Венец безбрачия


«Трепал нам кудри – ветер высоты
И целовали облака
Слегка».
Бодрые советские песни – гремели над обновленной ВДНХ. Нестерпимым золотом сияли девушки в венках, символизируя братские республики, и похорошевший Ильич, опять вел куда-то народы.
- Это Ленин, - вождь мирового пролетариата, - объясняли учителя малышам, пришедшим на экскурсию.
Шла Светлая седмица, вокруг было много инсталляций с пасхальными яйцами и приветствий «Христос Воскресе!»
Я шел по возрождаемой выставке, переносясь из пост-капиталистической Москвы в Советский Союз.
Конечно, то, что я видел, также мало походило на Главную выставку страны, как, сделанный из пальмового масла «Пломбир ГОСТ», - на советский. Но, все же, – возникали приятные ассоциации.

«И наше первое свидание,
Пускай пройдет на высоте!
Высоте!» - пел неунывающий монтажник-высотник.

Было утро буднего дня. Посетители, двигались по широченной аллее к ракете «Восток», но не заходили в павильон «Космос», а сворачивали к «Москвариуму» - смотреть экзотических рыб.
Там, недалеко от ракеты, - такие специальные скамейки для загара. Забираешься, чуть не с ногами, и полулежишь на майском солнце.
Я загорал, и солнце поглощало меня, и я не замечал, а только слышал тех, кто карабкался на эти огромные шезлонги, чтоб замереть под теплым светом.
- Просто ужас какой-то…Тридцать лет – и никого. Ни друзей, ни детей. Все люди, как люди… Я, что, - хуже других?
Женщина говорила сама с собой.
- Скажите, - она обратилась ко мне, - Я – хуже других?
- Нисколько!
- Спасибо! Мне сегодня тридцать лет. Тридцать! И – никого.
- Но, ведь, есть же у вас, - коллеги? Друзья по работе?
- Они, просто, – друзья по работе. Хотели корпоративчик устроить. За мой счет. Юбилей, все-таки. Но я сбежала. Не надо мне никого.

Сначала я подумал, что девушка, приняла грамм сто, в соседнем кафе «Дельфин», но приглядевшись, понял, - она трезва.
- Родители, надеюсь, - у вас есть?
- Родители – это родители!
- Любимый человек?
- Любовники, - нужны для здоровья. А мне, даже, поговорить не с кем.
- Но ведь вы - говорите!
- Да! Пока вы для меня, - никто. Потому, и разговариваю.
Девушка пододвинулась ближе.
- Меня зовут Юля.
- Ливанов, - представился я.
- Мне, что, - вас по фамилии называть?
«Странно, она не спросила, не родственник ли я актера Ливанова? Обычно, спрашивают. Вероятно, для их поколения – он уже не известен».
- Можно, - Андрей.
Юля сочувственно посмотрела на меня.
- А, – по отчеству?
- Просто, Андрей.
- Вам, похоже, раза два по тридцать уже… - сказала Юля. – Простите. Невежливо, говорить мужчинам о возрасте.
- Ничего. Я привык. Шестьдесят – так шестьдесят. Даже, шестьдесят плюс.
- Вы еще хорошо выглядите. Наверное, пили мало.
- Как сказать…
- С ума сойти. Мне еще тридцать лет надо прожить, чтобы стать такой. Долго жить – не надоедает?
- Нисколько. Чем больше живешь, тем больше нравится.
- У меня не так. Нравится – всё меньше.
- Просто, кризис. Надо перетерпеть. Дальше, легче станет.

Я не суеверен, но если существует венец безбрачия, - он невидимо сиял над ее головой.
С виду – обычная эрэфийская женщина. Лет двадцати семи–тридцати. Не имеет проблем с лишним весом. Хорошо, но через-чур тщательно одета. Рядом с ней – дурацкий прокатный самокат. Похоже, он совсем ей не нужен. Просто, взяла, потому что - все так делают. Одежда не подходит для самоката.
Довольно милое, славянское лицо. Но, что-то нежилое присутствует в нём. И веришь, - нет у неё, - ни друзей, ни любимого.
Мне неудобно было сразу уйти. Мы разговаривались.

Она жила в Лыткарино. Есть такой город за МКАДом. Совсем близко от Москвы. Но, как я понял, Юля приезжала в столицу не часто.
Она работала медсестрой. Больницу недавно оптимизировали. Юлю перевели на должность санитарки, оставив прежние обязанности. Она хотела уволиться, но не решалась, потому что ничего больше не умела.
Жила с родителями. Папа, бывший прапорщик, работал охранником.
«Тяжелое детство. Папа-прапорщик. Деревянные игрушки», - всплыла в голове нелепая поговорка.
Мама, - официально числилась безработной, и всё лето, проводила на садовом участке, закатывая банки.
Ее родители были младше меня.

Мы гуляли, сначала - по ВДНХ. Затем, перешли в Ботанический сад. А оттуда – в Останкинский парк. Юля катила ненужный самокат. Потом – сдала его.
Я не люблю общаться с «эрэфийцами». Так я называю людей от сорока, и младше.
Мне кажется, - разница между ними, и советскими, такая же, как между варварами и римлянами.
Их невежество чудовищно. Но они, даже, не замечают его.

Я случайно заговорил об Ахматовой, но понял, что Юля не догадывается о её существовании.
Из поэтов она знала Пушкина. Из Пушкина – «Сказку о рыбаке и рыбке».
Из художников – Репина, который, по ее мнению, написал картину «Приплыли».

Она вставляла отвратительные эрэфийские словечки. Всякие – «печеньки», «няшки», «вкусняшки». Собаку, назвала – «псякой». Меня прямо передёрнуло.
Вместо, «последний раз», она говорила «в крайний». Употребляла нелепое выражение: «По жизни». «Я, по жизни, - оптимистка!» Хотя, она не походила на оптимистку.

Естественно, она не знала, кому принадлежал Останкинский дворец, и ничего не слышала о любви Шереметьева к Параше Жемчуговой.
Я, как мог, рассказывал о местах, где мы бродили. Похоже, ей было интересно.

Я упомянул и Останкинскую телебашню, вокруг которой, по мнению писателя прошлого века Орлова, кружатся ведьмы и демоны. В двух словах, пересказал сюжет «Альтиста Данилова».
- Я их вижу, - сказала Юля, уставившись на останкинскую иглу.
- Кого?
- Демонов.
Где бы мы потом не шли, она поглядывала на телевышку.

Похоже, ей нравилось, что с ней ходит по парку и сидит на скамейках, - взрослый человек.
- Вы жили в СССР? – спросила она.
- Естественно.
- А кто вы?
- Историк.
- Тогда в каждом институте преподавали «Историю СССР»?
- Нет. Тогда в каждом институте изучали… другую историю.

Стало темнеть, и она спросила:
- Вам далеко ехать до дома?
- Мне не надо ехать. Я живу в Марфино. Рядом со солженицинской шарашкой.
- Какой «шарашкой»?
- Долгая история. Потом объясню… - (Не пересказывать же мне – «В круге первом»?) – Я просто иду через Ботанический сад. Мой дом, почти у входа.

Я проводил ее до метро. Мы обменялись телефонами.
Она стала посылать безграмотные СМС и звонить.
Через несколько дней, мы встретились в Сокольниках. Еще через день – в Кусково. Потом, в Царицыно.
Ей захотелось обойти за лето все парки и усадьбы Москвы. Мы съездили даже в Абрамцево и Олсуфьево.
Она стала читать кое-что. Какие-то краеведческие брошюрки.

Мне нравились эти прогулки. Ее имя, - Юлия, стало ассоциироваться с песней Леннона «Джулия», посвященной одновременно, и матери, и жене.
Песня начинается со слов, которые бы я перевел примерно так: «Половина из того, что я скажу, - бессмысленно, но я говорю нечто важное для тебя, Джулия».
Возможно, мои, не совсем понятные рассказы о культуре исчезнувшей страны, были ей интересны.
Не смотря на эрэфийскую дикость, что-то всплывало в ее голове.

Когда я видел, как она спешит от метро мне навстречу, в голове звучало:

“Ju-lia,
Seashelleyes
windysmile
callsme…”

Почему она бродила за мной, как привязанная, по старинным усадьбам и паркам?
Денег, я дать ей не мог. Она всегда, принципиально, платила за себя. (А, иногда, - и за меня). Что я ей мог предложить, кроме жалкого «чизбургера» в МакДональдсе, и жалкого «лонгера» в «КФСи»?
Но уже с первых часов, у нее возникла, какая-то собачья привязанность. Она, если так можно выразиться, - сразу пошла рядом, без поводка, не отходя ни на шаг.
Возможно, ей не хватало приличных родителей? И я выполнял эту роль.
А, перемолотые жизнью, папа с мамой, - на эту роль не годились.
Может быть, и мне не хватало её детских вопросов? И я, словно волхв, рассказывал ей, о канувшей в Лету стране.

Наши отношения продолжались, хотя и были затруднены различием культур.
Как, если бы, римлянин, эпохи упадка, общался с представительницей варварского племени, цитируя, - Овидия, Вергилия, Лукреция. Имена для неё - ничего не значат, но в стихах, присутствует смысл.
Два человека, если захотят, могут понять друг друга, даже принадлежа к разным цивилизациям.

Что было в ее жизни?
Две поездки в Турцию, в отели «все включено». И одна – на Кипр. Там она усердно плавала вокруг «скалы Афродиты». Прохиндей-экскурсовод, уверял, что это действо – снимает «венец безбрачия», и женихи будут встречаться теперь на каждом шагу, возможно, уже прямо на пляже.
Но и после «скалы Афродиты», никто, - ни на суше, ни на море, в ее жизни не появился. Попадались только соседи по отелю, обессиленные бесплатным пивом и присутствием жен.

Юля очень рассчитывала на чемпионат мира по футболу, и даже, пару раз, выходила ночью на Никольскую, (бывшую 25 Октября), отданную на растерзание фанатам. Но и там, судя по всему, ничего не произошло. Пьяные болельщики приставали ко всем подряд, включая мужчин, и почти ни в ком не встречали отказа. Но она, как заколдованная, ходила в охмелевшей от жары и вседозволенности толпе. Вокруг, на скамейках пешеходной улицы, почти под стенами Кремля, творилось веселое непотребство, но к ней – никто даже не притронулся. Хотя, она – не хуже других. Уж точно, не хуже! Было от чего задуматься и загрустить.

Она рассказывала про это с юмором, но и с горечью. Отчего Бог устроил так?
Ладно, была бы калекой или уродиной. Тогда надлежало смириться. Но как смириться с тем, что ты очень даже хороша, вполне здорова, и – не дура, ведь? Но никому, совершенно, никому не нужна.
Она сказала, что настолько уверенна в своей невостребованности, что не боится ходить по самым проклятым местам, - унылым заводским окраинам, заброшенным гаражам. Ни один маньяк, не польстится на нее.
Одиночество и ненужность, становились уже психотравмой.

Возможно из-за этого, у неё возникла потребность обнажаться, - там, где надо, и там, где не надо. Жаркое лето, располагало к таким странным поступкам.
Конечно, она не позволяла себе лишнего на помпезной ВДНХ, но в более пустынных парках – особенно не стеснялась. Охранники, похоже, были в недоумении, - можно ли сидеть на скамейках в купальнике? Но легкий эксгибиционизм, а также, стремление плескаться в фонтанах, пока сходили Юлии с рук.
Лично меня, это не смущало. После шестидесяти, человека трудно чем-то удивить. Тем более, ее фигура была спортивной и вполне привлекательной. Некоторые женщины, видя старца, идущего с подругой - в очень лаконичном бикини, поглядывали с уважением. Что касается мужчин, похоже, они не обращали на Юлю внимания - даже в таком вызывающем виде.
Иногда, полицейские, задерживались на ней взглядом, но тут же отворачивались. Ведь, полиция – не вмешивается в частную жизнь, а в инструкциях ничего не сказано, – можно или нет, ходить по парку в купальнике теплым летним днем.

В Покровском-Стрешнево, Юля долго плескалась в пруду, а я ждал её в тени, на скамейке.
Переплыв несколько раз небольшой водоем, она вошла в парк и села рядом.
Её прохладная рука, начала осторожно исследовать мой позвоночник.
Я отодвинулся.
- Тебе неприятно?
Я промолчал. Мы были уже на «ты».
Она продолжила кончиками пальцев массировать мои позвонки, - сначала, верхний, под шеей, потом рука двинулась ниже.
- У тебя сколиоз, - сказала она. – Идиопатический сколиоз.
- Что значит «идиопатический»?
- Значит, он появился сам по себе. К тому же, - ты сутулишься, и ходишь лицом вниз. Ты плохо дышишь. Работает только часть лёгких. От этого – кружится голова, и давление. Надо плавать. Желательно, брассом. Пойдём, искупаемся?
- У меня плавок нет.
- Но, что-то же, - на тебе есть?
- Неудобно.
- Да не смотрит никто.

Вода была приятной. Я давно забыл ощущение речной воды. Дышалось легко, и сосны, будто улыбались, как в детстве.
Мы доплыли до противоположного берега, и стояли по плечи в пруду. Юля была довольно высокой, почти одного роста со мной.
Она обняла меня под водой.
Я стоял неподвижно, боясь ответить, представляя, как нелепо выгляжу со стороны.

Однажды, она не пришла.
Мы договорились о встрече в Измайлово. Там открытая станция, похожая на перрон электрички.
Я смотрел, как люди появляются из каждого нового поезда, но ее не было.
Я позвонил, но телефон не отвечал. Не то, чтобы номер был временно не доступен. Он просто – не отвечал.
«Ну, вот и все», - подумал я. «Конец нашим экскурсиям и болтовне. Этого и следовало ожидать. Упал, казавшийся незыблемым, венец безбрачия. Она встретила хорошего человека, и у нее началась нормальная жизнь. Как у всех! Она ведь, - «не хуже других».

Я звонил ей на следующий день, и на третий. Хотя, обычно, мне звонила она.
Было стыдно, но я позвонил и через неделю.
Неожиданно, мне ответили. Мужчина, измученным голосом, спросил:
- Ты Юлю ищешь?
- Да.
- Ее нет. Пропала она.
- Как пропала?
- Не знаешь, как люди пропадают? Объявлений таких не видел? У нас, за год, - целый город пропадает.
- Вы ее отец?
- Отец. А ты ее любовник?
- Нет.
- Любовник, знаю. Она в гареме у тебя?
- У меня нет гарема.
- Ну, значит, - рабыней где-нибудь. На кирпичном заводе, в Средней Азии. Или – на органы разобрали.
- Вы в милицию обращались?
- Обращались. У них один ответ: «Мы в частную жизнь не вмешиваемся. Ищите сами».
Папа-прапорщик, похоже, не спал много ночей, и пил изрядно. Он помолчал немного, потом заговорил, разгораясь. – Ты убил. Я сразу понял – ты убил, сука! Я тебя сейчас по базе данных вычислю. Найду, и пытать буду! Из-под земли достану. Ты ее, в бордель продал? В бордель туркам, да?!
Разговора не получалось. Я отключил телефон.

Но, ведь, работала же она где-то?
Существовала же она, в конце концов.
Превозмогая свою мизантропию, я поехал в Лыткарино. Там всего две больницы. В одной из них – вспомнили. Да, была такая. Хорошая медсестра. Уволилась, около месяца назад.
Значит, большую часть времени, когда мы совершали прогулки, она уже не работала. И ничего мне не говорила.
Коллеги Юли были неразговорчивы. Ничего нового о ней, рассказать не смогли. Слышали, что пропала куда-то. Сказали, что приходил из полиции, опрашивали.

Лишь один молодой врач, оказался более доброжелательным. Постоял со мной в коридоре пару минут.
- Может, она в Канаду уехала? - предположил он.
- С какой стати?
- А что ей тут делать? Там, хотя бы сиделки нужны. Мы с ней говорили на эту тему.
- Она что, английский знает?
- В пределах разговорного. Но она учила. Ходила с наушником. Я, даже, ругался.
- Но, ведь, это – как-то долго оформлять надо? Эмиграцию?
- Долго. Да и климат в Канаде паршивый. Почти, как у нас. А она тепло любит. Нет, скорее всего, не уехала никуда. Разобрали, похоже, нашу Юлю на органы. Так что – печень, почки, - еще послужат кому-то. А то она все переживала, что никому не нужна.
- Неужели, правда, - похищают на органы?
- Вы что, вчера родились? Спрос огромный. Я вам как врач говорю… Ладно, работать надо. Если вам приятней, - думайте, что она в Канаде. Где-нибудь на острове Принца Эдуарда. Так – тоже бывает. Письмо вам пришлет по э-мейлу. В гости пригласит… А, может, - маньяк убил. Их теперь много. Но, если жива Юля, - ищите в стране Кленового листа. Может, запрос в посольство сделать?

Никакого запроса я, до сих пор, не послал. Кто я ей? Даже не родственник.
Расклеивать объявления на столбах? Сколько их я видел, во время одиноких прогулок. Трудолюбивые дворники их тут же снимают.
У нас не было совместных фотографий. Я не знаю, есть ли у неё аккаунты в сетях. А если человека нет в Интернете, - существует ли он?
Может быть, - ее и не было никогда.

Куда она могла подеваться?
Существуют десятки вариантов.
Возможно, она взяла кредит под большие проценты, и купила билет в одну из латиноамериканских стран, чтобы бесследно раствориться в их немыслимом мире. Такой вариант – гораздо интереснее, чем работа до посинения в холодной Канаде. Хотя и близок к самоубийству.
И, пройдя череду фантастических превращений, она выплывет, какой-нибудь Джульеттой, или даже доньей Джулией, - женой криминального авторитета из Сан-Сальвадора.
Или – наоборот, будет долго скитаться по сельве, и умрет там от голода, глядя, как мимо проходят неторопливые гуанако.
Мало ли, что может натворить женщина, которой все надоело.


А, возможно, - в ней проснулся интерес к религии. Я замечал, она религиозна.
Могла ринуться в монастырь. Но не в какой-нибудь, из известных, где все гламурно и подконтрольно, а – в глушь.
Таких обителей ещё не мало. Вот там, уж, - точно, человек растворится бесследно.
Я буду писать запрос в посольство, а она, в это время, став трудницей, повязав платок «кирпичом», будет укладывать поленницу на бедном подворье в вологодских лесах. Под утро, слушать в пустом храме: «Се Жених грядет в полунощи», и учиться читать по церковно-славянски. У нее будет тяжелое послушание, - убирать за коровами, и более легкое – собирать грибы.
Через несколько лет, кто знает, - примет постриг. Возможно, только небесный Жених, снимет с нее венец безбрачия.

А если она, - просто плюнула на своё Лыткарино и сняла комнату в Москве? Например, - здесь, в Марфино. Хотя бы, на улице Кашенкин луг.
Если ей повезло, она могла устроиться в частную клинику. Она ведь, хорошая медсестра.
Родители – ей, просто надоели. Ну не хочет она видеть, - ни папу-прапорщика, ни маму, с ее домашним консервированием. Ни молодого врача, который к ней расположен.
Ни меня, - с моей идиотской нерешительностью.
Никого.
Хочет начать жизнь с чистого листа.
В тридцать лет – это ещё возможно.

Не я ли, на свою голову, зародил в ней желание перемен?
И она, в свободные дни, - ходит по нашим любимым местам.
Иногда, когда я гуляю на ВДНХ, мне кажется, - она едет по Главной аллее, на своем нелепом самокате. Потом – сворачивает к «Бурану». Проезжает мимо «Москвариума» Исчезает, где-то в районе Ботанического сада.
Я иду за ней, но не успеваю догнать.

«Трепал нам кудри – ветер высоты
И целовали облака
Слегка»
Бодрые советские песни – гремели над обновленной ВДНХ. Нестерпимым золотом сияли девушки в венках, символизируя братские республики, и похорошевший Ильич, опять вел куда-то народы.
- Это Ленин, - вождь мирового пролетариата, - объясняли учителя малышам, пришедшим на экскурсию.
Шла Светлая седмица, вокруг было много инсталляций с пасхальными яйцами и приветствий «Христос Воскресе!»
Я шел по возрождаемой выставке, переносясь из пост-капиталистической Москвы в Советский Союз.
Конечно, то, что я видел, также мало походило на Главную выставку страны, как, сделанный из пальмового масла, «Пломбир ГОСТ», - на советский. Но, все же, – возникали приятные ассоциации.

«И наше первое свидание,
Пускай пройдет на высоте!
Высоте!» - пел неунывающий монтажник-высотник.

Было утро буднего дня. Посетители, двигались по широченной аллее к ракете «Восток», но не заходили в павильон «Космос», а сворачивали к «Москвариуму» - смотреть экзотических рыб.
Там, недалеко от ракеты, - такие специальные скамейки для загара. Забираешься, чуть не с ногами, и полулежишь на майском солнце.
Я загорал, и солнце поглощало меня, и я не замечал, а только слышал тех, кто карабкался на эти огромные шезлонги, чтоб замереть под теплым светом.
- Просто ужас какой-то…Тридцать лет – и никого. Ни друзей, ни детей. Все люди, как люди… Я, что, - хуже других?
Женщина говорила сама с собой.
- Скажите, - она обратилась ко мне, - Я – хуже других?
- Нисколько!
- Спасибо! Мне сегодня тридцать лет. Тридцать! И – никого.
- Но, ведь, есть же у вас, - коллеги? Друзья по работе?
- Они, просто, – друзья по работе. Хотели корпоративчик устроить. За мой счет. Юбилей, все-таки. Но я сбежала. Не надо мне никого.

Сначала я подумал, что девушка, приняла грамм сто, в соседнем кафе «Дельфин», но приглядевшись, понял, - она трезва.
- Родители, надеюсь, - у вас есть?
- Родители – это родители!
- Любимый человек?
- Любовники, - нужны для здоровья. А мне, даже, поговорить не с кем.
- Но ведь вы - говорите!
- Да! Пока вы для меня, - никто. Потому, и разговариваю.
Девушка пододвинулась ближе.
- Меня зовут Юля.
- Ливанов, - представился я.
- Мне, что, - вас по фамилии называть?
«Странно, она не спросила, не родственник ли я актера Ливанова? Обычно, спрашивают. Вероятно, для их поколения – он уже не известен».
- Можно, - Андрей.
Юля сочувственно посмотрела на меня.
- А, – по отчеству?
- Просто, Андрей.
- Вам, похоже, раза два по тридцать уже… - сказала Юля. – Простите. Не вежливо, говорить мужчинам о возрасте.
- Ничего. Я привык. Шестьдесят – так шестьдесят. Даже, шестьдесят плюс.
- Вы еще хорошо выглядите. Наверное, пили мало.
- Как сказать…
- С ума сойти. Мне еще тридцать лет надо прожить, чтобы стать такой, как вы. Долго жить – не надоедает?
- Нисколько. Чем больше живешь, тем больше нравится.
- У меня не так. Нравится – всё меньше.
- Просто, кризис. Надо перетерпеть. Дальше, легче станет.

Я не суеверен, но если существует венец безбрачия, - он невидимо сиял над ее головой.
С виду – обычная эрэфийская женщина. Лет двадцати семи–тридцати. Не имеет проблем с лишним весом. Хорошо, но через-чур тщательно одета. Рядом с ней – дурацкий прокатный самокат. Похоже, он совсем ей не нужен. Просто, взяла, потому что - все так делают. Одежда не подходит для самоката.
Довольно милое, славянское лицо. Но, что-то нежилое присутствует в нём. И веришь, - нет у неё, - ни друзей, ни любимого.
Мне неудобно было сразу уйти. Мы разговаривались.

Она жила в Лыткарино. Есть такой город за МКАДом. Совсем близко от Москвы. Но, как я понял, Юля приезжала в столицу не часто.
Она работала медсестрой. Больницу недавно оптимизировали. Юлю перевели на должность санитарки, оставив прежние обязанности. Она хотела уволиться, но не решалась, потому что ничего больше не умела.
Жила с родителями. Папа, бывший прапорщик, работал охранником.
«Тяжелое детство. Папа-прапорщик. Деревянные игрушки», - всплыла в голове нелепая поговорка.
Мама, - официально числилась безработной, и всё лето, проводила на садовом участке, закатывая банки.
Ее родители были младше меня.

Мы гуляли, сначала - по ВДНХ. Затем, перешли в Ботанический сад. А оттуда – в Останкинский парк. Юля катила ненужный самокат рядом с собой. Потом – сдала его.
Я не слишком люблю общаться с «эрэфийцами». Так я называю людей от сорока, и младше.
Мне кажется, - разница между ними, и советскими, такая же, как между варварами и римлянами.
Их невежество чудовищно. Но они, даже, не замечают его.

Я случайно заговорил об Ахматовой, но понял, что Юля не догадывается о её существовании.
Из поэтов она знала Пушкина. Из Пушкина – «Сказку о рыбаке и рыбке».
Из художников – Репина, который, по ее мнению, написал картину «Приплыли».

Она вставляла отвратительные эрэфийские словечки. Всякие – «печеньки», «няшки», «вкусняшки». Собаку, назвала – «псякой». Меня прямо передёрнуло.
Вместо, «последний раз», она говорила «в крайний». Употребляла нелепое выражение: «По жизни». «Я, по жизни, - оптимистка!» Хотя, она не походила на оптимистку.

Естественно, она не знала, кому принадлежал Останкинский дворец, и ничего не слышала о любви Шереметьева к Параше Жемчуговой.
Я, как мог, рассказывал о местах, где мы бродили. Похоже, ей было интересно.

Я упомянул и Останкинскую телебашню, вокруг которой, по мнению писателя прошлого века Орлова, кружатся ведьмы и демоны. В двух словах, пересказал ей сюжет «Альтиста Данилова».
- Я их вижу, - сказала Юля, уставившись на останкинскую иглу.
- Кого?
- Демонов.
Где бы мы потом не шли, она поглядывала на телевышку.

Похоже, ей нравилось, что с ней ходит по парку, и сидит на скамейках, - взрослый человек.
- Вы жили в СССР? – спросила она.
- Естественно.
- А кто вы?
- Историк.
- Тогда в каждом институте преподавали «Историю СССР»?
- Нет. Тогда в каждом институте изучали… другую историю.

Стало темнеть, и она спросила:
- Вам далеко ехать до дома?
- Мне не надо ехать. Я живу в Марфино. Рядом со солженицинской шарашкой.
- Какой «шарашкой»?
- Долгая история. Потом объясню… - (Не пересказывать же мне – «В круге первом»?) – Я просто иду через Ботанический сад. Мой дом, почти у входа.

Я проводил ее до метро. Мы обменялись телефонами.
Она стала посылать мне безграмотные СМС и звонить.
Через несколько дней, мы встретились в Сокольниках. Еще через день – в Кусково. Потом, в Царицыно.
Ей захотелось обойти за лето все парки и усадьбы Москвы. Мы съездили даже в Абрамцево и Олсуфьево.
Она стала читать кое-что. Какие-то краеведческие брошюрки.

Мне нравились эти прогулки. Ее имя, - Юлия, стало ассоциироваться с песней Леннона «Джулия», посвященной одновременно, и матери, и жене.
Песня начинается со слов, которые бы я перевел примерно так: «Половина из того, что я скажу, - бессмысленно, но я говорю нечто важное для тебя, Джулия».
Возможно, мои, не совсем понятные рассказы, о культуре исчезнувшей страны, были ей интересны.
Не смотря на ее эрэфийскую дикость, что-то всплывало в ее голове.

Когда я видел, как она спешит от метро мне навстречу, в голове звучало:

“Ju-lia,
Seashelleyes
windysmile
callsme…”

Почему она бродила за мной, как привязанная, по старинным усадьбам и паркам?
Денег, я дать ей не мог. Она всегда, принципиально, платила за себя. (А, иногда, - и за меня). Что я ей мог предложить, кроме жалкого «чизбургера» в МакДональдсе, и жалкого «лонгера» в «КФСи»?
Но уже с первых часов, у нее возникла, какая-то собачья привязанность. Она, если так можно выразиться, - сразу пошла рядом, без поводка, не отходя ни на шаг.
Возможно, ей не хватало приличных родителей? И я выполнял эту роль.
А, перемолотые жизнью, папа с мамой, - на эту роль не годились.
Может быть, и мне не хватало её детских вопросов? И я, словно волхв, рассказывал ей, о канувшей в Лету стране.

Наши отношения продолжались, хотя и были затруднены различием культур.
Как, если бы, римлянин, эпохи упадка, общался с представительницей варварского племени, цитируя, - Овидия, Вергилия, Лукреция. Имена для неё - ничего не значат, но в стихах, присутствует смысл.
Два человека, если захотят, могут понять друг друга, даже принадлежа к разным цивилизациям. Главное, чтобы им было хорошо вдвоем.

Что было в ее жизни?
Две поездки в Турцию, в отели «все включено». И одна – на Кипр. Там она усердно плавала вокруг «скалы Афродиты». Прохиндей-экскурсовод, уверял, что это действо – снимает «венец безбрачия», и женихи будут встречаться теперь на каждом шагу, возможно, уже прямо на пляже.
Но и после «скалы Афродиты», никто, - ни на суше, ни на море, в ее жизни не появился. Попадались только соседи по отелю, обессиленные бесплатным пивом и присутствием жен.

Юля очень рассчитывала на чемпионат мира по футболу, и даже, пару раз, выходила ночью на Никольскую, (бывшую 25 Октября), отданную на растерзание фанатам. Но и там, судя по всему, ничего не произошло. Пьяные болельщики, приставали ко всем подряд, включая мужчин, и почти ни в ком не встречали отказа. Но она, как заколдованная, ходила в охмелевшей от жары и вседозволенности толпе. Вокруг, на скамейках пешеходной улицы, почти под стенами Кремля, творилось веселое непотребство, но к ней – никто даже не притронулся. Хотя, она – не хуже других. Уж точно, не хуже! Было от чего задуматься и загрустить.

Она рассказывала про это с юмором, но и с горечью. Отчего Бог устроил так?
Ладно была бы калекой или уродиной. Тогда надлежало смириться. Но как смириться с тем, что ты очень даже хороша, вполне здорова, и – не дура, ведь? Но никому, совершенно, не нужна.
Она сказала, что настолько уверенна в своей не востребованности, что не боится ходить по самым проклятым местам, - унылым заводским окраинам, заброшенным гаражам. Ни один маньяк, не польстится на нее.
Одиночество и ненужность, становились уже психотравмой.

Возможно из-за этого, у неё возникла потребность обнажаться, - там, где надо, и там, где не надо. Жаркое лето, располагало к таким проявлениям.
Конечно, она не позволяла себе лишнего на помпезной ВДНХ, но в более пустынных парках – особенно не стеснялась. Охранники, похоже, были в недоумении, - можно ли сидеть на скамейках в купальнике? Но легкий эксгибиционизм, а также, стремление плескаться в фонтанах, пока сходили Юлии с рук.
Лично меня, это не смущало. После шестидесяти, человека трудно чем-то удивить. Тем более, ее фигура была спортивной и вполне привлекательной. Некоторые женщины, видя старца, идущего с подругой - в очень лаконичном бикини, поглядывали с уважением. Что касается мужчин, похоже, они не обращали на Юлю внимания - даже в таком, вызывающем, виде.
Иногда, полицейские, задерживались на ней взглядом, но тут же отворачивались. Ведь, полиция – не вмешивается в частную жизнь, а в инструкциях ничего не сказано, – можно или нет, ходить по парку в купальнике теплым летним днем.

В Покровском-Стрешнево, Юля долго плескалась в пруду, а я ждал её в тени, на скамейке.
Переплыв несколько раз небольшой водоем, она вошла в парк и села рядом.
Её прохладная рука, начала осторожно исследовать мой позвоночник.
Я отодвинулся.
- Тебе неприятно?
Я промолчал. Мы были уже на «ты».
Она продолжила кончиками пальцев массировать мои позвонки, - сначала, верхний, под шеей, потом рука двинулась ниже.
- У тебя сколиоз, - сказала она. – Идиопатический сколиоз.
- Что значит «идиопатический»?
- Значит, он появился сам по себе. К тому же, - ты сутулишься, и ходишь лицом вниз. Ты плохо дышишь. Работает только часть лёгких. От этого – кружится голова, и давление. Надо плавать. Желательно, брассом. Пойдём, искупаемся?
- У меня плавок нет.
- Но, что-то же, - на тебе есть?
- Неудобно.
- Да не смотрит никто.

Вода была приятной. Я давно забыл ощущение речной воды. Дышалось легко, и сосны, будто улыбались, как в детстве.
Мы доплыли до противоположного берега, и стояли по плечи в пруду. Юля была довольно высокой, почти одного роста со мной.
Она обняла меня под водой.
Я стоял неподвижно, боясь ответить, представляя, как нелепо выгляжу со стороны.

Однажды, она не пришла.
Мы договорились о встрече в Измайлово. Там открытая станция, похожая на перрон электрички.
Я смотрел, как люди появляются из каждого нового поезда, но ее не было.
Я позвонил, но телефон не отвечал. Не то, чтобы номер был временно не доступен. Он просто – не отвечал.
«Ну, вот и все», - подумал я. «Конец нашим экскурсиям и болтовне. Этого и следовало ожидать. Упал, казавшийся незыблемым, венец безбрачия. Она встретила хорошего человека, и у нее началась нормальная жизнь. Как у всех! Она ведь, - «не хуже других».

Я звонил ей на следующий день, и на третий. Хотя, обычно, мне звонила она.
Было стыдно, но я позвонил и через неделю.
Неожиданно, мне ответили. Мужчина, измученным голосом, спросил:
- Ты Юлю ищешь?
- Да.
- Ее нет. Пропала она.
- Как пропала?
- Не знаешь, как люди пропадают? Объявлений таких не видел? У нас, за год, - целый город пропадает.
- Вы ее отец?
- Отец. А ты ее любовник?
- Нет.
- Любовник, знаю. Она в гареме у тебя?
- У меня нет гарема.
- Ну, значит, - рабыней где-нибудь. На кирпичном заводе, в Средней Азии. Или – на органы разобрали.
- Вы в милицию обращались?
- Обращались. У них один ответ: «Мы в частную жизнь не вмешиваемся. Ищите сами».
Папа-прапорщик, похоже, не спал много ночей, и пил изрядно. Он помолчал немного, потом заговорил, разгораясь. – Ты убил. Я сразу понял – ты убил, сука! Я тебя сейчас по базе данных вычислю. Найду, и пытать буду! Из-под земли достану. Ты ее, в бордель продал? В бордель туркам, да?!
Разговора не получалось. Я отключил телефон.

Но, ведь, работала же она где-то?
Существовала же она, в конце концов.
Превозмогая свою мизантропию, я поехал в Лыткарино. Там всего две больницы. В одной из них – вспомнили. Да, была такая. Хорошая медсестра. Уволилась, около месяца назад.
Значит, большую часть времени, когда мы совершали наши прогулки, она уже не работала. И ничего мне не говорила.
Коллеги Юли были не разговорчивы. Ничего нового о ней, рассказать не смогли. Слышали, что пропала куда-то. Сказали, что приходил из полиции, опрашивали.

Лишь один молодой врач, оказался более доброжелательным. Постоял со мной в коридоре пару минут.
- Может, она в Канаду уехала?- предположил он.
- С какой стати?
- А что ей тут делать? Там, хотя бы сиделки нужны. Мы с ней говорили на эту тему.
- Она что, английский знает?
- В пределах разговорного. Но она учила. Ходила с наушником. Я, даже, ругался.
- Но, ведь, это – как-то долго оформлять надо? Эмиграцию?
- Долго. Да и климат в Канаде, паршивый. Почти, как у нас. А она тепло любила. Нет, скорее всего, не уехала никуда. Разобрали, похоже, нашу Юлю на органы. Так что – печень, почки, - еще послужат кому-то. А то она все переживала, что никому не нужна.
- Неужели, правда, - похищают на органы?
- Вы что, вчера родились? Спрос огромный. Я вам как врач говорю… Ладно, работать надо. Если вам приятней, - думайте, что она в Канаде. Где-нибудь на острове Принца Эдуарда. Так – тоже бывает. Письмо вам пришлет по э-мейлу. В гости пригласит… А, может, - маньяк убил. Их теперь много. Но, если жива Юля, - ищите в стране Кленового листа. Может, запрос в посольство сделать?

Никакого запроса я, до сих пор, не послал. Кто я ей? Даже не родственник.
Расклеивать объявления на столбах? Сколько их я видел, во время одиноких прогулок. Трудолюбивые дворники их тут же снимают.
У нас не было совместных фотографий. Я не знаю, есть ли у неё аккаунты в сетях. А если человека нет в Интернете, - существует ли он?
Может быть, - ее и не было никогда.

Куда она могла подеваться?
Существуют десятки вариантов.
Возможно, она взяла кредит под большие проценты, и купила билет в одну из латиноамериканских стран, чтобы бесследно раствориться в их немыслимом мире. Такой вариант – гораздо интереснее, чем работа до посинения в холодной Канаде. Хотя и близок к самоубийству.
И, пройдя череду фантастических превращений, она выплывет, какой-нибудь Джульеттой, или даже доньей Джулией, - женой криминального авторитета из Сан-Сальвадора.
Или – наоборот, будет долго скитаться по сельве, и умрет там от голода, глядя, как мимо проходят жующие жвачку гуанако.
Мало ли, что может натворить женщина, которой все надоело.


А, возможно, - в ней проснулся интерес к религии. Я замечал, она религиозна.
Могла ринуться в монастырь. Но не в какой-нибудь из известных, где все гламурно и подконтрольно, а – в глушь.
Таких обителей ещё не мало. Вот там, уж, - точно, человек растворится бесследно.
Я буду писать запрос в посольство, а она, в это время, став трудницей, повязав платок «кирпичом», будет укладывать поленницу на бедном подворье в вологодских лесах. Под утро, слушать в пустом храме: «Се Жених грядет в полунощи», и учиться читать по церковно-славянски. У нее будет тяжелое послушание, убирать за коровами, и более легкое – собирать грибы.
Через несколько лет, кто знает, - примет постриг. Возможно, только небесный Жених, снимет венец безбрачия с ее головы.

А если она, - просто плюнула на своё Лыткарино и сняла комнату в Москве. Например, - здесь, в Марфино. Хотя бы, на улице Кашёнкин луг.
Если ей повезло, она могла устроиться в частную клинику. Она, ведь, хорошая медсестра.
Родители – ей, просто, надоели. Ну не хочет она видеть, - ни папу-прапорщика, ни маму, с ее домашним консервированием. Ни молодого врача, который к ней весьма расположен.
Ни меня, - с моей идиотской нерешительностью.
Никого.
Хочет начать жизнь с чистого листа.
В тридцать лет – это ещё возможно.

Не я ли, на свою голову, зародил в ней желание перемен?
И она, в свободные дни, - ходит по нашим любимым местам.
Иногда, когда я гуляю на ВДНХ, мне кажется, - она едет по Главной аллее, на своем нелепом самокате. Потом – сворачивает к «Бурану». Проезжает мимо «Москвариума» Исчезает, где-то в районе Ботанического сада.
Я иду за ней, но не успеваю догнать.











Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 9
© 08.07.2019 Виталий Орлов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2589912

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       08.07.2019   12:55:54
Отзыв:   положительный
Рассказ находит своего читателя, если пробуждает какие-то мысли и ассоциации. Поэтому я прочитала его с теплым чувством - ведь я была в тридцать лет такой же незамужней девушкой (правда, более начитанной), у которой вроде "все при ней", но без какой-то манкости, сексуальности, притягательности. А теперь, в мои шестьдесят с хвостиком, как по-новому заиграли краски жизни, когда мне наконец-то стало интересно с самой собой... В мою далекую юность на ВДНХ перед павильоном "Коневодство" стояла статуя элитного коня по кличке Квадрат. Интересно, она все еще там...
Виталий Орлов       12.07.2019   18:55:41

Людмила, благодарю за отзыв. Рад, что нашел в Вас доброжелательного читателя. У меня есть повесть - "Евразия. Нищеброд", опубликованная здесь. Она напечатана в 4 номере журнала "Нева" за этот год. Может быть, почитаете, если будет время.
На ВДНХ сейчас реставрация. Надеюсь, что конь Квадрат - будет на своем месте. Как и многое другое.
Всего Вам доброго.
С уважением - Виталий Орлов.








1