил?! И чего хочешь здесь? А?!
Германский лидер стряхнул с себя панибратские обхождения и прокашлялся.
- Мне надо… это… Парад мне надо!
- Что? Парад?!
- Да!
- Какой парад?
- Красивый! Для истории! Для всей Европы и!... чего она там – Европа?!... Она вся уже у меня в руках! Для мира всего пройтись войсками своими хочется! Перед миром! Понимаешь?!
- Ну, так и пройдись!
- Не понял?... – Гитлер воодушевился, – ты согласен?! Я знал, что мы близки и поймём друг друга! Знал!
- Понимаю! Иди! В чём проблема?!
- Ты шутишь?!
- Нисколько: если мож-ж – иди, где хош-ш! Это из хохлов.
- Знаю их – да… Некоторые такие!... Незаменимые просто!
- Мне спасибо скажи! – Ильич зло ухмыльнулся. – Мой брестский мир… точнее: обстоятельства мне навязанные… в общем, в условиях брестского мира и заявились, из американской идеи, «украинцы», как нация… На почве провоцирования национальных чувств, проявляется уже нацизм, а дальше и весь набор!
- О, – это так! – Гитлер принял позу стояния, кисти рук сплелись у мотни. – Как их?!... Банда… банде… банде-эровцы! Лучше моих и побольше бы этих… Но, как же я пройду тут?
- Где? – Ленин увидел указательный палец немца, упёршийся перстом в родной пол! – Здесь?! У нас?!
- Я-я… Ой! Да… На Красной п-п-п…! – Адольф схватил свой палец и тот пропал в кулаках. – П-палец что-то…
- В Москве на Красной площади?! – Владимир Ильич рассмеялся, но вдруг, затих. – Интересно… Это ты за этим… сюда…
- Да! – фюрер смотрел на вождя умоляюще. – Пройтись! Позарез… надо! Англию утереть! Францию-то… я уже того!... Даже вагончик тот же приказал построить, чтоб новый договор подписать…
- Месть Версальскому?
- Ага!
- Хитёр! – Ленин ярко выразил свои лучи у глаз. – Прочим: фашист, есть – фашист…
- Политика’, есть – политика′! – продолжил лучи у своих глаз Адольф. – Элемент моего стояния! Пройтись по Красной – фундамент моего влияния на массы! Репутация!
- Э-эх! Адольф, обдристация это! – расхохотался Ульянов. – Извини!... Ой-йё-ой!... ха…
- Что такое?! Не понимаю: пройтись по вашей площади – только и всего?! Наполеон же был?!
- Был, но без парада! Он же, лишь пример, что не туда пошёл! Адольф, мне тебя жаль!
- Что?! Я уже под Москвой!
- И что?!
- И я пройду по ней!
- Возможно… Тут главное: как пройдёшь?! Не пожалеешь?
- Нет! – Гитлер шагнул мерить периметры тусклого пространства. – Великий германский на…
- Н-на! – прервал вождя вождь. – Когда решил в брусчатку шаг печатать?!
- Седьмого!
- Какого?
- Седьмого – какого?!
- Какого?!
- В твой день!
- Что-о?! В мой?!
- Именно! Седьмого ноября!
Владимир Ильич Ульянов-Ленин сначала умер ещё раз, потом заржал дико, но после чего устало ухмыльнулся.
- Так он же уже того… прошёл он! И войска сразу с парада – к тебе навстречу ушли… на фронт! В бойню! Тебе зачем это?! Ты же опоздал!
- Но уйти уже нельзя!
- Дурак ты, ефрейтор! Уходи, найди ум, наконец!
- Как?!
- Ножками! Скажи всем, что опоздал и всего-то! А?!
- Не могу!
- И что делать? Ты же не смог и не сможешь, да и опоздал! Вот, если бы я опоздал…
- Да, а если бы ты опоздал с революцией?! С гениальной революцией! Что бы тогда?!
- Если бы я опоздал с революцией… Я был бы рад! Есть точка невозврата… Мать бы её – эту точку!...
- Так я же в ней!
- Чего ты хочешь?! Опоздал уже – факт!
- Переписать…
- Что – переписать?
- Что? Что ещё?! Историю! Чего тут ещё!
- Что?!
Адольф прервал тусовку.
- Не я всю эту!... Геббельс придурок! Мастер пропаганды! Понаплёл, идиот, а я повёлся!... Помоги! У меня есть арийские прорица…
- Кто?!
- Прорицатели… А что?! Да, ясновидящие, или эти, как их… провидцы… ясновидя…
- Ты что! – прыснул от смеха Ленин, но тут же смутился, глядя на фундаментальный порыв фашиста. – В это веришь?! О, сколько у тебя опиума для народа!
- Какой опиум?! Всё так! Мои вестники ещё ни в чём не ошиблись! Пророки истины, так сказать! Они и предскажут, и внушат! Я верю! Я был на страницах сакрального календаря древних ариев…
- Мошенники!
- Но-но… арийцы! Арий – это «свободорождённый» и «знатный»!
- Да-да… а ещё, Адольф мой блаженный, можно перевести, как «друг», или наоборот – «враг»! Неплохо внушают твои провидцы, или как их там…
- Эти могут и я убеждён: они перепишут историю! Помогут нам в этом! Тут, главное, ты мне помоги?! – Гитлер медленно поднял одну ногу высоко перед собой и вытянул носок, а руки сымитировали парадный взмах! – Пройти мне помоги! И ать-два! Айн-цвай! Чтоб дрогнула земля от брусчатки Кремля! А?!
Адольф Гитлер пошёл пародийно в этом тёмном пространстве, чеканя шаг… =
: усы и подбородок потянулись в безумие – в будущее;
: задница отклячилась задорно назад, напряжённым отвесом;
: руки вскидывались – карикатурно – локтями вперёд вместе с ногами – нелепо, но широко и парадно – правая с правой, левая с левой…
Вождь русской революции и мирового пролетариата поймал на повороте триумф фюрера и немецкий мундир застыл, как оловянный солдатик.
- Пошли, я тебе о Дарвине расскажу… Посидим-поедим! Выпьем! Пошли…
- Но как?! Я сам уже жрать хочу, как… Мы же того – в разных мирах, так сказать… Я знаю эти плоскости: я же ариец!
- Правильно: иди смело сквозь эти грани – к столу, а я в отражении этих граней к нему присяду!... Вот и будем вместе… трапезничать! Ха-х… Пошли!
Саркофаг устроил застолье вождям, объединяя в гранях крышки все немыслимые пространства, пропустив их к друг другу по плоскостям, так и сквозь их же самих: живое и мёртвое стало – бессмертным…
- Ну-с, присаживайтесь! Чем богаты!…
Гитлер поблагодарил кивком головы и расположился напротив Ленина.
- Да, я только червячка заморить! – зашептал фашист над закуской. – Мне бы главное… мне бы… как-то…
Рука Гитлера изобразила маленького немецкого солдатика и этот ариец браво зашагал по скатёрке.
- Не спеши! – Владимир по-княжески подхватил бутылку и занёс над посудой. – Ну: за встречу!...
- Хорошо… Но, как же – не спеши?! Ведь время?... Уходит! Переписывать ещё… эту… историю… Там же мороз, как?!... Бррр!... Солдаты мёрзнут!... Я больше о твоих волнуюсь… Да-да, у моих-то шоколад, да – шнапс… В волю… вот…
Ленин наполнил стеклянные грани водкой.
- А в волю не надо! У наших только сто наркомовских и… шмат сала с луком… да эта… ещё тушёнка янков будет, наверное! Вот послал бог помощничков! И чего ты с них не начал войну?! Ну – давай!
- Так! Эта… думал у вас до холодов… с триумфом… думал… Грехи Маркса и Энгельса, думал, утоплю в кров… в кр-рылатой победе… над вами! Утоплю, как утопию и… пройдусь парадом, думал, они сами приползут!
- И не думай! Ты в своей захлебнёшься! – Ульянов взял рюмку и вылил в пустой стакан, быстро наполнив его до краёв! – Пей!
- Извини… я не могу… такой! – Адольф побледнел и сжался. – Я вот… этот, вот не-е!... не смог-ну…
- Это мне! – прервал вождь русской революции и, не моргнув, выпил полный стакан водки.
Гитлер обомлел, зажмурился и медленно вылакал несколько грамм из рюмки, и задохнулся.
- До дна! – потребовал Ильич.
Фашист выглянул из-за граней посудины на хозяина стола и подчинился тут же: глаза фрица втянули в себя усы и их орбиты отразили всю его жизнь – от горшка – до ефрейтора!

!Вагнер расплескался в его ушах мгновенно в совершенно новой интерпретации! – !Ефрейтор стал медленно перевоплощаться в верховного Главнокомандующего, через арийское стояние, – вставая со стула!

- Wagner! – лицом осветился главарь вермахта и вытянулся до парадного, желая уже гаркнуть краткое со вскинутой рукой за горизонт!
- Да, Вагнер, – промокнул салфеткой губы Владимир Ильич, – прекрасная музыка! Тангейзер!...
- Tannhaeuser… Тангейзер – обомлел Гитлер и влюблённо посмотрел на русского вождя.
Владимир демонстрационно скомкал салфетку и отшвырнул её на стол.
- Да – ваш!... Сколько в нём и торжества, и лиризма, и драматизма и!... оптимизма!... Светлая музыка!
Ульянов-Ленин взмахнул рукой и зазвучала оркестровка Тангейзера: ветер ворвался, трепыхаясь в пространстве салфетками и чубчиком ефрейтора!
Гитлер слез с парадного арийского стояния сверх-человека: сполз нехотя, как сдувшийся шарик – слился на стул, вспотев!
- Товарищ, господин! Вы же аристократ?! Мы же… это?... Мы же с тобой выше! Как эта музыка! Это гимн величию наци… нашего круга! Круга другой религии! Ты отрицаешь её и правильно: такая не нужна! У нас – другая! И у них много общего. Ведь так?
Ленин весело оглядел стол, игнорируя ветер.
- Владимир Ильич! – немец вновь зашагал маленькими солдатиками по скатёрке, но уже с обеих рук. – Вы же вождь всего мирового пролетариата! И я создал – пролетарское государство: нацию пролетарскую, в основе которой высшая раса – пролетарского происхождения! В основе – сверх-человек!...
- У американцев спёр этот бред! – сделал зевоту Ленин. – Нордического происхождения…
- Да, послушайте! – фашист схватил бутылку и налил водки в стакан Ульянову – до краёв. – Ваша свершившаяся революция… В которую никто не верил… хотели только навредить армии Николаши, помешать и силы оттянуть от фронтов! Свершилась, всё-таки… облетела весь мир и… и завоевала все умы человечества! Она взбудоражила всю Европу и ваша идея…
- Ваша! – отмахнулся Ильич.
- Наша! – съел мгновенно собеседник. – Реализовалась в великой Германии! Национал-социализм раскрылся более совершенно… Более благоприятнее для своего народа! Общее благосостояние и уровень жизни выше других стран! Продемонстрировались достижения во всех сферах, а главное – в производстве, то есть – в индустрии, а именно – в опоре на пролетариат… и это…
- Это англосаксы и звёзднополосатые! Ведь на американские деньги твои заводы мир коптят!
- Какая разница?! Они ведь не даром – зарабатывают… Потом я всё заберу у них… у всех! Да, сами отдадут… после вас, сами поднесу…
- Меры не знаешь?! – прервал Владимир и переставил стакан на сторону фюрера. – Демонстрируй!...
- Да-да! – подхватил создатель вермахта. – Именно, продемонстрировать и нужно! Достижения ваших… наших учений… Реализацию в практике!... Парад! Парад перед всем миром! Парад достижений! И господство сверх… всех! Всех с верху и… донизу… до самого дна! Вот!... А где?! На Красной площади! И принимать его отсюда и вместе! – Гитлер указательный пальцем пригвоздил застолье к массе всего Мавзолея! – А?!... Я уже и приглашения разослал! А!... Всем, всем, всем!... Как ты любил рассылать! Всем-всем-всем: всё, как ты! В точности, как ты призывал: «всем-всем-всем!»! И правильный тезис! Ну, всё готово, кроме… чёрт!... Как же быть?! А-а?! Ты же рисковый, Ильич!...
- А ты, батенька, пьян, будто?! – Ленин поднял руки и поддёрнул рукава. – Из солдатиков на столе, знаешь что хорошо получается?
Кисти рук вождя потопали между посудой.
- Найн-нет…
Солдатики остановились и кисти стряхнули войско, как крошки с рук!...
- Меру знай и ешь!
Германец со страхом обнаружил перед собой гранёный стакан – до краёв!
- Найн! Ой, нет! Нет-нет!
- Надо – перед парадом!
Немецкая голова отрицательно закачалась над столом отрицанием, или его протест расшатал всё застолье, вместе с Мавзолеем, – перед ними.
- Ты ешь! Еда градус крадёт – ешь?!...
- Я слышал… поговорку вашу… мудрая… такая э-м-м… зачем жрёшь, когда пьёшь?! Ха-а!
- Ха-ха… харошая мудрость! – Владимир усмехнулся. – В ней суть! К чему тогда – благосостояние?! Натощак и работается легко, и думается… Разумно!... А?!
- Так вот и надо показать! Ильич, только показать: каким может быть благосостояние народа! – Гитлер вскочил и зашагал на месте энергично. – Показать! Или – нет: про-одемонстри-ирова-ать его моим на-аро-одо-ом!
У Ленина вновь пошли солдатики – из рук – по скатёрке!...
- Хи-хих, нет! Забава – да?! – вождь ребёнком увлёкся в игру. – Не знаю! Что?! Парад, что же ещё!
Марш корявых пальцев во всей шеренге сжался, скручивая дули!
Повисла тишина!
- А вы деньги…того… будто бы ты брал… у-у…
- У-уморил… И что?! Что деньги?! Батенька, ты слова Бисмарка подзабыл? Или… подзабил на них?!... Освежить?!
- Железный канцлер и… первый он, как и я – великая история! Товарищ… господин! Поверь! Это надо всем! Слышите: «всем-всем-всем!»…
- И у меня также горели глаза, когда в опломбированном вагоне выезжал из Европы – в Россию-ма!... Также… Да-с: к апрельским тезисам… м-м-да – беда…
Гитлер несколько раз встал-сел, встал-сел и сел-встал!
- Я выпью его!
- Да?! Делай!
- Но тогда…
Ленин тоже тихонько качнул и Мавзолей, и застолье – к отрицанию, головой.
- Хотя бы поговорим! Хотя бы послушаешь?! Ну, как ходока… хо… хотя бы… Ленин!...
Ленин прервал раскачку вправо-влево и, задержав отрицательную качель мавзолея, толкнув столешницу: вверх-вниз.
- Не расплескай!
Немец зажал нос двумя пальцами и начал глотать напиток великого русского химика Менделеева: грани стакана плавились и стекали в лужёное горло оратора, гранулируя кадык и всё его нутро, согласно ёмкости.
- Сколько же здесь градусов?! – дышал только в себя и одновременно произносил фюрер, и пальцы с носа сползли на горло.
- Сорок.
- Не верю!
- Э-эть-я-а, Станиславский, мать твою…
- Смерть… голимая! – фашист, наконец, задышал. – Еврей?
- Кто?
- Этот?
- Нет. Русский любитель игры… театральной. – Ильич протянул Адольфу солёный огурец. – Значит, увидел её голимую?!
Германец с удовольствием захрустел и закивал с облегчением.
- Голую и родную!
- Но это ещё не она! – Владимир вытер руки о салфетку и лизнул пальцы, и сплюнул. – Её ты ещё увидишь! Поверь русским… Эта земля пропитана верой…
- Станиславского?...
- Верой врагов… Железный канцлер об этом всех и предостерегал, чтобы помнили, верили… А этот… этот только играл… баловал, так сказать, а ты, мне кажется, заигрался, батенька, заигрался…
- Нет-нет! Найн… майн хер… хер ли там, как у вас говорят!...
Национал-социализм поплыл в берегах социализма от ортодоксальности – до детской левизны: от ледника – до талого… и от тёпло-неожиданного – до… запора!
Нацист начал жрать: жевались еда и слова, глотались жёваные паштеты, как мысли, так и пища.
- Невыносимо! В нас… у нас не столько! – немецкий организм начал понимать вкус пищи, приобретая активность в трапезе и аппетит. – Куда столько градусов?! Хотя – бодрит уже!
- Ещё, батенька?!
- Не! Хотя… да – я отец! Нации своей пролетарской… отец я! Пива бы… бы… варского…
Вожди осмотрели стол.
- Пошли ко мне! В бункер, пошли! Я тебе всё покажу, расскажу! Там всё педантично! Всё! И пиво баварское, и девочки… Давай, осмотрим площадь и…
Ульянов размял безадресно кисти рук: ваял и разрушал фиги-дули, ваял и разрушал…
- А вот спляшешь танец наш незамысловатый и тогда помаршеруем… может быть…
- Ради марша по Красной – на всё готов! Но парад будет седьмого ноября!... Ну, обещал я, Ильич! Уже приглашения разослал… ну, Геббельс подставил, гад!
- Годится – перепишем! Правда: наш танец, но по сути – иностранец! Весь – из твоего нутра: наш, а будто из твоих голяш!...
- А-ну, – покаж! – перестал жевать Гитлер.
Владимир Ильич взмыл ветром на стол!...
- Ши-истёр-ра-а! – заорал, выпучив глаза, Ленин и сиганул к потолку, перевернулся, и встал на него, занеся ногу к танцевальному па «шестёры», но – прислушался!
- Адольф, прячься, охранка, то есть жандармы… тьфу ты, как их… короче – шухер!
- А танец? А марш?!
- Успеешь шестёркой сплясать! Бойся ею быть в камере! Поверь мне!
- А куд… ку..? – Адольф аристократично вытер губы рукавом, как в родном пивбаре и затрепыхался, вскочив, – да-ку, куда-ку…
- В грани! – Владимир скользнул к своему отражению.
- Какой – гра’нит: памятни… мне? Потом мне!
- В мои грани – в крышку!... За дверью ритмично, с разнобоем, бряцали шаги, приближаясь, но, тут же, разом всё смолкло.
- Не понял?! – произнёс возмущённо командный голос, – они что?! Дурака… или козла забивают?! Я же им сказал: по-тихому всё и аккуратно! Идиоты! Обоим наряды вне очереди!
Офицеры охраны не вошли, а ворвались!...
- Никого, а мне послышалось… «шестёрка», будто, кто-то?! – полковник и удивился, и обрадовался, – да и лучше! Проходите, товарищи!
Вошедшие офицеры были без шинелей, поэтому быстро и на ходу сбросили шапки, и устремились к столу, растирая уши, выдыхая на пальцы тепло.
- Приказал им – посмотрите… приберите… ничего – стол большой! Давайте с другой стороны, где не тронуто! Давай-давай!
Служба охраны обступила столешницу.
- Давайте, товарищи, за тех, кто сейчас на переднем крае, за то, чтобы отстояли! – полковник, в один миг, встал, где-то не далеко от разносола, – почти в атаке! – Чтоб не досталась им плохая доля! И чтоб не отдали Москвы!... Москву… Москва!... Москви… Москвэ… Москвой… ой-ё-й! За Родину! За победу!
Все подхватили и уже, оживленно, раздобрели… =
: зазвякали боками тары;
: воротники разлетелись не по уставу к плечам;
: энергично потянулось застолье к закуске – офицеры пили и жрали обильно…
- Та-ак, чтоб между первой и второй пуля не пролетела! – сквозь грузди со сметаной, оповестил майор застолье, наливанием. – За эту… за, н-н-на, годовщин-ну, н-н-на… революции!... Н-н-на!
Охранники чокнулись наскоро, проливая дармовщинку на скатёрку беленькую и, покосившись на пустой саркофаг, переглянулись и молча – выпили.
- Сейчас попа от хозяина сопровождал, – подполковник вытащил из кармана брюк носовой платок и, переломил его в ладонях, промокнул испарину на лбу, и поправил галстук, и вновь переломив платок, спрятал его изнанку в лоскуте, предназначенного для носа, и спрятал в штанах и мотне, затем вытер пальцами влажные ноздри, и растёр их в ладонях, – так… это… он просто умолял меня привести его сюда. Ненормальный какой-то!
Владимир Ильич не позволил им долго пользоваться молчанием: он мигом наполнил сосуды за их спинами, пока они церемониально уделяли внимание его ложе.
- О! Уже нолито, товарищи и… с морозцу, кстати! – полковник и удивился, и порадовался. – Да!
Все шагнули к столу и, чавкая, помолчали.
- Слыхал, Ленин, н-н-на… в Тюмени портиться… н-н-на… начал, н-н-на, – бодро брякнул майор, улыбнувшись, но тут же осёкся, – п-п-п… пятнами п-пошёл, чернота, н-н-на… п-пр-р… роступает… это – так… н-н-у-у, говорят, н-н-на… чего слушать! Давайте, за тело и дело его, н-н-на…! Х-хфу-у!...
Все переглянулись, майор не заметит – выпил и, зажмурившись, вдохнул аромат хлеба, а потом погрузился в блюдо: руками, губами с зубами и мордой.
- Вот революция! Всё перевернула… н-н-на! – майор куриной ногой указал на саркофаг, – Деньги ведь немцы ему дали… н-н-на!...
- Майор, – полковник поставил рюмку на скатерть, – не забывайся!
Остальные подчинились, нехотя: прервали трапезу.
- Афанасий Михайлович, – куриная нога перешла из кулака на скатерть, – как будто, вы не знаете, н-н-на?! До первой мировой немцы мирно жили-были, н-н-на… по всей Европе пиво пили, а потом о-опа-а н-н-на! – война н-н-на!... И теперь война, н-н-на-а! Как купили Брест! Ха – с миром, так и отдали… н-н-на!... Ха-ха… Брестский мир, н-н-на-а!...
- Идиот! Это кто и когда жил мирно?! – полковник опустошил рюмку и выдохнул нелюбезно! – Вы где учились, майор?!
- Ты пьян?! – подполковник вновь достал носовой платок и, поправив усики, разгладил брови, как перекрестился-причастился. – Ты знаешь, что после этого…
- Знаю. Сдают оружие и руки за спину, н-н-на-а... Так?! Вот оружие! На!... н-н-на…
Майор эффектно достал пистолет, карикатурно шагнул к саркофагу, расшатывая в каждом шаге гротеск бесовского нутра во хмелю с протестом и по-кукольному направил пистолет в крышку искусственного гроба, и всадил, неожиданно, несколько пуль!... =
: граммы плюхнулись тоннами;
: дыры–дуры стремились к ворошиловской кучности;
: гул, гарь и дым рассеялись в обрушившейся тишине и… зазвенело в ушах…
Граммы и дыры устроились небольшим решетом там, где располагалась в экспозиции голова мумии вождя!
Осколки ещё летели, летели, летели…
Безумные выстрели – где-то звучали ещё в толще коридоров и в ушах, как ветер войны: тут же майор уронил пистолет, хватаясь ладонью за грудь, а меж пальцев появилась струйка крови…

!Майор упал! – !Полковник вложил пистолет в свою кобуру!

- Афанасий Михайлович, – подполковник смял свои щёки нервными сухими желваками, – это вы зря!... Вы же врага народа… Не профессионально. Зачем вы его спасли?!
- Григорий Кузьмич, нервы. Я на фронт хочу. Помогите… подп-по… эх-х-ым… полковник, помогите?
Подполковник сверкал глазами и не видел ничего, и никого, – лишь снежный застил пурги в белках на зрачках и бесконечный лязг тюремных дверей, где-то за горизонтом, но обращение к нему – «полковник» – вернуло подполковника к трупу и к возможным интерпретациям случившегося, а в белизне застила он, вдруг, увидел… Ленина!

!Столпившееся застолье у окровавленного майора! – !За спинами охранки – из туманной пелены – шёл Ленин!

- Отец всев-вы… Все… вы… знаете, – робко излагал невнятную речь подполковник, наблюдая вождя и постепенно беря себя в руки, – отец… Отец у него вчера погиб!...
Владимир Ильич сорвал со стены огромную тёмную штору и взмахнул ею, накрыв всех в Мавзолее: тьма утопила всё на мгновение, а на мягкой ткани, в изломанном проецировании от складок, возникла странная реальность – в негативе – чёрно-белая и немая… =
: стол был без следов застолья;
: трупа майора уже не было;
: Ленин шагал сквозь всё и всех, уже одетый…
Полковник, вдруг, отчеканил поворот на каблуке и последовал за вождём, шагая с ним в ногу.
Слабый свет проецирования – замерцал, замигал, задрожал, бледнея и пропал: во тьме прокричал надрывно голос полковника…
- Вперё-о-от: от Красной площади – до передовой! И с Лениным, и Сталиным пройдём одной судьбой!
Последняя фраза, звучала приглушённо – буйство пеленалось плотью голубца капустного – до угощенья кляпом!...
- Вождь, а вы, как здесь?! – толи произносил, толи думал вслух подполковник: или сказалось так, или казалось?!
И, тут же, тьма со шторой сползла, и ослепила светом: вьюга тянулась низкой прижимистой тварью от горизонта белого цвета и, хвостами позёмок, цеплялась за всё, особенно за земляные комья, взрытых траншей, бугры воронок, покорёженную технику и трупы.
Подполковник присел: съёжился, сжался, прикрылся и замер от страха!
Ленин шёл в сторону врага по глубокому снегу и тащил тёмную штору, через плечо, как бурлак – канат от лодки, а затем встряхнул огромную материю, как матадор, которая расправилась, вдруг, упругим крылом и он взвился в серое небо зловещей силой.
- Да, – немели губы подполковника и он съел горячего снега, – интерн-н… н-н-на… циа… н-н-на…?... Испания, как тут?! А, мы же в Испани… ни-ни… ни-ни… ни па… нимаю…
На простыне снежного поля валялся майор, абрис его в точности повторял положение, к какому он привык, после пули – на ковре Мавзолея, но уже рядом с окопом.
В маленьком окопе было тесно и жарко.
Полковник пригнулся и заорал блаженно, давясь паром изо рта, отрывая от автомата окровавленные пальцы, примерзавшие к металлу оружия.
- Рота! Всем бинтовать руки, чтоб не примерзали к оружию! Передай по цепочке! Быстро! Медсостав! Кто есть – подможни! И сами, сами мотайте… некогда, сынки! Не до ран бинтам! Поляжем, но не пустим! Ни шагу, слышите!
Ветер нёс слова во все стороны Отчизны, рвал в клочья, но дух приказа смысла не менял!
Бинты сливались со снегом и согревали руки, и защищали пальцы от ожогов морозного Подмосковья.
- Полковник! – воодушевлённо обратился к подполковнику – полковник Афанасий Михайлович. – Всех поднимай и гони из укрытий – в атаку! Всех – по эту сторону, а я по ту! Давай!
- Да, вы что?! Как мы здесь?! У нас же там!
- Что?!... Полк… п-под… п-полковник! Исполнять приказ! Рота-а-а! За мно-ой! В атаку! В п-пер-рё-о-от!
Атака вскинулась над полем из окопов и траншей навстречу ветру, снегу и свинцу!
- Идиот! – захлебнулся от мокрого снега подполковник на дне окопа. – Идиоты!... там же их!... зачем зазря?!... геройство?!... глупость – да!... да-да – глупость… У нас же враги не здесь! Лубянка-лубяночка… У нас они – там!... сзади враги!... они… дома!... Так-так! И здесь, конечно… и Ленин в опасности?!... Ленин? Но почему сам-то улетел?!... сука…
Подполковничья голова вытащила глаза свои над окопом и ошалела! от прорвавшего, – и белое, и холодное пространство, – многоголосного: «У-ур-ра-а-а!»!...
И!...
А-а-а!-така удалась!... =
: со всех сторон – по всему полю;
: от окопа – до горизонта в мозгах и до неба;
: по белому цвету буранов и вьюг – мчался солдат-исполин, кропя, – ради победы, рябиновой ягодой – снег…
Подполковник сначала пополз, потом побежал на карачках, затем поспешил на полусогнутых и, наконец, помчался к долгожданной победе в мокрых штанах: он знал, как любят «врагов народа», которые там – сзади – в душных подвалах лубянки, не сдерживали своё внутреннее – внутри себя, помечая экскрементами штаны и бежал от такого себя, не зная куда, но, зная – от чего и от кого, бежал, как срань господня, бежал!…
- А-а-а-а… у-у-у…. р-р-р… а-а-а… кхе!... У-у-а-а!... вп-пи… вп-пи… рь-рь-рь… йёо-о-от!... я… я… с ва… с вами! – задыхаясь пищал подполковник себе и пустынной округе…
В куполах неба отражалось сражение – там растиралось всё, как на ладони… =
: гремящая доспехами Европа, под которыми была, отшлёпанная розами и розгами – стыдливая, но белокожая ухоженная – жопа;
: пожарища и боль Руси-России, с трагедией народной, но с Великой и Отечественной войной – от мала – до велика: без Англии и США, без веры в них, а лишь в себя!;
: хребты спокойные, как твердь Урала, за которым сто’льный град Тобольск и вся бездонная Сибирь – несокрушимый тыл – исток России!…
Взгляд Ленина вмещал с огромной высоты картину фронта, который содрогался во всём подмосковном просторе…
- Где?... где он! – прорвался крик из малодушной груди подполковника, – Там?!... был… в-в-воздух… У-улетел? А враги?!
- Тихо-тихо, – товарищ подполковник, склонилась над ним санитарка, – самолёты улетели!... Всё-всё, вы герои! Наши герои! Я сейчас…
- Ранен? – спросил полковник, проходя мимо, – Что с ним?
- Кажется, нет, товарищ командир.
- Спирту плесни ему, чтобы не помер!...
- Спасибо, но я… в небе…! – спирт обжёг подполковнику и губы, и тело, и дыхание: его глаза пронзали небо и что-то видели ещё в своей глубине, – Ленин с нами…
Высота размыла крылатый предмет в своих далях и смешала с облаками.

!Всё дальше удалялись бои – упрощались! – !Ни оглушительных взрывов, ни стонов, ни криков – всё без боли и крови, как во сне, или в игре: как в кабинете – на карте!

Сталин посмотрел в оконный проём – в небо, отмахиваясь от своего дыма и, с туманным настроением, – сел.
- Летит – не летит?... Да… Тревожно, как-то… Облака… и хорошо, и плохо! А?!... Да: ни черта не видно!... Надо площадь осмотреть… наверно, выпало, что-нибудь, из кадилы.
- Уже сделали, – отрапортовал Берия, – обшарили всё – ничего, но если потребуется, мы найдём… то, что необходимо… нашей партии и вождю.
- Ну, хватит! – Коба схватил трубку в кулак и ткнул в оконное небо. – Война уже – всё! Шутник.
- Иосиф, дело странное, и раскрыть его в такое время, просто необходимо! Какие шутки?!
Сталин встал и начал измерять философскую нить в собственных стенах, своего кабинета.
- Хорошо. Подумаем, как лучше. Что фронт?
Берия застегнул верхнюю пуговицу кителя и подтянул кадык к потолку.
- По прежнему. Сдерживаем с огромными потерями, Коба… но и у противника потери огромные. Героизм проявляют наши! Просто чудо!
Иосиф Виссарионович подошёл к двери в другие апартаменты, открыл её и задержался.
- Да… Облака… и хорошо, и плохо…
Из открытой двери вышел вождь и, поправив усы, шагнул в глубину кабинета, а разгорячённый Сталин несколько успокоился и закрыл за вошедшим двери, как ставни.
- Смотри, чтобы сквозь фанфары вредители и враги не пролезли. Следи за фронтом внимательно с тылу. Ну, где твои актёры для документального? Вводи, артистов.
Берия замешкался, всматриваясь в обоих: сомневался – с кем их них делиться не только игрой в шпионов.
- Иосиф, беда! Из Тюмени снова звонили. Ленин продолжает…
- Что?
- Портится чуть-чуть продолжает! Пятна, чернота…
- А-айм-м! Клемом чамэ, могет хам, кардэн страки!... Хэ-эм-м, нашёл время!...
Кобу, как подрубило и он присел к столу, и развернул карту.
Лаврентий тут же расстегнул верхнюю пуговицу и с достоинством прижал к стулу, не седалище из ягодиц, а персону с важным известием.
- Была проблема с раствором у специалистов, товарищ Сталин…
- Не тяни! – Иосиф Виссарионович взглянул на двойника и жестом головы указал ему на приёмную. – Поскрёбышев знает, где идёт совещание с…
- Образованием! – помог у выхода визуальный помощник.
- Да. Пойди – послушай!
Двери закрылись, линзы Берии блеснули глубиной доклада.
- Не решался… Думал: ты – не ты?!... А когда уж услышал!... На нашем!... Ну… чисто – на русском!... Хэм-м!... Но теперь решение есть! Да: молодой учёный создал совершенно новый раствор, более эффективный… Он предан нам… вам… это, то есть – тебе! Он грузин… имя Мамука.
Вождь смотрел зачем-то в карту, набивая трубку.
- Купать надо… тело… чтоб выиграло дело… Ты прежних специалистов эвакуируй, пожалуйста, куда-нибудь поближе… к земле. Потеряй. Потерять всех надо. – Сталин встал и двинулся к окну, растягивая за собой длинный шлейф дыма. – И давай актёров сюда. Кстати, они тоже должны быть, потом… эвакуированы, пожалуйста. На киноплёнке они будут с нами… Давай их. И что там по съёмкам? Доложишь: кино нельзя откладывать – время за нас!
Иосиф Виссарионович позволил небесам отразиться в его глазах и он вместе с ними полетел, не отрываясь от русской земли с советским многонациональным фундаментом – к мифам и символам…
Небеса соединяли без всяких причуд и экзальтаций: пространство не делилось на прошлое и настоящее, оно не знало даже сиюминутного, маяча предначертательным горизонтом в предчувствиях, интуициях и судьбоносного рока…
Время утратило ход и нависло бременем, и только крылам Ильича под силу его было нести – бремя!...
Ульянов летел, чувствуя огромный объём пространства, который проникал в его каждую клетку, как и он был каждой своей частичкой во всей бесконечной вселенной: вождь был тамасичен!
- Эх, простор! – заорал тишиной Ленин, только шум большого ветра и плотный потолок облаков, да свинцовая тяжесть притяженья земли. – О-ого-го! Сколько земли у крестьян! Сколько счастья у народа! Куда же мне: в Тюмень… зачем… Казань… А, гость в тылу! В доме моём… казённом… Ну-ка, ну-ка! Мы же не попрощавшись?!...
Луна пронзила облака и разожгла в белых хлопьях золотой оттенок, и ослепила вождя… =
: тёмный контур замер в небесах памятником;
: тёмный абрис вождя бросил за собой тень;
: тёмный след тени этой понёс лунный рыжий огонь с облаков – в низ, лучами пронзительными, тугими и лёгкими…

!Время утратило ход и нависло бременем! – !Только крылам Владимира Ильича было под силу его нести – бремя!
Тенью неслышной коснулась луна жёлтой кожей своей поверхности письменного стола и, сдвинув плотные портьеры, сошла к Сталину в кабинет.
- Спишь, батенька?! – Ленин хмыкнул, взял на столе бумажный рулон и, дунув в свёрнутую карту, посмотрел в трубочку, как в оптику, то одним, то другим глазом. – Во все глаза – спишь!
Ильич по-хозяйски прошёлся по кабинету, обнаружил у ножки дивана недопитый бокал и лихо раскатал рулон из карты на совещательном столе.
- Ой-ё! Надо полагать, секретная! Ух-ты, а стрелок-то сколько?! Плетёшь, Коба, паутинку… Паучок… Коба-кабачок!... От страху, да? Ну-ну! А не забрать ли тебя… мне с собой?! Могу ведь! Чего молчишь? Вождь всех народов! Или время пришло грехи замаливать? Хватит ли этой войны для этого? А?! Гражданскую вспомни…
Диван нехотя проскрипел, плед на нём шевельнулся.
- Вспомнил… а как такое забудешь… Уголовник ты! Да и я… где-то… как и все мы!... Прочим, не только мы, все – кто спит и видит себя во власти! Спишь?! А ведь сдавал охранке, когда этого игра требовала, сдавал… А как иначе? Без брестского мира и я бы не устоял… То есть республика новая, молодая… не устояла бы! И ты ловчил, а я знал, да! И бакинских комиссаров, и… да, что там! Этих «и» и не хватит, ни у тебя, ни у меня, ни… у всех, у нас! Все средства хороши! Все! Страшно?...
Тень Владимира Ильича легко открыла шкаф, подхватила бутылку вина и пузатый бокал.
- Вставай, батенька! Пора и честь знать: ворог на дворе! Или… испужался?! Ох-ха…
Вино расположилось на масштабной карте, прижав её, в бутылке – с одной стороны и в фужере – с другой, где легко приняло округлую форму стеклянного днища, а лучи жёлтого цвета, тут же проникли в напиток, игриво блеснув кровавым цветом, таинственного духа луны.
- Молчишь… Ты ведь теперь не знаешь, где сон и с кем он… со мной, или с тобой? Страшно, да?! Испытывал и я таковое, было и со мной!... Что Коба-кабачок, подобрался и к тебе с сетями паучок… Обдристался…
Плед с дивана откинулся.
- Ты бы ещё каску надел и бородёнку на усы сдвинул, тогда, может, я и ус-с-сался… со смеху!
Коба сел, протёр глаза.
- Что?! Спишь одетым, как на нарах… Заработался вчера… напился… снотворного…
Ленин носком туфля обнаружил рядом с диваном остатки вина в колыбели бокала.
- Ты вместе с ними ко мне, или… против? – проигнорировал, указательный жест лакированного туфля, Сталин. – Я ведь тебя эвакуировал – схоронил! А ты… сбежал?! Зачем?... Дружбу вспомнил!...
- Схоронил?! – Ленин энергично зашагал по кабинету. – В своём кратком курсе истории?! Схоронил… Садись и рассказывай, как ты Зимний брал! То есть, как мы его вместе брали…
Коба иронично отмахнулся, встал и прошёл к столу, включил настольную лампу.
- А что – правду написать?! Хорошо! Ну, не брали! Не делали революции… так, какая же это история будет? Героев нет, легенд – нет! На ком воспитывать! Рассказать, что это всё англосаксы из вне делали, а мы, как говно по течению плыли… Шестёрами!... под наши мотивы! А если бы тебя закопал и ты стал бы никем! Обычным, как все! Куда бы мы пошли без знамени? Куда?! Без веры и иконы – куда? Только на кудыкину гору! А с вождём и парад состоялся сегодня: шли строевым мимо тебя и сразу на фронт! В твоих завоеваниях – дух солдата! Народ это давно понял: его не обманешь! Перед тем, как куда-то идти – надо кого-то распять!
Ильич резко присел во главу совещательного стола и скукужил морщинки у глаз – лукаво, но без улыбки.
- Не так! Подзабыл, Коба? А-ну, вспоминай!... Чтобы идейно и в ногу шагать: нужно сначала кого-то распять!... Ну, это, если далеко-далеко! – грустно согласился вождь мирового пролетариата. – Плечо к плечу, плечо к плечу… шутя – шучу… я так хочу… криком кричу: плечо к п-п-п… па-алачу!... на п-п-п… плаху! И алым покрасим рубаху… И всё: вот и расп-п-п… ятье его! И можно идти – далеко… далеко… далеко…
Сталин ухмыльнулся и сделал несколько шагов от письменного стола до совещательного карикатурно-строевым ритмично пуская дым из трубки.
- Ну, не за пивом же! В Швецарии! Если бы, да – куды… Пъ-ы… пъ-ы… п-п-п… поэт! – Иосиф подошёл к совещательному столу и навис над картой. – Конечно, далеко… Наш паровоз… ведь – далеко летит! Как у Блока! Помнишь?!
- У Блока? – Ленин задрал зрачки в верх, – Сейчас… Ага: …О, Русь моя, жена моя, до боли нас ясен твой долгий путь…
Коба, чуть подавившись табачной дрянью, крякнул и сел.
- Да-не!... Уже про нас… как мы в дороге и тревоге! Левой, левой… с твоих апрельских и пошли!... к солнцу, к рассвету! Улица, фонарь, аптека… на ногах не стоит человек! Помнишь?! Хотя… он в двадцать первом… того уже, а ты почти сразу… не до того видно было – не запомнил.
- В двадцать первом?! – У Ильича глаза выделили возмущённые белки! – Как-то скоро…
- Не я! – решительно отрезал Сталин. - Он сам… И революцию нашу сам воспел! В школе учим… вот… отрывок «двенадцать».
- Да, молодец, Иосиф Виссарионович! Воспитатель-семинарист… Идём, значит!
- Конечно! А тут все университетов не…
- Но-но! Юридический экстерном, а гимназию с золотой! – Владимир Ильич прервал соратника. – Идём-то идём… куда только?!... не за пивком же! Ведь, как там поэт… На ногах не стоит человек… Ну, что – выпьем, Коба! Точнее: товарищ Сталин! А?!
Иосиф потянулся к бокалу, но рука зависла над ним и опустилась на карту столбами-пальцами, подмяв под ладонью Германию.
- В эмиграцию не хочешь? В пивбарах пошататься…
- Зачем? Снова – к спорам до пены! Хватит уж полных собраний моих сочинений: все полки заставлены… Надюшю почему не…? Сохранил, как меня… делу ради! Завещания доносила съезду… от меня? Да?! А что?!: убедительно – от жены, от соратника! Ну-что, выпьем – помянем соратников моих и… чужих… всех! Помянем?
Джугашвили почесал пальцами германский абрис на карте, сгрёб в жменю немецкий масштаб и сжал в кулак, наигранно кашлянув в него.
- Надежда Константиновна… она занималась фундаментальной основой: педагогикой и коммунистическим воспитанием трудящихся, она в своих работа…
- Дорогой друг мой кавказский, – прервал собеседника Ленин, с грузинским акцентом, – хватит, пожалуй, святых из нас строить: лицемерно – по детски, но не краснея! Все знают, но не замечают… Ангелы во плоти!... Странно, что ты не прибрал её в тридцать шестом, вместе с Зиновьевым и Каменевым, как и в тридцать восьмом, вместе с Бухариным и Рыковым… Играл?!
Сталин сдвинул бокал в середину стола, вино чуть расплескалось кровавыми кляксами на карте и он остановил его между вождями.
- Зачем? Она в двадцать седьмом признала свою прежнюю позицию ошибочной, а с тридцать четвёртого… на XVII съезде – запела!... Мне, конечно, как и тебе, наверное… когда-то… Надежда так влилась в общий хор голосов восхваляющих генеральную линию партии, что даже «Искра» твоя позавидовала бы… передовица… первая полоса всех газет… страна в восхищении! Да, реальная надежда на завтрашний день – сила духа! Народ приветствует!
- Не жена она мне! Ты же знаешь…
- Что?
- Конспирация… в Шушенском: потеха для жандармов!
- Судьбу не обманешь!
- Ты о чём это?
- Иронию купаю!... Работа под прикрытием – тонкая вещь!
- Да, если б… баб-б… ж-женский элемент не нужен был!... Я б… сейчас бы… Страна была бы другой! Да!
- Судьбу не обманешь…
- Хватит, Коба! Сидишь тут на готовеньком…
- Да?! А паразитов кому вытравливать пришлось после тебя! Сплотил дискуссии! А нужно ядро – монолит!... В который немец сейчас и упрётся! Что-то ты не усидел… н-на… г… германском готовеньком!...
- Это… такие как т-т… Ты – пей, Коба! Помяни тех кто революцию делал! Кого Отто фон Бисмарк определил… готовят её гении, делают романтики, а пользуются – негодяи! Ну, давай!
- Так он же немец!... Враг народа, так сказать… Он, наверное, про свою… национал-социалистическую: ведь у них… негодяи – это мягко сказано! Нелюди!
- У них не было переворота! Пей!
- Ты на что… то есть… на кого намекаешь?!
- Не я, а великий канцлер! Ну, за соратников?
- Мне сообщили, что ты портиться начал? Капризы что ли, или протест… там, в эвакуации?!...
- Так, я же Голова! Это ж я тебе должность партийного секретаря придумал. Угадал всю стратегию тебя сегодняшнего! Пей!
- Ах-да! Фу! – Коба начал руками разгонять от себя клубы дыма. – Хотя гнилого в тебе было всегда, как г… грязи в…! Сказал бы я народу… кто ты… да, нужен ты мне! Очень нужен… Ведь это я тебе другую жизнь дал!
- Что?! – Ленин возмущённо вскочил и, вытянув вперёд подбородок, почесал его и ткнул на карте в слово «Сталинград»! – Не разглядел я тебя!... Не разглядел… За Царицын в девятнадцатом надо было к стеночке, чтоб не саботировал и не срывал поставленные задачи! И за пролитую лишнюю кровь… и за…
- Заблеял! – прервал Сталин и тоже встал! – Без святого ты шагал! Размашисто! Вот и порвал! А обёртка нужна всегда! Массы любят идейную основу, а у тебя бездушный обман – цель!
- Ой, батенька! – рассмеялся Ильич. – Чья бы мычала! Всё – пей!
- Успею! Знаешь что написал Бунин, уехав отсюда – туда?!
- Ванька, что ли?
- Он, Вовка, он! Сбежал и написал! Что это у тебя здесь не революция и путь в светлое будущее! Нет! И ты не великий гений и вождь! Здесь балаган под руководством выродка и нравственного идиота от рождения!
Ульянов разразился диким смехом и сквозь неудержимую эмоцию, начал давиться словами.
- Браво! Прав же он! Если миндальничать, то мы бы не имели успеха! Какая нравственность?! Хотя, батенька, безнравственность – это тоже – нравственность! Ведь ты же разбойник, Коба! Ладно, пей!
- Успею… отдать душу б…
- Что-что?! Намекаешь, что отравить хочу!... Или веришь?! Во – как! Но это полбеды! А вот то, что в бога веруешь! Это – о-о!... Семинаристов бывших не бывает! Коба, Коба… Смотри!
Ульянов решительно взял бокал и сделал большой глоток!
- У-ух, шутник! Тебе уже хоть кислота, хоть цианистый, хоть…, – отмахнулся Иосиф и медленно сел.
Владимир Ильич пополоскал вино во рту болтая пузырями щёк в разные стороны, прищурился и, вдруг, цвыркнул тонкой и точной струёй в Европу на карте, висящей на стене, остальное содержимое проглотил мгновенно и аппетитно.
- Попал! Коба, смотри!
По Европе поплыла кровавая клякса вниз, разрушая границы.
- А кто тебе… то есть – нам! Тридцатого декабря двадцать второго года положил на блюдечке союз скреплённых республик?... Кто построил СССР! Кто НЭПовскую гниль искоренил? Кто от троцкизма, от оппортунизма, от… кто чистил ряды партии! Кто встречал тебя в апреле семнадцатого на вокзале станции Белоостров, для восстания – я!...
- А в пригороде Петрограда? – Ленин пальцем пошарил по карте. – Не видно… Мелкая, должно быть? Белоостров… Она так называется?! Символично, однако! Но ты встречал не один… Например, Коллонтай… какая связь?
- Если и была – всё прервано! – Коба встал, прошёл к дивану и сел, подхватив с пола бокал с недопитым вином, затем театрально вытянул его перед собой и прищурился, разглядывая, сквозь прицел напитка, свет настольной лампы. – Кто-то её быстро расстрелял. Куда торопились?... Извини: я мстил не просто за вождя, а за друга…
Ленин посмотрел на карту расстеленную на столе, обнял её взглядом, прокатив свою башку от одного плеча до другого и сел.
- Тут предлагают историю переписать…
Сталин тихонько потянул, глубоким дыханием, едва слышный грузинский мотив.
- Да, сколько ж их глупых и преданных вокруг нас вилось… Бабочки! И мотыльки… всех перемололо! Гимназистки румяные… институтки… Если бы я тогда не рискнул через весь Петроград летом ехать… Смертельный надо сказать риск был! Пассионарный порыв, ради глотка шампанского!... Идиот… А может, мне действительно её переписать?!... А, Коба, вернуться в Европу и…! Меня пригласили! Да! Познакомлюсь с фрейлин, та что вхожа в ближайшее окружение и… Игра! Романтика! Вспомнить прошлое… Споры до пены с пенным в пивбарах!
- Сейчас там, как и у нас, – всё зачищено в концентрационные лагеря! – прервал свой мотив Сталин, но не открыл глаз. – Или их уже того… и люди в штатском, как и в форме!
- Представляю! – Ульянов прошёл к карте на стене. – Но ведь зовут! Мне предлагают нашу сдать и переписать… А – как?! Боишься?
- Я же говорил: надень каску! – Буркнул Иосиф и продолжил далёкий мотив, в котором уже угадывалась что-то русское – из Прокофьева…
- Нужно будет и надену! К чёрту иллюзии и мораль! Кардинальное неожиданное решение принимать надо! И плевать на всё! Отдай что-нибудь: лучше потерять часть, чем лишиться всего!... Думаешь я хотел заключать «Брестский мир»?! Это необходимость ради спасения революционных завоева…
- Вот они дальше и завоёвывают! – Сталин прервал мотивы и глубоко выдохнул. – И я с народом буду это всё возвращать!
- Ты думаешь, что они грудью закроют столицу?! Скажут, что Москва за нами?! Да?!
Коба вновь завертел шампура кавказского мотива.
- Не будет этого! Умом надо бороться и гибким быть в политике! Внедряться буду! У них прям, внедрюсь и… погашу свечу мирового пожара! Ой, не пожалей, Коба!... Я ведь, Иосиф, не могу идти в будущее, могу только в прошлое, но и там переписывать историю очень многие не желают!... В кого я только не наряжался и кого только не играл – гений конспираций! Я, я… зер гут! Надо искать женщину! Возможно и подойдёт Лени Рифеншталь?... Лени – Ленин: Ленин – Лени!… Коба, а что если у меня получится?! Где они мои соратницы… пиратницы…
Ленин, вдруг, поднялся над столом и поплыл мимо кавказского мотива, вращаясь застывшей позой известного согражданам памятника у всех вокзалов, слагая лирику не революционного дерьма, с выдохом…

Светом!
бережным…
…ещё до Клары Цеткин…
Светом!
линий!...
ещё до…
Розы Люксембург:
Спустился на ладонь
всей тяжестью Планеты,
Судьбой, безоговорочно –
на все ответы,
Но очень облачно – типа:
и как-то, или…
даже, где-то…
Но всё в твоей руке?!...
Рассветы,и Надежды…
О-да, моей Надежды –
до приветов…
Для рождества – всего!...
Ого!...
В ладонях сущий бес!...
Восстал!...
до торжества Небес!...
Заколыхались шторы, юбки, взоры:
Известных только ветру и губам…
В молчании таком –
нам неизвестном,
Произнёсу ей главные слова!...
Они во всех веках!…
В молчании преступном!...
И высоки, и низки!...
Неубедительны для всей науки!
И очень хитрые,
И очень мудро-склизки:
Так-как, мешают думать –
благотворительные сиськи!...

- Пардон!... Сосиськи! – Ильич с нерукотворного пьедестала встал на пол у окна. – С творением на благо во хмелю… пивным и пенным… в дискуссиях благо-го-го-го… говейных!
- Не знаю! – Сталин открыл устало веки, прервав свою колыбель. – Меня бабы не стреляли… только я их.
Отец всех народов встал и сделал несколько шагов по кабинету и осмотрелся, вопросительно по сторонам… =
: привычный пустой кабинет;
: бутылка вина и недопитый бокал на столе в центре карты;
: в руке бокал и красное пятно на настенной карте…
- Что – опять вещий?!...
Взгляд Сталина уже нигде и не на чём не задерживался: рвался к окну, хотелось увидеть край неба, как когда-то при царском режиме, чтоб вцепиться в свободу – условно и мысленно, будто в крылья сказки детской и редкой…
- В Царицыне я победил Троцкого, Володя!... И вообще, всё что делал я – сравнивать с тем, что сделал ты, а точнее: что свершил!... Хотя это сказать – значит, ничего не сказать! Ты не просто царя столкнул – ты разрушил империю, Вова!... Украл победу у народа, у страны, у отчизны! Вверг в гражданскую войну соотечественников! Предал национальные интересы страны и вместе с англичанами, французами и американцами – с союзничками нашими, так как они с твоими гениальными усилиями Россию вывели из числа великих держав!... Вывели!... Так что я возвращал ей плоть её и дух, чтобы сейчас выстоять! И скажут на подступах к столице моего СССР! Скажут мои герои, моей истории, воспитанные на моих символах, в числе которых и ты – Владимир! Скажут, примерно, так… Велика Россия – да отступать некуда: за нами – Москва!... С этого и начнём – до Берлина! За Родину, за Сталина!... И за тебя, конечно… и вместо тебя.
Тихий скрип двери прервал монолог вождя: из узкого проёма в открытой двери проявился в слабой свете визави грузинского происхождения.
- С фронта подняли новости? – побеспокоился Сталин, выходя из открывавшейся двери и поправляя китель. – Я, вдруг, услышал – или беседу, или сон!
- Всё вместе и всё хорошо! Ты вот – пей! Угостил очень добрый человек! Гений, можно сказать.
Пробуждённый вождь взял бокал с карты настольной, приподнял его и коснулся бокала в руке Кобы.
- Только за неё родную – за победу!
Выпил и вкусил с удовольствием.
Джугашвили постоял, подождал и тоже пригубил остатки вина из своего пузатого стеклянного сосуда.
- Смотри – живой! Ай, молодец!... Молодец! Живой, это хорошо… главное, дожить до победы, дорогой мой!
Из окна, сквозь узкую щель между портьер, блеснула луна и увлекла в пространство поздней ночи жёлтой нитью времени – в морозную и тёмную бездну вечности, отталкиваясь умело от трепета и суеты мгновений… =
: Сталин смотрел на луну;
: Сталин чувствовал, что в глазах его разместилась луна;
: Сталин знал сны луны вместе с Лениным и…
И мгновения эти мчались, вытягиваясь и вытягиваясь в тонкую прозрачную высь, где сыть её становилась бесконечной и ёмкой: в объёме, в масштабе и в глубине…
И!...

!Время утратило ход и нависло бременем! – !Только крылам Владимира Ильича было под силу его нести – бремя!

К Ильичу, с летящим бременем, потянулся стол, – к нему, – сюда – в облака: широкой дорогой столешница, как незримый проспект всего обетованного, постигла краем скатёрки своей подошвы тела вождя бренного и, протянулась-скатилась с этой высоты – к Кремлю, – к застолью, к – дому казённому…
Ильич бы завизжал, как в детстве, скатываясь вниз под горку, сидя задницей на мёрзлом плоском кизяке, но сейчас засеменил лёгкими ножками, как степист, по рюмкам, бокалам, стаканам и чашкам…
Ленин порхал вниз, а за его спиной развивался подол чёрного пальто шлейфом крылатым, за которым оставался мотив, как хвост бурана, рождающийся от переборов его поступи на разинутых пастях тары…
Зрачки были в распахе – до орбит, белки обнажились до кожи!... =
: мир мелькнул отраженьем в колодцах;
: страна сжалась до площади Красной;
: в сером цвете на площади Красной, взгромоздился в глазах – Мавзолей…
В гранях крышки саркофага отразились застолье и Гитлер.
Ленин тихо вошёл в пространство между отражениями…
- Хендэ хох! – Адольф вывалился из-за крышки. – Испугался, Владимир?! Тщательная маскировка! Как я прятался?! Неожиданность – это моя тактика!
- Та, что – вероломная?
Владимир Ильич приблизился к чёрным ширмам парадного входа в Мавзолей и стал внимательно изучать их: фигура вождя то пропадала, то появлялась в этом тёмном пространстве.
- Какая?
- Кого-то предупреждали? Хотя… и я такой же…
Гитлер наблюдал Ленина и рассуждал, вкушая свою убедительную и стройную речь.
- Любая! А зачем предупреждать? Пусть графы себя так ведут, а мы из баров… пивных! Людные они – народные и простые! Пусть аристократы придерживаются правил игры и чопорно пьют шампанское… Наша закваска на пиве: дерзкая и мерзкая до нечестности, как неожиданность, лишённая любых моральных принципов, и всё! Победителей не судят! С победителями уже пьют шампанское! Поэтому наше кредо и властное, и тоже неожиданное: «хендэ хох»!... Это главная команда у нас!
Ульянов вышел из ширм и быстро пошёл к саркофагу, остановился и, улыбнувшись шагнул в плоскость его граней.
Дрогнул свет в зале.
- Да, к ней надо привыкать! – голос Владимира звучал откуда-то кубическим измерением. – И очень скоро вам она…
- А что там привыкать! – прервал фюрер, – говорю же – главная команда, а точнее – приказ! На всех языках её уже понимают… и уважают… во всей Европе: за туманами так же!...
Свет в зале погас… =
: тьма навалилась вероломно;
: иглой пронзила её остро свеча на столе;
: тёплое пламя мгновенно рассыпалось холодным блеском в сервировке застолья и в глубине игристого хмельного напитка.
- Важно, чтоб русские её понимали даже во тьме, – напрягся голос фюрера, – или во сне… Эй, вы где? Товарищ… О, майн гот!... Вова… Володя!… Владимир... так не честно – я выпил вашу водку!... Ты где?
Пламя свечи швырнуло на стену одну только живую тень: абрис её приблизился к знакомым штрихам КУКРЫНИКСОВ – гротеск шагнул к столу и протянул руку к свече.
- Хендэ хох! – неожиданно сзади огорошил Ильич!
Кисть Гитлера от неожиданного приказа ткнулась в пламя свечи и обожглась: свет лопнул в глазах, просверливая зрачки присутствующих светлячком, в самом центре всей общей тьмы.
- Ё-йо-о-о… м-м-а-ать! – пролепетал немец впотьмах, – п-п-п-п-п… по русски… это говорить?! Не оскверняй! Владимир… ты зачем?!...
- Это не шутки! Ты шпион! – прохрипел над фрицем голос. – Враг на земле русской! Расстрел на месте…

!Вдруг, ослепил свет! – !Глаза сощурились!

- Тили-тили тесто…
Ленин ухмыльнулся и убрал бутылку, горлышко которой упиралось в спину фюреру.
Главнокомандующий вермахта растёр тёплый воск в своих ладонях и повернулся… =
: из тревожной тьмы ворвался, вдруг, сюрприз;
: явилось в свете, вдруг, странное виденье;
: эклектика, вдруг, гармонию нашла…
Перед Гитлером стояла огромная куча тряпья, укрывающая одеждой вождя русской революции: немецкий вкус оторопел, но тут же стал искать в этом иронию и, наконец, обнаружил её!...
Адольф закатился смехом, оббегая Ильича вокруг, рассматривая явившееся чудо и топал в пол сапожками, и чуть не падал.
Владимир Ильич жжёг!
- Тили-тили тесто!... Выбрали мы место… Дураком не стой – повторяй за мной: Кремль – это крепость! Крепость – вся Москва! Москва – это столица! Она у нас одна!... Ну?! У-у-у! Ути-ути-гну: все пойдём ко дну!...
Фюрер прервал свой осмотр со смехом и, попятившись, упёрся в саркофаг: фашистское тело почувствовало ложу-плаху и ефрейтор отскочил, как ошпаренный, к застолью.
- Володя! А как же?... На площадь когда?... Нас прервали на этом… и на танце каком-то, прервали… Ты как?!
- Так – пошли!
- Что?! В этом?! В рванине!
Ленин осмотрел себя с головы до ног и вытянулся оловянною статью!
- Я в твоём парадном!
- Что?!...
Фюрер всея германского фашизма замер и сосредоточился на духе своём внутреннем: руки оправили стояние.
- Мой солдат – это лоск! Весь с иголочки и полностью экипирован! Смотри – как идут! – взгляд ефрейтора потух. – Так, ко мне пошли: вот у меня и посмотрим, на экране, как идут! Как они идут!... парады, шествия!... Нация подтянута, спортивна… на… да – это пропаганда, да! Одно слово – кино! Пошли ко мне – всё покажу! Мне очень нравится, как ты про кино сказал!... Э-э… пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк…
- Я говорил?
- А кто?!
- Чёрти… в беседе с Луначарским, может… чёрти… да, – кино и цирк! Смешно… Точно – цирк?
- Именно! Я тоже цыган не люблю! Пошли, Ильич! Посмотрим площадь и я представлю тебе на экране всю благодать социализма! Все достижения наших партий – социалистических и пролетарских! Пошли…
но… сними с себя…
- Тс-с-с! – Владимир отстранил от своих лохмотьев Адольфа, – конспиг-гация-а-а…. Конспир-р-ация-а-а!...
Ленин легко зашагал по пространству залов, вытягивая перед своим пылким взглядом носок ботинка и замирал в каждом шаге, приподнимаясь эффектно на цыпочки.
Ать-ать, ать-ать, ать-ать! – отсчитывал ритм гротеска Ильич и пучил при этом глаза, не мигая. – Кремль, как крепость, крепость, как камень!... Что остаётся в нашем сознаньи?...
- Изгнанье! – Гитлер пошёл следом за коммунистом, пытаясь копировать его строевую выправку, но сбивался и снова подстраивался! – Найн!... Нет!... Может – признание?!
- Точно! И праздник! – Владимир Ильич взлетел и мягко разложился в саркофаге. – А что? Мы с Надюшей рядились в рождество!... Колядки, карнавалы, маски… Господи, как это было давно и смешно…
- Его же нет.
- Есть он – есть! Где-то там – за пропагандой… есть! Господи, да у Геббельса спросишь… Вся наша конспирация таится в нас с детства… в детских красках…
- А мы без конспираций: мундиры, автоматы, каски!... Владимир… Всё – пошли на площадь.
Ульянов сел и стащил с головы мятый платок, взъерошив лысую голову.
- Надюша… Наденька… Надежда! Где ты… Надежда… где?!
- Я! Вова – я надежда! Парад – наша надежда!...
- Наша?!
- Наша!
- Надежда только моя!
- А парад?
- Парад будет! Главное – желать этого!
- Так раздевайся!...

!По щекам Ленина катилась живая слеза! – !Затушенная свеча, вдруг, вспыхнула!

- Давай, Владимир Ильич, – ефрейтор задул спичку и окунулся в пламя свечи, в его беспредельную глубину, – пора нам совместить достойное: твоя площадь – моя парадная поступь!... Давай!
Ленин, рассматривая, с удивлением, тряпьё на себе и мятый платок в руке, заржал, затыкая воспитанно всей этой рваниной – рот, как кляпом.
Вождь трясся плечами с трудом выпихивая звуки слов и соплей, сквозь одежды.
- Ка-ка-ка-ка-м-м-м… н-н-н-на-а-а-а… ка-а-а-ам-м-м… мень!...
- Так: камень на камень?! – переспросил Адольф.
- Да! – Ильич успокоил хохот в себе – кляп рассыпался по коленям. – Они друг на друга… Шлёп-шлёп! Потом – кирпич на кирпич…
- О, камень на камень… кирпич на кирпич!
- Да: крепость-стена!... И умер наш Ленин!... Владимир Ильич…
- Ильич?! Нет-нет!
- Похорони меня! Надя не исполнила…
- Похороню! Обязательно и Надю найду: вот только войду! Войду и пройду! Празднично!... Парадно!... И похороню, товарищ! Пошли?! Но форма твоя не к лицу… ни тебе, ни мене…
- Подлецу – всё к лицу!
- Ленин, я похороню тебя прямо во время парада! Весь мир залюбуется!
- А твои марши действительно достойны?
- Один восторг! Цветы и дамы! Вся Европа это подтверждала!
- Европа? Так, я ж там был… мёд-пиво пил… Так, долго был, что Родину подзабыл… тогда!
- И что?!
- Хорошо! Сосиски с пивом… Хорошо!
- Ильич, всё пошли.
- Пошли.
- Только рванину скинь.
- Конечно: под ней мой костюм – моё лицо!
- Как и моё! Пойдём!
- Пойдём… но мне кажется… или интуиция во мне такая… Примерить бы тебе всё это! – Владимир стал сбрасывать с себя лохмотья в одну кучу. – Натянул бы на себя это тряпьё, как на парад… а он действительно будет у тебя! Будет!
- Что?! Будет! Пошли! Посмотришь на мой парад: там шаг – вбивает гвозди! Там – блеск и женщины!... Там настоящий праздник!
Ленин снисходительно улыбнулся, потом слегка пнул кучу обносков одежд, подталкивая её к Гитлеру.
- На! Сохрани!
- Ты чего это на меня пялишь?! В ней можно только хоронить!... А хоронить – потом! Всё потом! Забыл?!... мне парад нужен и для этого к тебе пришёл!
Владимир Ильич моча перешагнул через познавшие разную жизнь костюмы и направился к чёрным ширмам на входе.
- Точно похоронишь? – вдруг, остановился вождь русской революции. – В некрополь у стены не хочу… У часовенке бы где-то…
- Похороню! Майн хер-р!
Ульянов-Ленин-Тулин остановился и, развернувшись к столу, жестом пригласил гостя к застолью, над которым разливалось живое пламя свечи.
- На посошок!...
- На кого?
- Тебе не понять. И не только тебе, как немцу… Бойся! Никогда не соглашайся пить на посошок!
- Почему? Что это, или на кого – его?!
- А ни на кого: помрёшь сразу за порогом, а может ещё и до него…
Гитлер возмущённо сдвинул посуду на углу столешницы – сгрёб локтем и впечатал, на образовавшуюся поляну, бутылку водки.
- На!... Но на него не… не ставлю! Да, без него… просто – лей!
Ильич похлопал по спине фюрера.
- Услышал! Молодец! Много упрямых умерли на посошке и теперь боятся его, как чёрт ладана!... Ха-ха! Жаль, что поздновато родился, а так бы очень пригодился…
- Найн! Нет-нет! Я послан для… миссия у меня! То есть: послали меня с миссией! И по другому невозможно было бы… Поэтому все риски исключены! Но… уважь! Исполни то, что прервали!
- А-а… шестёру?! Зачем?
- Чертовщинка какая-то в ней!
- Ой, Адольфушка, попадёшь! Так – делать?
- А то!
Ленин взглянул на фрица, как солдат на вошь и безобразным образом влез на стол, роняя стулья, но посуды не коснулся слоновьей уклюжестью и ловкостью: вспорхнул на бутыль, как прежде, провернувшись на ножке юлой и застыл монументально.
- Шестёра!
Владимир Ильич пляской удалой, с остервеневшей гримасой на лице, сошёл со стола по посуде и стульям к поляне на углу застолья, где ожидала их бутылка с русской водкой, без намерений предлагать своё содержимое – «на посошок».
- И-и-и э-э-эх! – взвизгнул с приплясом Ленин и, подхватив бутылку, разлил по рюмкам. – Шес-с-стё-о-ра-а!...


Я хожу у Мавзолея
И врата ищу у сте…

Вдруг, щёлкнула входная дверь за ширмами, которая была со стороны Красной площади и Владимир с Адольфом услышали властный мужской голос…
- Сынки, стойко несите службу: дождь, снег, град, жара, мороз – всё ни по чём! Пост номер один – это самая почётная ответственность в караульной службе! Комендант с вами, сынки! Как тут? А?!... Молчите! Правильно: нельзя вам! Проверочка… И моргнуть мне не моги! Бдить надо – время такое, воины! Проверка – есть бдительность! Враг у Москвы уже, сынки! Так, несите службу… Несите…
Дверные петли выдохнули тишину на всю длину разворота – до хлопка в косяке и стих объём площади, выделив одинокую поступь шагов за ширмой.
Ленин мгновенно юркнул от стола к своей усыпальни… =
: ефрейтор застыл с рюмкой в руке;
: вождь разлёгся во всю длину саркофага и сложил руки у себя на груди;
: вторая рюмка с водкой стояла молча на столешнице, в окружении изъеденной посуды, как дура…
Комендант-полковник явился, наконец, из-за ширмы – на огонёк.
- О, хендэ хох! Ха-ха! – офицер расплющил на круглом лице добродушную улыбку! – На ловца и зверь бе… бе-бе!... Ну, как живой?!
Руки фашиста мгновенно вознеслись над арийским телом, будто потянули к кому-то мольбу, кропя из рюмки на свой чубчик водочку.
- Куда ты! – опешил комендант, – проливаешь наркомовский запас?! Опусти! Не порть продукт! И не бойся!...
Гитлер с облегчением и удивлением обронил руки и всё своё нутро в низ.
- Что смотришь, как… Комендант всё знать должен! Актёры приглашены для… Ну, этого тебе знать не нужно! Но похож! Га-гах-хи-хи!... Такая же смешная тварь: я видел карикатуру! Ус-саться! Молодцы! Как они тебя! Умора! Крыса с усиками! Ой, как похож! Вот если б не знал, что ты актёр – пристрелил бы! Давай выпьем, за победу и за то, чтобы эту скотину за хвост поймали! Ну, как на картинке! Видел? Га-га…
- Н-н-е-е! – едва выдавил из себя Главнокомандующий фрицов.
- А тебе хвост сделали? Ну-ка?
- Найн-н… Нет-н-не…
Полковник распахнул шинель с мороза и, сбросив на стул папаху, в хмельном задоре изваял в проходке к столу танцевальную дробь, как традиционный выход представления себя в круге праздничном и застыл, подхватив бутылку.
- Давай, артист, за годовщину и за героев наших, которым сейчас… Ой, как сейчас не легко! Давай!
Водка разгрузилась по рюмкам и стостировалась в один миг – истребилась!
Комендант схватил щепотку квашенной капусты и затолкал её немцу, в онемевший от крепости, рот и вытер пальцы об полы его кителя.
Фюрер, выпучил взгляд сквозь всю Русь – до своих предков арийцев, кое-как проглотил капусту и мелко-мелко зажевал её остатки на зубах, как кролик.
- Из костюмерной театра?... Не плохо шьют! А усики приклеили?
- Н-не…
- Свои подбрили. Нормально! А ты чо это, так пьёшь?
- Как?
- Как не родную!... Га-гах!... Слушай, сегодня такие частушки спевали! – комендант перешёл на шёпот, которым в театре посылают туда и так, что слышат на задних рядах. – Слушай, может пригодится!... Это от тебя!... От Гитлера они, будто, пели! И-и-их…

Я хожу у Мавзолея
И врата ищу у стен:
Мой парад стоит растерян?!...
Встретил нас какой-то хрен!

Полковник завертелся в игре поиска ворот и увидел тряпьё валяющееся на полу: с интересом стал примерять их на фигуру фашистского Главнокомандующего, продолжая хрипеть шёпотом песнь…

Я хожу у Мавзолея
Я парад в Кремле затеял
Я затеял всё на Красной
Вижу: потуги напрасны!...

Комендант прервал частушки и поднял обноски какой-то одежды на просвет и вдохновился!
- Так: давай – надевай!
- Мне? Зачем!
- Давай-давай! У них он был в лохмотьях! Сегодня… там – в клубе! Ну, уважь!
- Так я…
Полковник не слушал, а напяливал на Адольфа одежды разных персон и эпох, как на новогоднюю ёлку и хохотал!
- Да, жаль третьего нет!
Гитлер молчал, а комендант, закончив обряд, отошёл от него, чтобы оценить и наткнулся на усыпальницу, где покоился вождь.
- Оп!... па-а-а! – заткнулся офицер, обнаружив тело в саркофаге! – Н-н-не-е п-п-по-о… нял! Я что-то не по… Так, а как это?! А?!... Слышь!... Как это он?! И тут он, как это?! Ленин наш там! За У-у-у-р-р-ра-а-а… л-л-л…
- Ура! – тихо произнёс Ленин.
- Здрасьте! – так же тихо, но внятно произнёс комендант. – Я что: многовато наркомовских… что ли?...
- Не-е… актёры мы!
- А-а! Тьфу ты! О, напугал! Актёры! Га-га… точно: я же слышал сегодня у Поскрёбышева… Ещё один! А ты чего молчал? Во, идиоты! И, как это ты посмел суда лечь?! А?! Ты же знаешь чьё это место!
- Так – это! Я же в роль входил!... В роль: по приказу! – указательный палец Ленина поднялся над всеми другими – вверх!
Комендант осмотрел обоих внимательно ещё раз и выдохнул с облегчением.
- Вставай – разлёгся! А ведь похож! Похожи вы оба! Ну, тютелька в тютельку! Третьим будешь?
Ульянов шустро покинул ложе и пригласил жестом служивого к столу.
- Товарищи, Отечество в опасности! И это будет не тост – это будет…
- Эх-ты, как настоящий! Аж, мурашки по коже! – полковник подхватил папаху, напялил на голову и начал застёгивать пуговицы на шинели! – А может, я того?! С вами, может, уже?!
- С нами, батенька, ты только выпьешь! Снимай и скидава’й! Давай: с головы, с плеч! И по полной, товарищ, по полной! Ну-с? За что?
- За победу! – выразил пылко желанное офицер.
- Да! – сквозь толщу одежд, поддержал Гитлер.
- А если за неё, то и за упокой! – ввернул лихо Владимир Ильич, оборачиваясь к тряпью на немце.
- Точно! – заголосили все!
- А за чей это?! – голос фюрера пытался докричаться до присутствующих. – Чей упокой?!...
- Не важно! А что там у тебя?... Ты пел, про то, что потуги напрасны? Или…
- А, щас! И-и-ить!...

Я хожу у Мавзолея
Я парад в Кремле затеял
Я затеял всё на Красной
Вижу: потуги напрасны!...

Пели уже все и кружились вокруг Гитлера, а тот разбрасывал с себя тряпьё и ликовал безмятежно!


Фаш-парадом к Мавзолею
До зимы пройти хотели,
Но застряли под Москвой
Обосравшись с головой!


Внимание, внимание! –
Говорит Германия:
Сегодня ночью под мостом
Поймали Гитлера с хвостом
Под хвостом записка –
«Мои страданья близко!»…


- Стоп, братва! Стоп! – вдруг, рявкнул комендант и грохнул кулаком по столу: звякнула посуда, потухла свеча и от фитилька потянулся лёгкий тоненький шлейф смрада. – Хватит! Будто пир во время чумы! Актёры, мать вашу! Прикрываетесь?!...
Все застыли, тяжело дыша: фюрер уже был фашистом по всей форме.

!Старые одежды разных персон и эпох валялись по всему Мавзолею! – !Владимир Ильич стоял на саркофаге!

- Куда ты влез?! Святое поганить?! Вражины!... Тьфу на ваши перевоплощения!... Слезай, а ты давай дальше раздевайся! Близкие страдания твои исполнять будем! А?! Пидор холуйский! Прикончу и бойцам покажу, чтоб воинский дух поднять!... Или страдания твои продолжить… до удовлетворений…
Ленин слез с саркофага.
- А как же приказ? – Ильич вновь поднял палец вверх.
- Простят, – полковник взял бутылку и отхлебнул из горла, – а враг народа нам нужен! Всегда благоприятен для каких-либо нужд… Поможешь – доложу по тебе, как надо! А уж я знаю, что надо и как…
- А, давай! Зови конвой.
- Зачем?
- Ну, не здесь же! – Ленин указал подбородком на саркофаг, – святое место – пустое пока… ибо!...
Комендант вытащил пистолет из кобуры и передёрнул затвор.
- Действительно! Я мигом: попытка к бегству!... Это всех устроит… Следи за… да, куда он тут! Вся площадь и Кремль у меня вот здесь... в руках! Вся!...
Офицер, едва держась на ногах, шагнул за ширму.
- Конвой!... Тьфу-ты… Караул! Караульный!...
Тишину, на мгновенье, наполнила своим объёмом Красная площадь и наступила невесомость с давящим звоном в ушах.
- Он что, помешает параду моему?! – фюрер отыскал среди тряпья свою фуражку и аккуратно надел, тщательно влезая в неё головой, – как я понял: на площадь уже не пойдём?!... Ладно!
- Странный ты!... Точнее, вы все там такие? А?! – Ленин указал ему взглядом на отражения граней крышки саркофага! – Слова Бисмарка не впрок вам! Как мотыльки на огонь, ей-богу! Иди уже!...
- Ну-ну! Не веришь…
- Верю, но… Вот такие, как ты… дёргаетесь, как свинья на верёвке! Кипит желание до пыла с жаром! А миллионы – в ямку!
- А ты не так?!
- Не так! У меня справедливость, а у тебя… у тебя горяч в заднице понос!... Бьём вас, бьём! Пассионарии… хреновы…
- А ты?! Ты же тож-ж-ж…
- И я… С вашими Марксами… И чего только вы не выдумали! Даже международный женский день – от Розы и Клары! А на практике он не у вас, а у нас! Вся социалка у нас складируется для практического воплощения… Вся! Страна – магнит! Ну и я – идиот… А в твоём случае другое: придумали твои фаши не у тебя!... Взрастили тебя англосаксы, а ты повёлся! Молодец – воплотил: теперь испытай каково нам?!... Ха: теория без практики – мертва, практика без теории – неосуществима… Ну-ну! Теперь терпи! Бог терпел и нам велел! Но мы вас били, бьём и будем бить!
- Не-ет: сейчас я бью! У меня в строю вся Европа!
- Жопа! – прервал Ильич.
- Пусть жопа, но моя и вся!... И дело времени… только… Жаль неоправданных жертв! Жаль!... Но это вы виноваты! Вы!... Так не воюют! Учитесь у нас: пришёл – посмотрел… и победил! Или, как там? А что?! Ну, ясно же, что я сильнее – так сдайся: имей совесть и пей кофе! Европа так и сделала! Идеальное общество!
Владимир Ильич ухмыльнулся и грустным взглядом осмотрел валяющееся тряпьё в зале.
- Да, а наряд этот был тебе к лицу…
- Что?!
- Охолони! Эх, фаши-фаши… Теплее в нём твоим будет! Пошли!
- Куда?
- В бункера! Не в номера же… Веди – удивляй, хотя всё это… Ладно: взглянуть хочу на загадку Европы! Вскакиваете, как прыщи – потом давить приходится… Может пойму, рассмотрев до жо…
- Но-но…
- Ну-ну… Хотя, наверное, нужно сначала расколоть до неё, чтобы рассмотреть?... Ха-ха!...
Гитлер, вдруг, повеселел и оптимизм блеснул в его глазах.
- Жопы-попы!... Пошли, Владимир! Ты же знаешь какие они у нас – там! И пиво с сосисками, и… достойная жизнь! Пойдём – вперёд – к параду!... А марши, какие у меня марши! Да: только пиво пить и балдеть!
Грани крышки саркофага в прозрачных плоскостях столкнули реальности и разные дали в объём одного шага, и тёмные стены сдвинулись к ним с обеих сторон, утратив и растеряв в незримом движении времени и пространства московскую атмосферу и интерьеры Мавзолея…
Мягкий свет настенных фонарей приблизился деликатно и в уютном зале стали просматриваться кресла и столики, барная стойка и сцена, в глубине которой был киноэкран.
- О, атмосферка! – Ленин носом втянул в себя воздух, вдыхая через улыбку приятную мягкую тьму, – знакомая и близкая, и… творческая… с романтикой… да: загадочной и ещё не понятной и не известной борьбы!... Сходки, собрания… конспирации…
- Да: юность и зрелость! Прекрасный коктейль! – Гитлер в одно мгновение стал и выше, и стройнее, и респектабельней. – Так я изображу парад с киноленты? У меня прекрасная подборка!
- Адольф, ты хочешь шагать с корабля-бля… на бал, мля?!
- Бал! О, das ist fantastisch!...
- Нет-нет!... принципы морального кодекса строителя ком-м-м… я имел ввиду: с пылу с жару… что ли?!
- Я всё понял, – фюрер коснулся кнопки у телефона, который размещался на тумбе, рядом с массивным кожаным диваном в представительской ложе.
Где-то за стенами прозвучали звонки и резко заявившая себя суета в приглушенных голосах и шагах.
- Прошу, Владимир! – хозяин пригласил гостя к столу на объёмный диван, – будь, как дома.
Слабый накал в настенных лампах плавно залил пространство более ярким лунным оттенком.
Главнокомандующий фашизма был кроток и очень любезен.
- Владимир Ильич, меня вот это всё, вообще, не интересует! Поверь: только для тебя, как дорогому гостю! Всё-всё-всё!... чего изволишь, пожелаешь, попросишь – всё!... Мне только продемонстрировать тебе хотелось бы…
Вдруг, перед ними появилась девушка в белом прозрачном переднике с изящным кокошником на голове.
- Un dia bonito! – кокетливо присела она и оставила на столе меню, удалившись.
- Что-то на испанском?... э-э-э… будто бы… день сегодня прекрасный… сказала она, да?...
- Я-я! На испанском – да! Это пароль, Владимир Ильич!
- Ну-да! А какой же ещё… каким же ещё ему быть? – Ленин мило улыбнулся. – Чего тараканишь глазищами?! Ха – и усы подстать! Ну-с…
- А что! Он всё тот же?!... Ха-ха: и тогда он… тоже… уже… да?
- Всегда! Борьба – коррида… чтоб острота была! Испа-ань!... Ого-онь!... А он привлекает не только бабочку… под пиво… Жандарма… революционера… палача… Всех и каждого! И у каждого своя коррида! Но пароль – один!
- И врача.
- Что?
- Ты забыл врача.
- Сразу видно – нерусь! Ты Гоголя не читал, а хоть бы и читал… не поня… А Гоголь – это не Достоевский, которого можно перевести, по возможности, его изложение предмета, а вы и прочитали!... и ничегошеньки, и не познали… но даже этот не глубокий шедевр – не помог: в нём же всё просто и ясно – преступление и наказание!... К сожалению, я тоже… И что?!... А-да: Гоголь непереводим! Так как ирония в нём! У него всё между строк!
- Конспирация?
- Что? А-ха! О, это уже немецкая ирония!... коррида, батенька! Но я никого не забыл… Я сказал палачи… А значит, можно было уже никого не упоминать! О, Лукоморье: в этой сказке всегда и правила одни, и пароли, и явки! «Un dia bonito!»… Ибо?!... Жизнь станет календарной: без чувств – дни будут только посчитаны… как трупы под номерками… Поэтому, Адольф, давай-ка – в нумера! Парад потом продемонстрируешь! Заводи шарман! Собирай шабаш! Вспенивай свою пивную конспирацию! Ну, давай, Адоля! Всё начинается с пароля!...

!Ленин вскочил и хлопнул три раза в ладоши! – !Гитлер тараканно, сквозь белки глаз и узкие усы, гадко изрёк германскую транскрипцию – испанской фразы!

-Un dia bonito!
И всё взорвалось и понеслось!
- Во: дурман корриды! Ха-хе-хе…
Экран мгновенно потянулся, сворачиваясь, под потолок, открывая огромное пространство богатого помещения со столиками, за которыми находилась элита нации.
Варьете визгом акцентирует деликатные места женского тела, мгновенно заполняя всё пространство полутёмного зала в бункере.
Шампанское сорвалось с пробок вместе с пикантными обналичиваниеми попок, обтянутых сбруями-застёжками от чулок, из-под рюшек пышных юбок.
Официантки понесли пиво, закуски и меню.
Оркестр звучал и празднично, и душещипательно…
К ложе верховного и лидера нации направилась молодая женщина в нацистском военном мундире, но с очень неформенным и откровенным декольте, как и очень короткой юбкой: весь её наряд облегал стройную фигуру от плеч – до… фантастического продолжения линий!
- Начальник гвардейского подразделения моего обслуживания! Ну, это по вашему… объяснить…
- И в каком звании? Полковник?!
- Найн-нет! Ей не должны перечить! Полковники – это самый беспардонный контингент! Ей же проходу не дадут! Поэтому – генерал она! Я! Ну, и не только по этому.
- Да?! Молодец! А у меня была только Надюша…
Генеральский солдат с чувством музыкального ритма во всём своём теле, бравадной пританцовкой подошла к Фюреру и…
: и наклонилась;
: и явилась, прямо к Ленину, всем своим парадом;
: и он коротко шагнул, сидящим шагом, сжавши, на секундочку, коленные ужимки…
И потянулось всё до глянца в полутьме.
После коротких жестов и чисто арийских фраз офицерский мундир подбоченился и в женской руке, весьма сексуально, вскинулась символическая преданность беззвучного «хайль!», изобразившись крупно на губах: а за рукой, так же преданно, потянулась вся генеральская форма…
Каблучки щёлкнули и удалились.
- Владимир, я прошу тебя, но только объективно: взгляни и сравни!
- Что, батенька?
- Социализмы. По уровню достояний…
- Приставку «нац» упустил… Случайно, наверное… Ты знаешь – в Кремле тоже приёмы устраиваем! Да: и достойно, и богато!... Может быть, на воздух?... Хотя зима… ха… катит в глаза…
- Я всё устрою: ты мой дорогой гость! Не торопись. Вспомни юность, молодость… Атмосферу философскую под пенное баварское! Не спеши – сейчас всё будет! Я хочу тебя настроить на парад!
- А ты дискуссий не боишься? Ведь пиво под хмельком таит глубины метафизики…
- Ильич, ещё не пили, а ты уже в разнос! Расслабься: жандармов здесь не будет!
- Откуда им в логове?!
- Владимир, а где не логово?... Я ведь тоже оратор! И там же школу проходил, где и ты – в пивной! Мои речи полмира объединили, а ваши с Троцким на мировую не потянули… Но мысль хорошая! И она в моих руках!... Ты посмотри – атмосферка! Все убеждения в достатке! И мир! Только мир вокруг! Война должна быть… где-то там… В такой дали, чтобы о ней не ведали, не знали! Достойно всё для народа, должно быть так, как им представит пропаганда.
- Ладно: убеждай.
Распорядительница зала с официантами быстро отсервировали стол и бархатные шапки пива возвысились над всеми блюдами игриво – по хозяйски.
- Всё с мира начинается… после войны! Прошу к столу! Партайген-нос-се!
- Ну, там уже не я партаю… я порхаю!... Спасибо, батенька, спасибо! Да: всё, как тогда… Но, к сожалению, задорно всё в теории, а потом… дела!... по локти и нет возврата… точка невозврата!
- Вот поэтому ваш метод, а точнее – метод древний и европейский… Пришёлся всем по вкусу!
- Это какой именно?
- Террор!
Взгляды вождей столкнулись!
- За Гёте, предлагаю…
- Я-я! Да-да…
И тело с делом марксизма-ленинизма наполнились баварским свежим пивом, и вся теория вернулась из далёкого туманного прошлого, и её вкус вновь отодвинул горизонты, за которыми крылись, как всегда – идеалы…
Вдруг, всё стихло: гам, музыка, дефиле и общий свет!
Глубина всего зала умчалась до себя самой, чтобы сконцентрироваться на угловатых плечах солдатской усталости и руках, и щеках, в которых убедительно закричала музыка из дыхания губной гармошки…

Время утратило ход и нависло бременем, и только крылам Ильича под силу его было нести – бремя!...

- Эх, простор! – заорал тишиной Ленин, только шум большого ветра и плотный потолок облаков, да свинцовая тяжесть притяженья земли. – О-ого-го! Сколько земли у крестьян! Сколько счастья у народа! Куда же мне: в Тюмень… зачем… Казань… А, гость в тылу! Ну-ка, ну-ка! Какого он здесь окапался?!

!Время утратило ход и нависло бременем! – !Только крылам Владимира Ильича было под силу его нести – бремя!

Владимир Ильич ничего не чувствовал он лишь созерцал направления, в которых – иногда – появлялись дороги и столбовые, и полевые, и никакие…
Ветер нёс облака и крыла над Отчизной, куда-то к Уралу – к его малой Родине, но Ульянову не было дел до этих глубин: он в направлениях – с высока – надежду искал и дорогу!
Неожиданно, притяженье земли стащило мавзолейное тело с небесного ватина – быстро и плавно, – на пустырь со следами редкого транспорта… =
: лепёшки свежих и парящих экскрементов гужевого движения;
: запорошенные колеи протекторов машин;
: шаги ходоков…
И все эти рубцы, и все отметины смешивал в пространстве ветер, превращая в путь-дорожку…
И весь этот замес, вытянувшийся шлейфом вдоль направления, покоряла лошадь с телегой, в которой трясся труп мужика, кряхтел живой ребёнок в кульковом обмундировании и тихо ныла, что-то под нос себе баба, улыбаясь, причудливо, всем кто шёл рядом.

(продолжение смотрите в книге)…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 7
© 08.07.2019 Александр Евдокимов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2589992

Рубрика произведения: Проза -> Повесть










1