Капитан Женька. Нелогичная повесть. Часть 9


9

   …Баянов в универмаге было море – вертлявый продавец доставал то один, то другой. Мама с бабушкой осторожно трогали кнопки и пытались растянуть меха, но поскольку делать этого не умели, у них ничего не получалось. Они нервничали и подчеркнуто вежливо просили продавца показать еще. При этом они совсем забыли о Женьке, который терся о ноги где-то глубоко внизу. Пытаясь заглянуть поверх прилавка, – что им там показывают? – он был на грани обиды.
   – Вы играете на баяне? – вдруг спросила бабушка у мужчины, который стоял рядом.
   «Зачем спрашивает? – сердился Женька. – Ясно, раз пришел». Ему было сильно поперек, что все вокруг происходило без его участия, и он уже намеревался дернуть бабушку за юбку.
   Но бабушка продолжила:
   – Вы нам поможете?
   Мужчина не удивился. Улыбнувшись, он взял один из баянов, потом картинно повернулся к Женьке – сообразил, кто тут главный! – распахнул инструмент, и все вокруг наполнилось звуками. Огибая колонны и прилавки, они полились таким потоком, что, казалось, в них можно утонуть. А Женька стоял, будто парализованный, и не мог шевельнуть пальцем: настолько музыка, которую мужчина извлекал из баяна, накрыла его. Минуя голову, она сразу же проникла в душу, чистую как новая тетрадка, и осталась там навсегда.
   Мужчина играл, а мама с бабушкой слушали. Даже вертлявый продавец забылся. Облокотясь о прилавок, он смотрел на музыканта.
   – А можно вон тот? – вдруг сказал Женька.
   Женьке было видно не все, что показывали. Зато он хорошо разглядел баян, который в одиночестве стоял на верхней полке. Он был зеленого цвета, и поэтому нравился больше.
   Все разом рассмеялись. Копившееся напряжение испарилось. Бабушка запустила в Женькины волосы пальцы, мама улыбалась, а продавец споро полез за Женькиным выбором…

   Наипопулярнейший в поселке инструмент – баян – Женьке купили поэтому, что в комнате пианино не помещалось. Тогда Женька рассудил здраво: «Ну, не скрипку же? Народ смешить!» А когда подрос, вообще сообразил радикально: «Пианино не купили бы все равно. Такие деньжищи!»

   Через год в дуэте с приятелем Женька исполнял «Шарманку» Шостаковича. Пьеска незамысловатая, адаптированная для школьников, но партия, которая выпала Женьке, была ведущей, что автоматически ставило его в привилегированное положение, и он старался вовсю. При этом, считая, что в плане громкости композитор написал все неправильно, Женька давил на баянные кнопочки с такой силой, что тихая мелодия смогла заполнить зычный зал Дворца культуры до самого последнего ряда, где сидели все его дворовые ребята.
   По этому случаю Женьке даже купили костюм. Его самый первый мужской костюм! И хотя он был зеленого цвета (может быть, это получилось невольно, а может быть, мама с бабушкой так и хотели), этим он как нельзя лучше подходил к Женькиному зеленому баяну.

   Женька учился играть с интересом. Однако его заставляли учить еще и такие предметы, как сольфеджио. Это было не только Женькино горе, а мука целых поколений пробовавших, но так и несостоявшихся маленьких музыкантов.
   Еще от Женьки требовалось петь в общем хоре. Петь вместе со всеми было не по нему – Женька по природе был солист.

   …Раиса Григорьевна была похожа на композитора Пахмутову – таким маленьким и энергичным крепышом она выглядела. Правда, Женька рассмотрел эту похожесть много позже, когда узнал, кто такая Пахмутова, а в то время Раиса Григорьевна напоминала ему тетю Нюру из детского сада.
   На урок пения Раиса Григорьевна принесла новую пионерскую песню. Она ходила между партами и раздавала текст. Ребята гомонили, привередливо рассматривая листки, менялись ими, демонстрируя просыпавшийся интерес.
   – Давайте мою разучим! – раздалось сзади.
   Голос был громким, и если бы не был таким неожиданным, то многие расслышали бы в нем очевидный вызов. В мгновение ока голос унял бурливших и направил их взоры в общую сторону, на галерку – учительница даже налетела на парту, не успев до конца раздать свои бумажки. Кто-то смотрел с удивлением, кто-то готов был захихикать, а кто-то искрил тут же созревшими плодами предстоящей вражды, непременно смертельной.
   Автор голоса встал. Это был Женька, привычный сиделец «Камчатки». Решительно встретив устремленные на него глаза, он степенно пояснил:
   – Я сочинил песню.
   – Ты?! – спросила Раиса Григорьевна.
   – Я! – ответил Женька.
   Потом сел обратно, не забыв аккуратно прикрыть крышку парты (мама с бабушкой говорили: самое противное, – это когда ими хлопают).
   Раисе Григорьевне было все равно, что разучивать. Тем более, как учитель, она должна была поощрять инициативу учеников.
   – Ну, давай, – сказала она. – Напой.
   Женька снова встал, набрал воздуха и запел:
   – Заправлены в планшеты космические карты…
   Не будь у Раисы Григорьевны педагогического опыта, она бы, наверное, расхохоталась. Но тут лишь вежливо спросила:
   – Ты уверен, что сам сочинил?
   Женька проигнорировал вопрос. Ребята тоже молчали. Может быть, просто не знали, что авторами были Войнович и Фельцман, а может по другой причине, но они поверили Женьке.
   На самом деле, произведение было опубликовано в «Пионерской правде», которую внуку тоже выписывала Нина Алексеевна. Причем Женька не просто читал «Пионерку», он переписывался с редакцией. Однажды даже попросил прислать ему чертежи самодельного киноаппарата. К удивлению двора, в большом конверте с печатями пришло официальное письмо, что тоже, как «телеграмма Хрущева», стало предметом восторга – Москва ответила!
   Космонавтская песня понравилась Женьке. Настолько, что ему тут же захотелось поделиться с товарищами.
   Через неделю был школьный концерт. Мама опаздывала. А когда подходила к залу, услышала:
   – Заправлены в планшеты космические карты…
   Мама приоткрыла дверь и увидела картину, которая приткнула ее к стене. В полном одиночестве, в форменной курточке и отутюженных брюках – бабушка постаралась! – Женька стоял посреди сцены, и, задрав голову вверх, а также отсвечивая новеньким октябрятским значком, во всю силу пел acappella:
   – И штурман уточняет в последний раз маршрут…
   Пока звучала песня, мама стояла за дверью. Она даже не поняла, когда Женька закончил. Только аплодисменты привели ее в чувство.
   – Что же ты? – корила она Раису Григорьевну после концерта. – Это же чистое издевательство выставить ребенка одного.
   – Представляешь, – защищалась Раиса Григорьевна, – он сам решил. Так и заявил: «Я сам»! Ему и подыграть предлагали, и хор. Ни в какую!..

   Свое слово вставила и старая семиструнная гитара. Женька не только слушал, как бабушка играла, со временем он и сам попробовал. Сперва бабушка просто показала внуку, как надо, но потом она же и заявила: «Так ты далеко не уедешь». И купила большой самоучитель.
   Имея понятия о музыкальной науке, выстраданные баяном, все остальное для Женьки оказалось парой пустяков. К тому же, к его услугам существовал двор – «музыкантов» там было завались. По вечерам со всех концов поселка неслось треньканье.
   Правда, репертуар был однобоким. Не так давно вернулись люди, сгинувшие еще до войны. «Реабилитация», – полушепотом, как о большой государственной тайне, с оглядкой, говорили в семьях (о чем на самом деле шла речь, Женька узнал из журнала «Роман-газета», который получала бабушка, – там был напечатан «Один день Ивана Денисовича» Солженицына).
   Сгрудившись в глубине двора, за сараями, пацаны жалостливо пели:

   …Я сын трудового народа,
   Отец мой простой прокурор.
   Он судит воров беспощадно,
   Не зная, что сын его вор…

   Женька вставал поближе к исполнителю, и внимательно запоминал, куда тот ставил пальцы, но главное, – в какой последовательности. Это называлось «аккордами», а бой, которым их исполняли, – «восьмеркой». Женька азартно махал рукой, радуясь, если у него получалось. При этом, то, что выписывала кисть, было действительно похоже на две петли. «И впрямь восьмерка», – удивлялся Женька. И еще он удивлялся, как из трех аккордов выходила мелодия.
   Вот только бабушка не оценила. Когда он попробовал напеть, делая лицо страдающего урки, Нина Алексеевна сказала резко, как будто отрезала: «Еще раз услышу – отберу!», и потянулась за гитарой.

   …Женька так спешил, так бежал домой, что едва дождался пока пришел из школы.
   – Меня записали! – крикнул он с порога.
   – Куда опять? – спросила бабушка.
   Она не была удивлена, в каждой школе было столько всего интересного, что остаться незанятым, отданным на откуп улице, было невозможно. Она спросила просто так, из вежливости. Но ее радовало, что Женька растет правильно.
   – В оркестр! – опять крикнул внук.
   Женьку распирало настолько, что бабушка тоже не удержалась и проявила неподдельный интерес.
   – На чем будем играть теперь?
   Ответ оказался неожиданным.
   – На кларнете!
   Женька достал из школьного ранца маленький черный футлярчик, и выложил его на стол.
   – Вот! Сама посмотри!
   Бабушка хотела открыть крышку, но внук опередил. Торопливо, будто боясь, что бабушка передумает, он клацнул защелками, и комната вмиг осветилась каруселью белых огоньков – не солнечных зайчиков, бывавших в гостях, а таких, что не отвести глаз. Они стайками разлетались по всем углам, игриво перепрыгивая с занавесок на потолок, с него на стеклянную синюю вазу с зеленовато-желтой антоновкой, стоявшую на столе, и дружно возвращались обратно на кнопочки кларнета, с блестящей поверхности которых начинали свой развеселый танец.
   В тот апрель школа готовилась к районному смотру самодеятельности. Это случалось ежегодно, но мероприятие приводило в горячку всех: учеников, учителей, и даже техничку Веру Васильевну – формально елозя шваброй весь год, в канун такого события она терла полы шибче обычного.
   Подготовка забирала глубоко, заставляя относиться к репетициям по-ударному: участников снимали с уроков без угрызений. В этом Женька убедился лично, когда его тоже вызвали к директору. «Играть в оркестре, это же не просто так, – всегда уверял он одноклассников. – Ну, вот, и пожалуйста!»
   Самоуважение распирало Женьку как бабушкины дрожжи кастрюльку с квашней. Но вызов льстил еще и потому, что директор Лев Яковлевич был любимым учителем, он интересно преподавал историю, чем обрел отдельное место в Женькиной системе координат. Однако на этот раз, не успел Женька войти в директорский кабинет, как все его самоуважение сдулось.
   Лев Яковлевич стоял под большим фотопортретом Антона Семеновича Макаренко и выглядел таким, каким, на самом деле, не выглядел никогда. Его нервный палец указывал на дальнюю стенку, где ёжились двое мальчишек.
   – Это почему? – вежливо поинтересовался директор у Женьки, но при этом сильно потряс пальцем под носом у Макаренко.
   Знавшему Антона Семеновича не понаслышке (у бабушки был точно такой же фотопортрет, только настольный, «Педагогическую поэму» он тоже уже читал), Женьке захотелось раствориться как химпрепарат на маминых уроках, либо, на худой конец, провалиться сквозь землю (второе было ближе, так говорила бабушка, когда ей было неловко).
   – Это как так? – снова спросил директор, теперь его палец выцеливал только Женьку.
   Накануне Лев Яковлевич посетил школьный подвал, где размещался оркестр и проходили репетиции, и был очень удивлен, когда вместо своих учеников за пультами увидел достаточно взрослых парней, дувших в мундштуки во все свои немалые щеки. «А некоторые еще и с усами!» – специально для бабушки доложил Женька.
   Женька знал, в чем подвох. И мальчишек, прилипших к стенке, он тоже знал – они вместе играли в оркестре. Но рассказать директору об этом не мог. Это была тайна! Общая!
   Понимая, что нужна победа, которую не взять с мальчишками, только вчера получившими в руки трубы, альты и баритоны – «а также кларнеты», ревниво добавлял Женька, – местный дирижер, по совместительству руководивший школьным духовым оркестром, позвал дружков, с которыми каждую субботу играл во Дворце культуры на танцах (их тогда дискотеками еще не называли). Причем, выбрал тех, кто выглядел помоложе – а вдруг сойдет, из зала же не видно. Но директор его упредил, явился нежданно.
   – Чтоб были все! – строго велел он.
   На смотре Женька и те двое, в белоснежных рубашках с алыми пионерскими галстуками, сверкавшими на шеях, сидели в первом ряду и, кивая для убедительности головами, вместе со всеми, включая дружков-музыкантов, задвинутых на задний ряд, с энтузиазмом исполняли заявленную программу. Правда, никто не знал – особенно директор! – что в такт они только кивали и нажимали на кнопки. У тех двоих отсутствовали мундштуки на альтушках, а у Женькиного кларнета – трость: дуй, сколько влезет, все равно ничего не выдуешь. «Тайна, она такая!» – сурово размышлял Женька...

   Прошло ровно 50 лет. Давно ушла бабушка, не стало мамы, а сам Женька жил в Москве. Мишка, военный летчик и уже подполковник, отслужил положенное и вернулся в родной город.
   Как истый авиатор, Мишка не любил летать самолетами, если не управлял ими лично. «Зачем пугаться»? – говорил он. Но на своем автомобиле готов был преодолевать любые расстояния. Въезжая во двор Женькиной дачи, он, как всегда лихо, с визгом, тормозил и громко кричал: «Здорово, Женёк!» «Привет», – спокойно отзывался Женька.
   Между братьями не было кисейной сопливости. Старший воспитывал младшего в том направлении мужской сдержанности, в каком его самого воспитывала бабушка.

   …Выйдя из машины, Мишка достал из багажника два потертых временем чемодана.
   – Что это? – спросил Женька.
   – А ты открой.
   Мишка явно испытывал удовольствие от Женькиного вида, который, будучи верным привычке, опять пытался «рулить» и вести себя с позиции взрослого.
   Женька открыл первый чемодан. В нем находилось то, что за давностью лет почти забылось – бабушкино «наследство». Казалось, время, которое только что привычно бежало, споткнулось. Присев на корточки, и перебирая знакомые простыни, кружевные скатерти и подзоры, Женька позабыл и о нем, и о своей «роли». Надуманная дистанция куда-то подевалась, а все пространство заволокло ничем не регулируемым ощущением памяти, всплывшей из детства вроде бы нечаянно, но вполне неумолимо.
   – Спасибо, Миш, – бормотал Женька, продолжая доставать все, что было в чемодане. – Как ты догадался?
   Мишка молчал. Он стоял возле Женьки, почти жался к нему, и всем своим видом показывал: нас двое осталось.
   Позже Женька подумал о том, что бабушка не дождалась внучки, но ее «наследство» все-таки приехало, – и в этом он усмотрел дополнительный смысл. Ведь у него выросла дочь, которую вместе с женой они назвали Дина. Поменяли одну букву – «эн» на «дэ», – чтобы не было одинаково, и получилось красиво. В честь Женькиной бабушки Нины! Таким образом, все, что когда-то предназначалось внучке, нашло своего нового хозяина – правнучку. Связь времен!
   Между прочим, получив «родовое наследство», Дина неожиданно продолжила эту связь, зародившуюся в недрах Женькиного «клана» стараниями его женской составляющей: Александры Александровны, Нины Алексеевны, а, возможно, и кого-то из тех, кто собирал это «наследство» задолго до них. Сделала сама и без отцовских «правильных» подсказок. «Оставлю своей внучке!» – заявила Дина, и отнесла вещи к себе: пусть ждут часа.
   Во втором чемодане тоже «приехало» нечто такое, что резануло Женькину память. Когда Женька отстегнул крышку, он увидел зеленый баян. Старый приятель лежал на своем месте, и хотя клавиши помутнели от времени, он все еще поблескивал ими и как будто говорил Женьке: «Ну, что? Вот мы и встретились!»
   Женька достал инструмент и деликатно развернул меха. Баян вздохнул. Женька тряхнул головой и – будто и не было этих лет! – побежал по кнопкам. Уверенно и по-хозяйски. Над дачей понеслись знакомые звуки «Шарманки»…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 05.07.2019 Нил Кедров
Свидетельство о публикации: izba-2019-2588272

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  










1