Москва. Стромынка,32 (Второй курс)


Наш Московский экономико-статистический институт (МЭСИ) был организован для подготовки специалистов органов государственной статистики -статистических управлений (факультет «Статистика») и вычислительных центров при статистических управлениях (факультет «Механизированная обработка экономической информации»).
Через три года мы с интересом посмотрели фильм «Служебный роман», как раз о деятельности такого «статистического учреждения». Кинокартина стала нам особенно близка, ведь главная героиня носила имя одной из нас и фамилию другой.
Быстрое развитие электронно-вычислительной техники ориентировало учебную деятельность института в направлении программирования. Были сформированы группы «Экономическая кибернетика», «Прикладная математика» и «АСУ (автоматизированные системы управления)».
Поступая, мы, одни из немногих абитуриентов Москвы, сдавали экзамены «машине». Электронно-вычислительная машина занимала огромный операционный зал и состояла из нескольких солидных шкафов; информация о каждом абитуриенте вносилась в ЭВМ на перфокартах – картонных карточках с пробитыми в определенной последовательности отверстиями. АЦПУ (алфавитно-цифровое печатающее устройство) распечатывало для каждого абитуриента свой вариант задач и специальный бланк, в который будущий студент должен был вписать ответы (без расшифровки решения) и сдать бланк преподавателю.Далее эта информация набивалась на перфокарту, вводилась в ЭВМ, и «машина» сверяла ответы с машинным вариантом.
Кажущаяся доступность института создала большой конкурс среди абитуриентов. На нашу «Статистику» претендовало семь человек на место. А после первого экзамена – уже только три человека.
- Два, два, два, три, два, два, два, два, три,- читала я списки.
- Четыре, - я нашла свою фамилию и была страшно разочарована. Как выпускница математического класса я рассчитывала только на «пять».
- А у меня – «три», и я так рада, так рада! - кричала мне стоящая рядом абитуриентка.
Впрочем, остальные три вступительных экзамена я сдала на «отлично».

…Вернувшись после каникул в Москву на второй курс института, мы столкнулись с неприятным сюрпризом: нас не селили на «Стромынке». Здание общежития принадлежало Всесоюзному заочному машиностроительному институту, и, похоже, наш институт не смог договориться о продлении аренды. Свое же общежитие, как и новый учебный корпус, безнадежно строились уже не первый год.
Временно нас поселили в Гольяновском общежитии, в огромной комнате, полукруглой, с рядом овальных окон, похожей на зал ожидания железнодорожного вокзала. В комнате было не менее двадцати металлических кроватей. Мы с подругами выбрали кровати рядом и принялись устраивать свой быт. У кого был ключ от комнаты, никто так и не понял. Похоже, его не было вообще.
Из-за увеличения студенческих групп стало не хватать и учебных помещений. Институт арендовал дополнительные аудитории в средней общеобразовательной школе.
И вот теперь мы, второй курс «Статистики»,должны были ехать к 16.00 (после окончания школьных уроков) на далекую улицу Мытную, чтобы прослушивать институтские лекции.
 
Но до лекций нас ожидали несколько недель сельхозработ в подшефном колхозе, так называемая «картошка». Подшефные колхозы были практически у каждого высшего учебного заведения, а студенты - подходящая рабочая сила при уборке урожая.
Перед самым отъездом на сельскохозяйственные работы меня вызвали в хозчасть института и вручили ордер на поселение в Стромынском студенческом городке. Нас оказалось восемь человек, таких счастливчиков, не считая иностранцев и «целевиков» из союзных республик.
Мои подружки Таня и Лена в их число не попали. Я снова вспомнила о прошлогодней взятке за мое вселение в общежитие и решила, что она все еще действует.
Целый месяц мы, второкурсники, работали на картофельных комбайнах, отсортировывая на транспортерах картошку от камней и комков земли. Вечером нас привозили в пионерский лагерь на постой. Сил на развлечения и гуляния по сырой погоде уже не было, мы в изнеможении валялись на кроватях.
- Девочки, не бойтесь, это не мальчики, это я – майор Султанов!- без стука врывался к нам наш начальник лагеря.- Есть какие-то претензии, просьбы?
Когда мы пожаловались, что окна у нас без гардин, и нам сложно переодеваться, то на следующее утро на общем построении он объявил:
- Мы с девочками живем, мы с ними спим - девочки стесняются. Надо приобрести шторы!
Шторы были повешены. И через день майор Султанов докладывал утром о ЧП в одной из комнат:
- Захожу вечером в комнату, где девочки уже в боевой готовности №1, и вижу мальчиков, но уже в другой боевой готовности!
Майор Султанов был несколько косноязычен и часто выдавал перлы: «Одним из лучших агрегатов могу назвать звеньевую Пиковскую», или «Красным флажком в голове колонны идет звеньевая Иванова», или «Берем такой фрукт, как картошка…», или «Сегодня все работаем на свеклО (т.е. убираем свеклу)»,или что-то подобное.
Майор Султанов служил на военной кафедре нашего института, а мы, девчонки, были военнообязанными. По институту ходило его изречение, обращенное к вновь поступившим студенткам (которое, правда, никто «вживую» не слышал): «Вы к нам пришли неопытными девушками-студентками, и наша задача - сделать вас опытными женщинами-военнослужащими. Сначала этим займусь я сам, а потом – остальные офицеры нашей кафедры».
И все же мы, студенты, относились к майору Султанову с симпатией, а офицеры нашей военной кафедры твердили: «Его бы в разведку с собой взял…».

Мы вернулись в Москву и приступили к занятиям. Осенью темнело рано, мы приезжали в школу уже в сумерках, когда вся деловая и учащаяся Москва заканчивала свои дела, и учились до полдевятого вечера, а иногда и до десяти.
По Москве ходили слухи о появлении очередного маньяка. СМИ и власти ничего не комментировали, руководствуясь принципом замалчивания, принятым в те годы, но рядовые обыватели передавали друг другу леденящие душу детали о количестве жертв и ареале действий преступника.
Для безопасности большинство студенток после занятий встречали мужья или отцы, мы – общежитские – шли тесной кучкой до метро по полутемной улице Мытной.
Ярче всех выделялась пара: наша тридцатипятилетняя преподавательница математической статистики и встречающий ее после занятий двадцатипятилетний муж. Это была самая обсуждаемая пара института, поженившаяся в конце лета.
Молодой муж учился у нас же в МЭСИ, но курсом выше, был не москвич, и многие усматривали в его действиях большую долю расчета. Жена-преподаватель была стройна и одевалась очень стильно, но ее лицо выглядело бледно и невыразительно, так как она практически не пользовалась косметикой и вокруг глаз у нее уже образовалась паутинка морщин.
- Как она не понимает, что через 5-10 лет он ее бросит? - удивлялись мы, зеленые студентки.
Пять-десять лет женского счастья в расчет нами не принимались…А пока молодой муж заботливо кутал жену в теплый мохеровый шарф…

В общежитие я приезжала очень поздно, когда столовка уже была закрыта, а запастись едой заранее я, как всегда, забывала.
Как говаривал Лев Толстой,в жизни человека великого счастья набирается лишь на несколько минут.
Пара таких минут в моей жизни наберется из мгновений, когда я выходила из метро «Сокольники» и покупала в уличном павильончике горячий чебурек за 16 копеек. Я была счастливейшим человеком и не заморачивалась на мыслях: из ЧЕГО этот чебурек мог быть сделан. И какова была глубина моей печали, если павильон был закрыт!
Мои новые соседки по общежитию жили своей жизнью. Наша комната была угловой с двумя окнами, благодаря этому она была капитально перегорожена стеной. Собственно, получилось две комнаты - дальняя на три койко-места с окном, выходящим на улицу Матросская Тишина, в ней поселились три третьекурсницы, общавшиеся в основном между собой.
В проходной комнате, с окном на забор психбольницы, помещались мы впятером : две сестры-старшекурсницы, третьекурсницы Таня и Нэлли и я. Соседки были аккуратистки и чистюли.
Все девчонки питались в столовой, а потом разбредались по «стромынским» подружкам, только Нэлли любила вечерами приготовить ужин, и я договорилась ужинать вместе с ней в складчину. Теперь вечером меня ждал ужин. К сожалению, Нэлли очень любила жареный лук, который я недолюбливала, и мне пришлось к нему привыкать.
.Я скучала по своим подружкам- Тане и Лене, все еще жившим в Гольяновском общежитии, и все больше сближалась с Нэлли, но она была влюблена в парня из МГУ и часто уезжала в его компанию.
Однажды вернувшись с занятий, я застала Нэлли, лежавшую в кровати лицом к стене.Соседок в комнате не было. Наш ужин тоже отсутствовал.
- Нелочка, что случилось? - я подсела к ней на кровать.
- Борис..,- соседку душили слезы,- он…
Нэлли справилась с волнением и стала рассказывать:
- Мы с Борисом с самого начала договорились, что если начнем ссориться или в чем-то не понимать друг друга, то останавливаемся и выясняем главное, спрашивая: «Ты любишь меня?», и сразу все встает на свои места, и спор уже мелок и не важен.
Она немного помолчала. Я ждала, не задавая вопросов.
- Мы сегодня немного поругались, и я сказала нашу фразу: «Это не важно, если мы любим друг друга. Я люблю тебя. А ты?».
Я уже понимала, что ответил он, но «подтолкнула» ее: «И?..».
-А он ответил, что не любит меня и просит извинить.
Нэлли заплакала. Я утешала соседку как могла. Получалось это у меня плоховато, но искренне. Горе Нэлли было глубоким и безутешным…
Промучившись несколько недель, на одном из «стромынских» вечеров танцев Нэлли познакомилась с Анатолем и вскоре коротала время уже в его компании, благо это было в нашем же студгородке. Теперь перед сном она с восторгом рассказывала, какой Толик умный, и что он сказал в их очередную встречу. А историй и фактов Толик знал множество – он учился в историко-архивном институте.
- Он меня так любит, так любит,- счастливо улыбалась Нэлли, лежа на кровати и размахивая руками.
- А ты его?
- И я тоже. Он такой у-м-н-ы-й…
Я радовалась за подружку и в глубине своей еще неопытной души немного удивлялась ее быстрому выздоровлению от одной «великой любви» и погружению в другую.
Моих подружек Лену и Таню, наконец-то, перевели в Стромынский студгородок, и я стала частенько забегать к ним на чай, подружившись заодно с их соседками – Олей и Наташей.

Календарный год подходил к концу, когда в Москве разразилась сильнейшая эпидемия гриппа.Среди множества его жертв оказалась и я… 30  декабря с температурой 40,6 градуса меня увезли в больницу.
После быстрого осмотра в приемном покое, меня сунули в темную спящую палату без всякого назначения таблеток, оставив маяться с высокой температурой.
В отделении была гнетущая тишина, весь медперсонал словно вымер, а в самом конце коридора стояла кровать с умирающей от инсульта пациенткой. Рядом сидела ее сестра, пытавшаяся дозваться до больной: «Мария! Мария!»
Этот трагический зов, усиленный коридорным эхо и собственное кошмарное состояние вводили меня в панический ступор, я долго маялась, пока не забылась тяжелым сном.
К утру мне стало немного полегче. Появился дежурный врач, прописавший три раза в день таблетку аспирина и две таблетки сульфадемизина в течение двух недель.
Соседками по палате оказались такие же бедолаги – девчонки из студенческих, рабочих и интернатских общежитий. Семейные больные предпочитали болеть под Новый год дома, в кругу семьи.
- Еще к нам иногда старушек в палату подселяют,- поделилась моя новая соседка .
- И где они, уже все выздоровели?- прикинула я, учитывая, что ни одной старушки в палате не было.
- Вообще-то все померли,- подала голос старожилка палаты.
Я сама была еще слишком слаба, чтобы воспринимать это со здоровым цинизмом. Мне стало жалко неведомых бабулек и себя, такую немощную, что я незамедлительно всплакнула. Более крепкие соседки начали меня утешать.
Первого января администрация больницы сделала широкий жест, и на праздничный обед нам предложили невиданную роскошь- кусок консервированной баночной ветчины с картофельным пюре. Мои общежитские подружки тоже передали мне гостинец – порцию скумбрии холодного копчения с вареной картошкой.
Жизнь в больнице текла размеренно от завтрака к обеду и от обеда к ужину. Поев, я укладывалась спать до следующей кормежки. Соседки предостерегали, что я не смогу заснуть ночью, но ночью я тоже прекрасно спала, и вскоре была уже практически здорова.
Иногда меня навещали подружки. В больнице был карантин, но я уже знала маленькую хитрость: можно было выйти в дальнюю укромную каморку, достать из шкафчика телогрейку и, открыв окно, не взирая на мороз, болтать со второго этажа с посетителями, стоящими под окнами.
Однажды меня навестили Нэлли и Анатоль. Они забросили мне в открытое окно передачку с апельсинами и сообщили, что решили пожениться. Пока я орала от восторга на морозном воздухе и поздравляла их, Нэлка спросила, как идут дела у нас в больнице.
Я задумалась. Какие собственно могут быть тут события? А потом радостно завопила:
- А у нас тут мрут и мрут!
Нэлку поразила моя жизнерадостность.  Уже потом в общежитии она припоминала ее мне, а я совершенно не помнила, что тогда говорила!
Эпидемия гриппа была действительно серьезной. Жертвы гриппа, как правило, умирали к вечеру. Их накрытые простынями тела выкатывали на кроватях в конец длинного коридора.
- Опять передача «Спокойной ночи, малыши»,- мрачно комментировал кто-то из соседок, вернувшись с прогулки по этажу.
Я еще никогда так близко не сталкивалась со смертью. От чувства животного ужаса при виде первой смерти со временем ощущения притупились, уступая любопытству и равнодушию. Когда очередная бабулька умерла в ужин, ее накрыли простынкой, и мы тут же продолжили свою еду.
Из больницы я вернулась со щемящим чувством, словно прикоснулась к вечности.

Почти все экзамены я успела сдать в сессию, только математическую статистику пришлось сдавать по разрешению деканата уже позже, на кафедре. Ее принимала наша преподавательница -молодая жена мужа-студента. Она похорошела в замужестве, выглядела счастливо, и, похоже, совсем не хотела мучить меня вопросами.
- На какую оценку вы сами себя оцениваете?- спросила она прямо. В принципе, она представляла мой уровень знаний.
Я решила не зарываться, тем более, что остальные предметы сдала на «хорошо».
- На «четверку».
Преподаватель широким жестом открыла мою зачетку и поставила «хорошо». Потом формально спросила, осталось ли мне что непонятно в математической статистике. Я ответила, что «количества степеней свободы» как-то мне не пошли, она тут же стала их объяснять. Пришлось с жаром подтвердить, что теперь-то я их хорошо поняла.

Мы прощались, разъезжаясь на каникулы по домам, причем я ехала к маме в украинский шахтерский Кривой Рог налегке и в поезде, а мои товарки Лена и Таня летели самолетом, чтобы суметь быстро довезти несколько килограммов замороженного мяса в свои семьи в полуголодный уральский Свердловск. Москва оставалась самым обеспеченным городом страны. Точнее - все остальные были необеспеченными…

Новый семестр подарил приятную новость: пятикурсники ушли на преддипломную практику, и нас вернули из школы в стены родного института.
Теперь я с утра выскакивала из общежития, пять минут ехала на любом транспорте до метро «Сокольники», потом двадцать минут по прямой на метро, обязательно сидя и изучая первый вопрос первого семинара, потом со «Спортивной» - между домами, бегом, на Большую Пироговскую, далее по Абрикосовскому переулку мимо вивария  медицинского института, где оглушительно лаяли подопытные собаки, минуя Иракское посольство (как вы теперь там, иракцы?!!) – и вот он, кирпичный желтый корпус:
" Не сумасшедший дом, но всё же- Окон решетками похожий- На оный. Боже, гой-еси,- Видавший виды все МЭСИ".
Так в запальчивости написал какой-то анонимный злопыхатель. Но написал любя…

Кто-то из девчонок достал телефон парня, шьющего модные брюки -клеш-от-бедра (особенно подчеркивалось, что по американским лекалам). Джинсовая ткань, и даже вельветовая,в свободном доступе отсутствовала, и мы заказали брюки из сукна: Таня - синие, Лена-черные, а я-коричневые. Носились они с вязанным свитером-«лапшой». Только после третьего курса у меня появились две модные блузки-батника – на планке и с отложным воротником, один я купила на барахолке во Львове, другой мне привезла из Болгарии подружка Валя, которая была замужем за болгарином.
Но и в «лапше» с «клёшами» я чувствовала себя уверенно, а тут еще знакомые студентки достали мне билет на вечер танцев в общежитие МИФИ. В инженерно-физическом институте, конечно же, ребят было много, и мы, кучка пришлых девчонок, предвкушали интересный вечер.
Еще в фойе я сняла очки, которые обычно носила, поэтому потенциальных кавалеров видела немного в тумане. Танцы были в основном быстрые,каждая компания становилась своим кругом для «скачек», и группы танцующих не пересекались.
Наконец наступил медленный танец, и меня пригласил какой-то мелкий маловыразительный субъект. Пока мы топтались в танце, я присматривалась к нему, но чем дальше, тем яснее я понимала, что он мне не по душе.
После нескольких быстрых танцев снова наступила очередь медленного, но второй мой кавалер был таким же неподходящим.
На третий парный танец меня просто не пригласили. Я стояла посреди нечетких пар, пытаясь сфокусировать взгляд, и в отчаянии прикидывала, сколько еще медленных композиций будет до конца вечера – одна или две?
Едва снова зазвучала плавная мелодия, я, близоруко щурясь, скорее почувствовала, чем увидела фигуру среднего роста, движущуюся по направлению ко мне. Лицо приобрело четкие очертания, его украшала открытая улыбка, и я поняла, что это Мой Подходящий Мальчик.
Сразу же зал засверкал особым светом, мир изменился, - я была выбрана, меня предпочли всем другим! Мы протанцевали всю мелодию, потом Подходящий Мальчик остался в нашем кружке на быстрые танцы. Временами мы с ним выходили в коридор поболтать, и я узнала, что он живет в этом же общежитии, учится на первом курсе, но уже отслужил армию, старше меня на три года.
Всю дорогу до моего общежития Мой Подходящий Мальчик развлекал меня разными историями, я старалась соответствовать ситуации: в меру остроумно, в меру кокетливо, в меру сдержанно…
Мы договорились встретиться в ближайший выходной. Мой Мальчик жаждал встречи уже завтра, но я чувствовала, что мне нужно время, чтобы «переварить» события этого вечера.
Мои соседки и мои подружки радовались за меня и наперебой давали советы. Был осмотрен мой гардероб и обсужден мой внешний вид, предложены варианты прогулок и тем для разговоров с кавалером.
- Ты только не вздумай выдираться, если он попытается тебя поцеловать,- сказала подружка Лена.
И подружка Таня поддержала ее:
- Ты такая дикая и резкая. Будь помягче.
Я не разделяла их восторга и не чувствовала радости. У меня не было эйфории, которую я ожидала от статуса «девушки, имеющей своего парня», отношения только нарождались, Мой Подходящий Мальчик мог больше и не прийти ко мне, а меня радовало, что я могу пожить спокойно, ни о чем не думая, хотя бы несколько дней – до выходного.
Но Мой Подходящий Мальчик не выдержал такой долгой разлуки, вероятно, он все-таки был увлечен мной, и явился ко мне через день. Я сидела над лабораторной работой по численным методам. Это было муторное дело, в котором я должна была вычислить средние величины с разными степенями погрешностей. В эпоху калькуляторов это было бы плёвое дело на десять минут, но, не имея под рукой ничего, кроме листка бумаги и карандаша, я пыхтела уже два часа, высчитывая «столбиком»шестизначные значения.
Дверь открылась, и в комнату влетел Мой Подходящий Мальчик. Сказать, что он был некстати, это сказать слишком мягко. У меня «горела» зачетная работа и не было ни малейших сил кокетничать и амурничать. Соседки моментально испарились, а я предложила ему помочь мне с вычислениями.
Мой Мальчик сорок минут безропотно умножал и делил числа на бумажке. Мы сидели за столом - тесно, бок о бок, и через некоторое время он начал вздыхать, потом стал, тихо подхихикивая, щекотать меня через дырочки крупной вязки моей кофты. Потихоньку переходя от поглаживания руки, плеча,- к ключице, а затем, к моему ужасу, и моей груди…Он наклонился к моему уху, но не стал ничего шептать, а просто касался губами моего виска, волос, и, наконец, нашел мои губы.
«Не вздумай выдираться, если он будет целовать!» - вспомнила я предупреждение Лены.
Я покорилась обстоятельствам и кротко сносила поцелуи, хотя никакого удовольствия от них не получала - мокрые, слюнявые, а его язык, коснувшийся моих зубов, поселил в душе панику и отторжение. Я просто ждала, когда все это кончится.
Впрочем, несмотря на мою полную покорность, Мой Мальчик был джентльменом и на мою невинность покушаться не стал.
Мой Подходящий Мальчик остался доволен нашим свиданием, глаза его лучились, и он что-то нежно шептал мне, прощаясь до выходных.
Три дня до новой встречи я ходила с головной болью, которая разрасталась по мере приближения свидания. Я приходила в ужас от мысли, что его руки коснутся моего тела, а его мокрый рот - моих губ. Я не могла понять, от чего во мне происходит такая ужасная ломка.
Мне было невдомек, что без влечения – «любовной химии» или «животной страсти» я была обречена на жестокое разочарование. Во мне не вспыхнула искра чувства к Моему Подходящему Мальчику, а плотски я была еще совсем неразвита, чтобы мое тело заговорило само помимо моей воли.
Я промучилась три дня и приняла твердое решение. Я оставила соседке записку для Моего Мальчика, в которой говорила, что не хочу с ним встречаться, что при прошлом свидании совсем не было романтики, и написала еще что-то невнятно-путанное, так как не смогла сформулировать свои мотивы.
Самая сбежала на целый день в гости к московским родственникам…
Мои подружки не знали в лицо Моего Мальчика, но расположились во внутреннем дворике общежития к назначенному часу. Кто читал книжку на скамейке, кто прогуливался по дорожке, кто играл в мяч. Когда появился Мой Мальчик, все словно подтянулись, потому что было понятно, что это -Он. Мой Мальчик словно летел по дорожке, и весь его вид показывал, что у него-то была пресловутая «химия-страсть», которой была лишена я.
Через четверть часа он шел по той же дорожке в обратную сторону, но это был уже другой человек. Глаза погасли, плечи опустились, шаркающая походка выдавала смятение… Бедный милый Сережа…
Мои подружки были в шоке от увиденного и всем сердцем сочувствовали моему отвергнутому кавалеру…
Когда я вернулась домой, меня ждало его письмо. Он пытался понять причины моего отказа и обещал романтику в отношениях в будущем. Оставил телефон проходной своего общежития и просил ему позвонить, если передумаю. Мне требовалось утешение, и я пошла к своим подружкам.
Когда я вошла к ним в комнату, они как раз оборвали на полуслове обсуждение моего поступка. Я заговорила, но никто из них не смог начать разговор, ожидая, что кто-то другой расскажет мне об увиденном в саду. Я вновь заговорила, они продолжали молчать. Я вспылила и в сердцах выкрикнула, что как-нибудь переживу их бойкот.
Так недопонимание развело нас с подругами на несколько недель, в течение которых я переживала и разлад с ними, и свой первый неудавшийся любовный опыт. Но каждый раз, вспоминая Своего Подходящего Мальчика, я передергивалась от чисто животного отторжения. Мое тело противилось всяким воспоминаниям о нем, я порвала его записку с телефоном и постаралась выкинуть его из головы.
- Ну как же так,- жаловалась я Нэлли,- он хороший, симпатичный, а целоваться с ним мне противно.
- Это такая редкая удача, когда во всем совпадают: и душой, и телом, и умом. Живи, если хочешь, как романтичная книжная героиня, но помни, что в жизни все и сложней, и проще.
- Но ты ведь любишь своего Толика?!!
- Да. Но целоваться с ним мне не очень нравится.
Я продолжала пребывать в смятении…

С подругами мы помирились. Я покаялась перед ними, а они с облегчением кинулись ко мне в объятья. Теперь я снова пропадала у них в комнате, болтая с девчонками, или же кто-нибудь из них забегал ко мне на чаек.
Как-то раз одна из них, подруга Оля, сидела в моей комнате и раскладывала карточный пасьянс. Я, полулежа на кровати, просматривала конспект к завтрашнему семинару. Вдруг раздался робкий стук в дверь. Я пропустила его мимо ушей, как и Олин крик: «Входите!». Стук повторился – сильнее. Олька подскочила к двери.
- Не открывай!- запоздало крикнула я, но Оля уже дернула дверь и замерла в шоке.
За дверью стоял Патрик.
Патрик был женихом моей соседки, по иронии судьбы- тоже с именем Оля. Оля жила во второй части нашей комнаты, разделенной на две каморки, и редко выходила к общему столу. Натура у нее была тихая и какая-то робкая, и мы, соседки, просто диву давались, как такая девушка могла связаться с Патриком. Потому что Патрик был не просто иностранцем и африканцем. Он был шоколадным бегемотоподобным толстяком с двумя подошвами вместо губ на мясистом лице.
Патрик стучал, но никогда не входил в нашу комнату. Ольга-соседка всегда выбегала к нему сама, а если ее не было, мы в дверях объясняли это Патрику, и он уходил.
Вот и сейчас я сказала Патрику, что его подружки нет дома, и он ушел, а моя Оля-подружка медленно приходила в себя.
- Что это было?- наконец спросила она.
Я пояснила, но она никак не могла взять в толк, что можно «дружить» с таким.
- Бери круче,- сказала я,- Ольга-соседка уже от него беременна, и они скоро поженятся..
Надо сказать, что через год, когда бывшие соседки по дальнему закутку нашей комнаты навестили Ольгу-соседку в съемной квартире и посмотрели на ее сына-мулатика, то на вопрос, где же Патрик, услышали ответ: «Опять пошел гулять по бабам…».

В отличие от меня у Лены и Тани кавалеры были еще со школы, и они регулярно встречались на каникулах. На майские праздники мои подружки снова собрались в свой родной город, и предложили мне съездить к ним в гости. Девочки были из Свердловска, когда-то звавшегося Екатеринбургом, и вернувшего это имя позже, после перестройки.
Сколько потом я ни встречала людей, или читала статей о людях известных и не особо, я замечала, что очень часто в их биографиях на каком-то этапе возникал город Свердловск (Екатеринбург). Складывалось впечатление, что большая часть населения страны рано или поздно притягивалась каким-то жизненным магнитом к этому городу.
Я с радостью согласилась на поездку, ведь и мне когда-то удалось попасть в орбиту его притяжения: почти девять лет я жила с родителями в Свердловске, вплоть до их развода, после которого мама увезла меня на Украину.
Город встретил меня терпкой смесью новизны и детских воспоминаний. Невозможно дважды войти в одну и ту же реку, но насколько сладостно увидеть старые забытые места!
Вокзал показался неизменившимся, а вот привокзальная площадь стала просторней и чище: в мое детство по бокам площади стояло с десяток будок чистильщиков обуви. Мы, девчонки, бегали к ним выпрашивать пустые баночки из-под гуталина, чтобы потом играть ими в «классики». Баночка должна была быть металлической, круглой, плоской. Ее набивали землей и «пристреливали», чтобы она была в меру скользкой и в меру инерционной при ударе ногой.
На площади все также неизменно стоял памятник танкисту и кузнецу, ковавшим победу в Великой Отечественной войне. На другой стороне улицы Челюскинцев расположились старое и новое здания гостиницы «Свердловск». В мою бытность в старом здании работала мельница...
Первые дни я жила в семье у Лены. Вместе с ней и ее женихом Сергеем мы прошлись в колонне демонстрации по первомайским улицам знакомых мне мест.
Улица Свердлова. Вот Дом Культуры имени Андреева, где я побывала на стольких «ёлках»! А вот кафе, в которое я бегала в мамин перерыв, чтобы вместе пообедать!
А вот и сам мамин институт «Уралгипротранс». В старые времена детства там выдавали на Первое мая воздушные шарики всем желающим. Я и теперь заскочила туда и получила шары себе и своим спутникам.
На противоположной стороне улицы возвышался старый кинотеатр «Урал». Я знала, что в доме рядом с ним находится квартира новой семьи моего отца, но мысли встретиться с ним у меня не возникало – мешал юношеский максимализм.
Только спустя сорок лет я оказалась в отцовской квартире. Но, увы, к тому времени было уже десять лет, как папа умер, и пять лет, как умер мой сводный брат…
…С первомайской колонной мы дошли до центра города, мимо еще неразрушенного Дома Ипатьевых, который тогда мне мало о чем говорил, а вот красавец Дворец пионеров напротив него был дорог моему сердцу как память о новогодних ёлках…
Пройдя Площадь 1905 года, мы постояли на «плотинке» на берегу Верх-Исетского пруда. На другом берегу виднелся киноконцертный зал «Космос». И я вспомнила, как в детстве мать моей подружки Любы, работавшая в зале, провела нас, малолеток, на «взрослый фильм» «Анна Каренина», где мы тщетно пытались вычислить, из-за какой-же «клубнички» фильм объявлен «до 16-ти лет»…
Я встретилась с подружкой детства Любой в старом доме на улице Мамина-Сибиряка, и даже нашла место, где в давние времена мы , малявки, пытались проникнуть в обнаруженный строителями подземный ход, который шел в сад особняка Расторгуевых- Харитоновых, ставшего позже Дворцом пионеров.
В школе меня уже никто не помнил, правда позже мне передавали, что одна старая учительница пыталась меня разыскать…
Днем я носилась по городу, только вечерами возвращаясь уже в семью Тани. Таня тоже пропадала днями в компании своих друзей, ее парня Валеру забрали в армию, ее брат-школьник тихо приходил вечером с улицы, но главное внимание Таниных родителей занимал щенок овчарки. Мне с восторгом рассказывали о его родословной, объясняли особенности экстерьера. Это был всеобщий любимец семьи.

Я вернулась в Москву раньше подружек, потому что меня призывал ДОЛГ. Шел 1975 год - год тридцатилетнего юбилея Победы в Великой Отечественной войне.Девятого мая на Красной площади намечалась грандиозная манифестация, на которой в частности предусматривалась клятва молодежи.
Мой курс факультета «Статистика» попал в разнарядку, и несколько апрельских дней до праздников мы ходили на поле в Лужниках, учились заходить на площадь нестроевым шагом и в определенных местах речи докладчика хором говорить: «Клянемся!», «Клянемся!», «Клянемся, клянемся, клянемся!».
Утро 9 мая 1975 года вышло туманным. Я тихо собиралась на Красную площадь, стараясь не разбудить соседок по комнате. Другие факультеты в «разнарядку» не попадали, и девчонки сладко спали.
И вдруг я обнаружила, что не могу открыть входную дверь. Ключ стоял в замке, но его кольцо-ушко было отломано, а оставшаяся часть торчала в замке и не проворачивалась.
В моем мозгу сразу мелькнуло: я опаздываю - моя группа ждет меня на набережной - пачка пропусков на площадь для всей группы у меня - мы все опаздываем - в большом митинге на площади будет пустая брешь от нашего отсутствия…
Я взревела как раненная тигрица, девчонки повскакивали с постелей и включились в общую кутерьму.
Выяснилось, что Нэлли, гулявшая допоздна со своим женихом Толиком, пришла домой, но не сумела открыть дверь. Соседка Таня достала свой ключ и, не разобравшись со сна, вставила плоский ключ другой стороной. Ключ сопротивлялся, а Татьяна, девушка крупная и сильная, сумела его провернуть на пол-оборота, после чего кольцо ключа не выдержало и сломалось. Нэлли пришлось уйти куда-то ночевать, а Таня легла спать.
Положение было безвыходным. ДОЛГ требовал от меня каких-то действий, и я бросилась к окну. Наша комната была на втором этаже, и окно выходило на узкую дорожку между общежитием и психбольницей. Под нашим окном находился служебный вход в общежитскую столовую, а над дверью столовки выступал козырек от дождя. Вот на этот козырек я и рвалась выбраться…
Пока остальные девчонки отдирали меня от окна, соседка-Таня, заварившая эту кашу, пыталась спасти нас из плена. Она тихо сидела на стуле и методично отковыривала гнилую древесину от косяка двери, в который вошел «язычок» замка.
Соседку-Таню (в отличие от моей Тани-подружки) наша комната недолюбливала за некоторую жадность. Присланные ей из дома яблоки гнили в ящике, но она не угощала ими соседок. Трехлитровая банка земляничного варенья стояла на общем обеденном столе, но есть его могла только хозяйка (впрочем, в отсутствие хозяйки мы славно в него лазили).
Но сейчас именно соседка-Таня сумела сохранить хладнокровие,и через пятнадцать минут дверь поддалась ее манипуляциям.
Я собралась быстрее ветра и уже летела на набережную. Стремительно раздала пропуска обеспокоенным одногруппникам, и мы прошли на Красную площадь, вливаясь в общую массу молодежи.
Могла ли предположить я, как и другие молодые люди, стоявшие тем серым утром 9 мая 1975 года на Красной площади, и клявшиеся продолжить дело отцов и дедов, как могла ли предположить вся страна, вся планета,что пройдет всего 16 лет, и не станет такой страны - Советский Союз?!!..
…Три дня наша комната жила со сломанным замком. Мы учились в разные смены, и все время кто-то из нас находился дома. На ночь мы устанавливали у двери стул, на который ставили металлический таз, рядом со стулом на пол клался еще один таз, и вся эта конструкция была призвана создать шум в случае постороннего проникновения в комнату. Однажды эта «ловушка» сработала - мы уже легли спать, когда кто-то из друзей надумал забежать к нам. Грохот от тазов был столь силен, что пока мы добежали до двери и выглянули наружу, непрошеный, перепуганный визитер уже скрылся за поворотом коридора.
 
Жизнь в Москве часто предлагает дополнительные возможности, а в юности судьба щедра на неожиданные повороты. Как-то раз в холле общежития я прочитала объявление о том, что всем желающим предлагается подойти на проходную к определенному часу и записаться в массовку кинофильма «Мой дом - театр».
В назначенный час деловитый мужичок записывал ребят и девчонок в длинный список и давал указания прийти завтра на «Мосфильм». Непонятная робость не дала мне назвать свою фамилию, но на следующий день я подъехала к главной проходной «Мосфильма», «чтоб взглянуть на все хоть одним глазком».
В основном списке меня, конечно, не было, но после небольших уточнений, мне выдали временный пропуск, и я оказалась на территории знаменитой Фабрики Грез.
По длинному коридору деловито сновали сосредоточенные люди - кто в современной одежде, кто в неожиданных, даже немыслимых нарядах.
Я зыркала глазами, в надежде увидеть кого-нибудь из популярных киноартистов. Артисты мне не попались, но несколько минут я, как зачарованная, простояла у двери с табличкой : «Акира Куросава. Режиссер фильма «Дерсу Узала». Но из комнаты никто не вышел - ни знаменитый японский режиссер, ни известный актер Юрий Соломин, снимавшийся у него, а до этого прославившийся в «Адъютанте Его Превосходительства».
Павильон фильма «Мой дом-театр» представлял собой средних размеров зрительный зал, стены которого были покрыты бархатистой черной тканью, перед рядами кресел находилась сцена, а справа от сцены в стене была вмонтирована ложа, а за ней балкон-галерка.
Всех вновь прибывших отправили к костюмерам – выбрать на складе одежду, соответствующую эпохе, потом в гримерной всем небрежно прошлись по лицам общей губкой с гримом. Женщинам подкрутили кудри, и мы вернулись в зал.
Старожилы, а их тут оказалось много, пояснили, что узнавать о работе в массовках нужно по телефону актерского отдела, который я сразу же записала. Бабушки в ожидании начала съемок привычно вязали нескончаемые шарфики, кто-то пил чай из термоса, предприимчивый фотограф из массовки предлагал сфотографироваться на фоне декораций, а фотографии получить на следующей съемке.
В первые ряды посадили крупных дородных мужчин, изображающих купцов-меценатов. В «ложе» сидело городское начальство, на «галерке» молодежь играла студентов и разночинцев.
В первую съемочную смену нашей задачей было изображать зрительный зал: ожидающий представление, напряженно следящий за действием и, наконец, устраивающий овацию по окончании спектакля.
Фильм «Мой дом-театр» рассказывал о днях написания пьесы «Гроза» русским драматургом Александром Островским, о ее премьере и о любви Островского к актрисе Никулиной-Косицкой.
Вторая съемочная смена пришлась на ночное время. Большинство соседних павильонов было закрыто, но в перерывах между съемками мы, массовка, разбредались по полутемным коридорам. В одном из помещений работал буфет для полуночников, в котором подавался очень крепкий бодрящий чай.
На обратном пути мы свернули немного в сторону, и оказались в павильоне, в котором японские кинематографисты снимали киноверсию знаменитого балета Большого театра «Спартак». Похоже, всех артистов для киноверсии можно было собрать только по ночам.
Минут пятнадцать мы восторженно следили за страстными танцами на сцене, но тут нас заметили и выпроводили из зала. В своем павильоне мы снова хлопали и вопили, изображая восторг от спектакля, но предварительно режиссер велел разбудить всех, уснувших в перерыве: «Представляете, какая может получиться картинка: зал в восторге, а некоторые зрители спят!»
В третий съемочный день наш обжитый «зрительный» зал наконец-то посетили артисты, и какие артисты!
Когда я увидела, что по залу прохаживаются Олег Янковский и Олег Анофриев, у меня сердце ёкнуло в груди. Олег Янковский! Знаменитый артист, сыгравший в фильме «Щит и меч» роль Генриха Шварцкопфа! Когда я в двенадцать лет увидела Генриха на экране, я влюбилась в него и даже переживала, - как же это я влюбилась в фашиста! По малолетству я спутала артиста и его роль. С энтузиазмом я много раз просмотрела эпопею «Щит и меч», а одноименную книгу Вадима Кожевникова, напечатанную в «Роман-газете», читая, затерла до дыр.
Сейчас же, разглядывая своего прежнего кумира, я поражалась его надменному и отталкивающему взгляду, от которого актеры массовки шарахались в разные стороны. Шедший рядом с ним Олег Анофриев балагурил и даже напевал какой-то веселый мотивчик.
Началась репетиция съемки. Янковский и Анофриев заняли места на балконе, а режиссер позвал туда массовку из молодежи. Я подсуетилась и оказалась в первых рядах. Теперь я сидела между Янковским и Анофриевым.
Режиссер велел Янковскому, игравшему подлеца Горева,смотреть, вытягивая шею, влево, где через несколько человек в толпе галерки стояла Галина Польских, играющая жену драматурга Островского.
Репетиция окончилась, и перед началом съемки был объявлен перерыв. И тут я сделала большую глупость -встала со своего стула и пошла размяться по павильону. Когда я вернулась, мой стул был уже занят, никто не уступил мне место. Эпизод был снят без меня…
Янковский, Анофриев и Польских ушли, но вскоре появился актер Заманский. Нам велели хлопать, изображая восторженный зал, а Заманский размахивал руками и кричал: «Слава русскому искусству! Русскому искусству- слава!». На сцене раскрылся занавес, и перед нами появилась актриса Валентина Малявина, играющая приму Никулину-Косицкую.
- Свет мой, радость моя, - прощай!- проникновенно произносила Малявина монолог Катерины, а режиссер Борис Ермолаев на цыпочках мягко шел за оператором, и после слов«Стоп!», добавлял: «Гениальный кадр!».
К концу смены вновь потребовалась массовка из молодежи на галерку. Я сразу же рванула на балкон и намертво уселась в первом ряду. Нам велели сначала рассматривать программки, потом повернуться головами в сторону сцены, якобы на открывающийся занавес. Следующий кадр – мы напряженно смотрим на сцену.
Нам, барышням из первого ряда, накапали глицерином слезы переживания за судьбу несчастной Катерины. И – апофеоз - восторженные аплодисменты под занавес.
Я попала в кадр и с нетерпением ждала премьеры фильма. Но надежды мои были напрасны - фильм положили на полку. Я сумела посмотреть его только через пятнадцать лет, когда с началом перестройки фильмы возвращались в прокат.
В зале, кроме меня, было от силы человек тридцать, но к концу фильма нас осталось только трое. Несмотря на обилие знаменитых артистов, задействованных в фильме: Кайдановский, Янковский, Польских, Малявина, Анофриев, Заманский, Кулагин и так далее, фильм оказался невероятно скучным, и на «полку» его положили не за политику или эротику, а за страшное занудство…
И все-таки.. Меня шесть секунд показали на экране: юную, девятнадцатилетнюю…
За каждую из съемок на «Мосфильме» я получила по три рубля. Это были первые деньги, мною заработанные.

Почувствовав интерес к кино, я снова записалась на съемку. На этот раз это была не массовка, а групповка, которая считалась рангом повыше. Меня обрядили в халат медсестры и привели в павильон, представляющий собой коридор больницы. Вдали у окна двое мужчин в больничных халатах, с перебинтованными конечностями, изображали больных. Меня усадили за столик-пост медсестры, на котором возвышался телефон.
Задача стояла следующая: телефон звонил, я поднимала трубку, нянечка бежала по коридору и кричала: «Галина Федосеевна, вас к телефону!». Актриса, играющая Галину Федосеевну, пробегала по коридору, вырывала у меня трубку и прерывистым голосом спрашивала: «Поликарп Матвеевич, что с Яшей?»
Имя Поликарпа Матвеевича оказалось заковыристым для «Галины Федосеевны», и она несколько раз сбивалась, а потом наивно предложила поменять ему имя, но режиссеры возмущенно отвергли ее предложение, и, в конце концов, она сумела выговорить «Поликарп Матвеевич» без запинки.
Не могу утверждать, что наш эпизод снимали сами Валерий Усков и Владимир Краснопольский, а не какие-то помощники режиссеров. Но вполне могло быть, что и они, ведь в перерыве, когда вся группа отдыхала на дворовой травке, они подшучивали, разговаривая с кем-то из знакомых, что уже поседели на этом сериале. Сериал (точнее - телевизионный многосерийный художественный фильм) «Вечный зов», поставленный по одноименной книге Анатолия Иванова, отражал время с 1906 по 1961 годы. Сначала на телеэкран вышли шесть серий первого фильма. Я с нетерпением ожидала эпизоды с Яковом Алейниковым и «моей» Галиной Федосеевной. Но «моего» эпизода не было, и я стала дожидаться уже полную версию фильма. И вот - Яков с Галиной на общем субботнике, а вот они ругаются, не находя общего языка. И, наконец, Галина Федосеевна, не выдержав крутого нрава сотрудника НКВД Якова Алейникова, пакует чемоданы и уходит от него… И из сериала тоже… А «мой» эпизод так и не вошел в фильм!

В следующий раз я позвонила на «Мосфильм» в конце летней сессии. Мне предложили участие не в массовке, а в НИР - научно-исследовательской работе. Просили прийти в ярком цветном платье.
Участие в НИР оказалось выше «по статусу», и меня с партнершей отвели не в гримерку массовки, а в артистическую гримерку. Пока гримеры заканчивали прическу предыдущей актрисы, с нами разговорился ожидавший ее режиссер. Ему очень хотелось произвести на нас впечатление, и он сообщил, что снимает фильм «Повторная свадьба», и очень жаль, что у него уже закончились массовые сцены, а то он бы пригласил нас.
Он стал перечислять свои предыдущие работы: «Старшая сестра», «Еще раз про любовь», «Посол Советского Союза». Фильмы были очень знакомые, и актеров из них я могла бы припомнить, но кто помнит режиссера?
Уходя, режиссер предложил нам свой телефон «на случай, если появятся массовки», мы согласились, прежде всего, чтобы узнать его фамилию. Но он написал телефон и приписал: «Георгий Григорьевич». Лишь много позже я узнала, что его фамилия Натансон, и, глядя его фильмы, я испытывала к ним почти родственные чувства…
Наше участие в НИР было несложным: мы с партнершей ходили по зеленой лужайке «Мосфильма» с большими плакатами, похожими на мишени, на которых были изображены круги, переходящие в спирали. Два оператора снимали нас двумя кинокамерами,стоящими на различном расстоянии, - в движении, меняя объективы и бобины с различной кинопленкой.
Потом нас вывезли на смотровую площадку на Ленинских горах. Нам велели сидеть на парапете балюстрады и непринужденно болтать. Операторы снова снимали нас с различных расстояний и разными объективами.
Смотровая площадкана Ленинских (позже – Воробьевых) горах являлась в Москве одним из самых посещаемых мест и входила в популярные обзорные экскурсии по столице.
Каждые пять минут на площадку прибывала очередная партия экскурсантов, но туристы бежали не любоваться красотами панорамы Лужников, а обступали нашу киношную компашку. Многие фотографировали нас, принимая за восходящих звезд…

Наступило лето. Нам с подружкой Таней очень хотелось на юг, к морю. Но система распределения путевок в стране была такой, что на юг могли попасть только представители крепкого профсоюза. Наш институтский профсоюз предложить таких путевок не мог.
Нас выручила моя тетя из южного города Николаева. В двух часах от него находился курортный городок Очаков (тот самый, который когда-то «брал» Суворов) со множеством пансионатов. Без профсоюзной путевки попасть туда было невозможно, но тетя взяла измором директора одного из пансионатов, и он разрешил нам проживание и питание. Правда, жить нам пришлось не в корпусе, а в двухместной палатке.
В палатке помещались две раскладушки с постельным бельем, но не было света. Днем мы «запирали» наши хоромы на «молнию», ночью спали с той же «молнией», закрытой изнутри. Впрочем, времена были такие, что страха и неудобств мы не испытывали. Дни мы проводили на пляже, вечера - на танцплощадке.
Вскоре рядом с нашей палаткой разместилась еще одна,в ней поселились отец и сын-подросток. Однажды они выловили и наварили целое ведро креветок и предложили нам составить компанию в их поедании.
Это были незабываемые часы! На столике между нашими палатками возвышалась гора деликатеса,мы объедались нежнейшим мясом, а курортники, идущие по тропинке мимо нашего стола, смотрели на нас с завистью.
Вскоре мы наелись настолько, что стали со щедростью Гарун-аль-Рашида предлагать креветки всем желающим. Отдыхающие с удовольствием брали лакомство, а мы чувствовали себя вселенскими благодетелями…

Две недели отдыха прошли быстро, и мы с Таней отправились по базам отдыха в надежде купить путевку на следующий срок, но сумели только устроиться официантками в пансионат «Майский».
Жизнь наша резко поменялась. Мы вставали в пять утра и сонно брели в столовую. Нам выдавали по нормам на «наши» столы масло, сахар, овощи, закуски, хлеб. Поскольку мы были официантки неопытные, нас поставили вдвоем на норму одной официантки- 25 столов. Только в конце работы, при оплате, мы поняли, чем это чревато.
Хлеб надо было резать самим официанткам, как и мыть стаканы, а также фраже – так назывались, как нам пояснили, вилки, ложки и ножи вместе взятые.
До завтрака следовало распределить закуски и сахар. И с первых шагов мы поняли, что не воровать в общепите невозможно. На столах сахарниц не было, а на каждый стакан полагалось шесть кусков сахара. Но шесть кусков в чае не растворялись, и, вымывая его, нам приходилось делать лишние движения. Мы сократили количество кусков до четырех, а потом – до трех. В результате каждый день экономилось по пачке сахара, и в конце нашей эпопеи мы славно пополнили сахарный запас моей тети.
Если сахар мы экономили вынуждено, то с закуской уже «химичили» осознанно, так как работали в столовой через день, и завтрак в не наш день всегда просыпали, поэтому должны были «наварить» еды в свою смену.
В самом деле, если на 25 столов по норме положено 17 банок шпрот, а на каждую порцию - три рыбки и хвостик, то почему бы не выдать каждому по три рыбки без хвостика и одну банку сэкономить себе на завтрак?!!
Завтрак, обед, полдник и ужин были отдельными испытаниями, потому что надо было общаться с отдыхающими. С тех пор я поняла, что работа с клиентами – это тяжкий труд.
Кому-то из посетителей столовой не нравилось дежурное блюдо, кто-то требовал поменять им же заказанное блюдо на другое, кто-то предъявлял претензии к качеству пищи. Жены отдыхающих возмущались нашим очень короткими юбками, но как только мы одевали юбки подлиней, их подолы сразу же намокали в ведрах с кашей, компотом и помоями, которые мы носили.
После очередной «кормежки» клиентов у нас было в лучшем случае полчаса на еду и отдых, затем мы стаскивали на мойку тарелки, мыли стаканы и фраже. Способ мойки ложек, вилок и ножей был весьма спорным: у тележки снимался верх, в него засыпалось фраже, заливалось водой и стиральным порошком, все это отмокало, ящик несколько раз встряхивали, потом из него выливалась вода и ( в лучшем случае) наливалась еще раз вода для ополаскивания. Затем вилки, ложки и ножи вынимались и после сушки раскладывались на столы. С тех пор я всегда с осторожностью пользуюсь приборами в столовых…
Смена заканчивалась в десять вечера. Ноги гудели, и мы с Таней, не разбирая дороги, шли к морю.
-Пойдем, как ты тогда сказала,- просила меня Таня, каждый раз забывая слово, которое я употребила в первый наш рабочий вечер.
Тогда я сказала: «Пойдем навпростець» (то есть напрямик, по-украински), и мы брели навпростець по траве, минуя дорожки,к ласковому морю.Как только мы заходили в теплую соленую воду, усталость отходила от ног, все тело словно возрождалось, и счастье возвращалось в наши сердца…
Мы работали через день, а в день отдыха отсыпались на пляже, не испытывая от близости моря никакого удовольствия.
Меня хватило на десять смен, - как-то раз я несла большую кастрюлю с борщом и перевернула ее на свои открытые коленки, это стало последней каплей, и я уволилась.
Из-за того, что мы с Татьяной вдвоем обслуживали норму одной официантки, мне дали половину зарплаты. Узнав об этом, Татьяна тоже уволилась.
Мне еще пришлось сильно добавить денег к моему официантскому заработку, чтобы купить отличное финское кримпленовое платье...





Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 27
© 08.07.2019 ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА
Свидетельство о публикации: izba-2019-2589901

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары


Виктория Баск       19.07.2019   15:18:12
Отзыв:   положительный
С удовольствием окунулась в чудесную атмосферу студенчества, Москвы тех лет . Читается легко, на одном дыхании. Спасибо за эту возможность . Не терпится прочитать продолжение.
ЛЮДМИЛА ЗУБАРЕВА       19.07.2019   16:21:15

Большое спасибо за отзыв, - приглашаю к другим частям моих мемуаров. (Хочу заметить, что до "второго курса" есть предыдущая часть- "первокурсница").








1