Мы с Тобой. Глава 25. Чёрная пятница


Глава 25

Черная пятница

Женька помнит – то была пятница. Самая чёрная пятница в его жизни…

…Женька проснулся, как привык – в полшестого ровно, едва будильник на наручных часах пискнул. Часы – единственная женькина ценная вещь, подарок от друга лучшего, и тоже, похоже, единственного. Вован Сивый продать предлагал, Колян постоянно с той же темой подъезжал, да только Женька – ни в какую. Спит с ними, в бане моется, ныряет на глубину – ничего им не делается. Иной раз подвести забудет, месяц, два, три, а они всё тикают, правильно причём.

Стараясь не скрипнуть кроватью, поднялся и, прежде всего, заглянул в уголок Светкин: недавно диванчик они за шкаф спрятали, и у сестры как бы комнатка своя маленькая получилась. Тумбочка там, столик, зеркало, полка с учебниками. Ничего, стрекоза, подумал Женька, недолго осталось: скоро уедем насовсем. Правда, как это в реальности получится, Женька не представлял пока что. Но, если сказал Сашка, что уедем – так тому и быть.

За окнами - темень непроглядная, Под лучом уличного фонаря лицо Светкино похудевшим и вытянутым кажется ещё больше, чем днём. Коса расплелась, по одеялу распласталась. Длинная, до пояса отросла. «Интересная становится» - подумалось Женьке, глядя на мирно сопящую во сне сестрёнку. Тайны какие-то завелись. А на последний День рождения - подумать только – помадой губы намазала тайком, пока мать не видала. И заругать - то её Женьке хотелось, да жалко стало чего-то. И так от матери достаётся почём зря. Вот, опять уйдёт Женька сейчас на работу, да после - в шарагу, да после – опять на работу, так до самой ночи не увидятся, а ей весь день с матерью наедине остаться придётся.

Вторую неделю в школе занятия отменяют: морозы. Сегодня – тридцать пять обещали, а мать – «на больничном». Загул у неё так называется, проще говоря. Как всё до копеечки пропьёт – другая пойдёт полоса - платок на голову, да лбом об пол, да свечки жечь. Приноровилась с тёткой Евфросиньей при церкви прозябать. Поесть на халяву можно в столовке благотворительной, опять же – одежду люди ненужную отдают. Она бы, уверен Женька, и около ограды встала - милостыню просить, да забиты там места лет на сто вперёд. Сунься, попробуй – та ещё мафия. Главный над нищими есть, рассказывала тётка Евфросинья, на серой «тойоте» приезжает каждый вечер, выручку забирает.

Раздирает Женьку злость да стыд нестерпимый: только бы знакомый кто не узнал. А узнать недолго: город-то маленький. Но что он может поделать?! Ничего! Не привяжешь же мать к кровати! Заталкивал страхи свои до поры до времени подальше, и лишь Сашка знал, чего стоит Женьке по утрам, скрепя зубы и сердце, доставать припрятанную накануне чекушку или бутылку пива и нести матери под завывания и слёзные мольбы: «А—ааа! Помираааю!». «Другого выхода нет! - отрезал Сашка, - Не похмелишь – ещё хуже будет, правда».

Тихо нынче: мать с позавчерашнего дня не пьёт. Скорее всего, к обеду припрётся тётка Евфросинья с мешком, карамелек полным, пирожков помятых, замусоленных пряников. Будут чаи гонять, на жизнь друг дружке жалиться да Светку доставать. Всё успокоиться не могут, что некрещёная девчонка ходит – негоже. Мозги вынесли! А Колдун возьми да и скажи вдруг – правильно! «Это высшая защита, понимаешь? Только пусть никто не знает, когда и где. Если сама захочешь, Светик!» Светка ничего не ответила, но уже не так сильно бледнела при виде ненавистной тётки Ефросиньи.

Женька двигался по квартире настолько бесшумно, что можно было бы принять его за призрак. Тело автоматически впечатывалось в повороты, огибало дверные косяки, ноги сами пропускали особенно скрипучие половицы. Промахнёшься малость: или на стакан расколотый угодишь, или на голову дяди Васи, соседа, а то и в блевотину вляпаешься. Не выдержал папаша до субботы - нагрузился. Сосед, сволота, вдобавок повадился у них ночевать, будто своей квартиры нету! Развалился, обходи тут его!

Чайник, как и предполагал Женька, пуст был досуха, до донышка. Что ж, пришлось по-быстрому закипятить, Светке чаю в термосе запарить. Хотел плитку электрическую в комнату купить, чтоб лишний раз на кухню не мотаться, на рожи алкашные не глазеть, да трудновато её спрятать будет, пропьют – факт! Холодильника у них до сих пор нет, и в ближайшее время не предвидится. Кое-какие запасы: фарш, пельмени домашние, масло сливочное – то, что тётя Маша с собой снарядила – хранились у Соколовских, и Женька всякий раз помирал от неловкости, когда надо было идти, что-нибудь достать оттуда.

Женька глотнул кипятка, скоренько натянул куртку, пропитанную густой смесью бензина, курева, солярки и копчёной рыбы, и тихонько, едва звякнув дверными замками, пробрался в подъезд. Насима обещала: горбушу отборную для него оставит, можно вечером нажарить. Светке есть надо побольше, посытнее…

Начался денёк – хуже некуда…

- Да, твою мать! Чё встал?! Даваай, проезжай! Раскорячился! Скачет, как п…. на костылях! – голос преподавателя уже срывался на визг. У Женьки отсырела спина в тесной и невероятно душной кабине старого, обшарпанного «ЗИЛа». Уж куда лучше было бы, кажется, по морозу пешком прогуляться. На трамвайных остановках, щурясь на злое, пронзительно - яркое солнце, топтались немногочисленные кучки людей, облачка белого пара окутывали их непомерно раздутые от зимних шапок головы.

Скрипел, ворочая шестерёнки в натруженном ещё с советских времён нутре, мотор, и Женька его хорошо понимал. Больно уж груз непрезентабельный досталось везти бедолаге: трубы ржавые, загаженные, которые именно вот сейчас, этим самым паршивым, насквозь промороженным днём, умудрились не выдержать и развалились к вящей радости студентов женькиной «шараги». Хоть и дали теперь сему заведению имя гордое: «Многопрофильный технический колледж», а всё одно – шарага и есть. Лучше б вместо названия трубы поменяли…

Женькиной группе не повезло: остальных по домам отпустили, а им – железо вонючее грузить досталось, да ещё везти на металл сдавать. Вахрушин, как староста – на переднем фланге. Женька мрачно вздохнул – невезуха так невезуха, что ж поделать. И, как обычно, попытался мысленно отключиться от смачных эпитетов прокуренного и прочесноченного насквозь препода, которыми тот щедро поливал водителей соседних машин.

…Просторный салон, скрип новых кожаных сидений, вечерние огни, гладкая, до предела изученная в своё время тротуарная плитка перед «Фараоном»… Тёплые июньские сумерки, липовый цвет тягучим медвяным сиропом вливается в лёгкие, музыка бренчит чуть слышно из приоткрытых окошек…

Только зайдёт он, на сей раз - через парадные двери. И, слегка прищурясь, кивнёт знакомому администратору. И будет знать, что там, на улице, пацаны, присвистывая, задыхаясь от восторга, любуются сквозь кованый забор его новой тачкой. Он медленно, нисколечко не спеша, пройдёт вдоль ряда столиков по серебристо - зелёной ковровой дорожке, и золотые львы с человеческими головами, расставленные рядами вдоль стен – Сашка говорил, они называются «сфинксы» - уставятся тупыми, ничего не выражающими глазами и пропустят вчерашнего оборванца дальше, в самую глубь зала, в святая святых.

Странные штуки творят с нами мечты: ослепляют, наводят туман. Поплывёт, задвоится перед глазами, сообщая мозгу лишь цвета: алый, белоснежный, золотой, и размываются они, и перемешиваются. Только запах – ясный, чёткий, ни с чем не сравнимый, остаётся единственным и понятным. Женька помнит этот запах, и голос – тоже. Ещё бы ему не помнить! Вселенная сожмётся до предела двух напряжённых тел, между которыми - шаг пустого пространства.

Без слов, одними взглядами: «Ты?!» И Женька, купаясь в бездонном океане изумления, которыми полны Её глаза, ответит…

- Жестянка е….ная, куда прёшь?! – возвращает его на землю визг, процентов на девяносто поросячий. Напокупали права, ворюги! Пид…сы!

Женька взглянул невольно на то, что препод назвал «жестянкой» и мысленно охнул. Не джип, конечно, но вполне себе ничего. «Мерс» последней модели. Видел Женька такой на фотке, в журнале. Краем глаза, пока сверкающий чёрный зверь, отражая размазанными полосами улицу в тонированных стёлах, не рванул вперёд, успел заметить московские номера и царапину на правой передней двери.

И тут же забыл: дела завертели…

После бензиновых паров кабины морозный воздух резал горло нещадно.

- Вахрушин, Дегтярёв, Бикбулатовы! Зачёт автоматом! Молодцы! – объявил, наконец, довольный препод, засовывая в карман увесистую пачку купюр.

Широкоскулые лица близнецов Бикбулатовых – Марата и Азата – расплылись в довольных улыбках. Серёга Дегтярёв – прыщавый и длинноносый верзила с вечными соплями, и оттого невероятно злой на весь белый свет, пробурчал под нос:

- А чё на пиво не дал, жмотина!? Вохра, ты чё молчал?

- Какое те пиво?! – осадил Женька и тихо шепнул в сторону: - Дубак!

- Ну, водяры тогда! – заржали в один голос близнецы.

На Вахрушина Дегтярёв не обижался: Женька его однажды выручил, когда действительно конфуз непоправимый у Серёги на занятиях случился. Вахрушину доверять можно: не человек - могила.

- Вы щас куда, пацаны? В общагу? – спросил Женька.

- Айда к нам! Мясо есть, шурпу сварим! – хором пригласили Бикбулатовы.

- Не… - пробормотал Женька, - Мне ещё кой-куда надо…

…Синие густые сумерки стремительно заливали улицы В-ска. Солнце, казалось, спешило покинуть стылый городишко, унося с собою за горизонт последние крохи призрачного, обманного зимнего тепла. Лишь размытые желтые огоньки в окнах не давали поверить в то, что на земле ещё где-то остались добро и домашний уют. И, хотя не ждало Женьку впереди ни то, ни другое, ему именно сегодня, как никогда, захотелось домой…

Плотно сбитая толпа вынесла Женьку из тесного автобусного нутра, больно приложила головой прямо о фонарный столб. Пацан даже выматериться не успел, как следует: с прикушенным языком не сильно разбежишься в красноречии упражняться. На подножке его предельно тесно прижало к толстой тётке. Огромная, со стразами, пуговица собачьей шубы впечаталась в лицо и едва не разрезала щеку. «Когда ж я права получу?!» - с тоской подумал Женька, ковыляя на полусогнутых в сторону рынка. Насима рыбу оставила ли? Не забыла? «О-ох, ё моё!»

Женьку сложило пополам посреди тротуара. Пришлось остановиться и со стоном схватиться за собственные коленки. Факт оставался фактом – они вдруг перестали сгибаться, словно в каждую ногу воткнули по металлическому штырю. Женька медленно разогнулся, жмурясь и глубоко вдыхая носом. Сейчас, сейчас всё пройдёт.… Вот сейчас.… Но ничего проходить и не думало.

Как бы теперь до рынка доковылять? Боль в коленях, словно в ответ на эту мысль стала уж совсем нестерпимой, будто между суставами песка насыпали. Нет, стекла толчёного! Пришлось остановиться, и колючий влажный воздух немедля полез под куртку, безжалостно забирая жалкие остатки тепла. Редкие прохожие, закутанные, с белыми бородами инея на лицах, молча, испуганно шарахались в сторону. «А ведь до дома-то сейчас ближе, чем до рынка или до сервиса» - пронеслось у пацана в голове, и в ту же секунду боль исчезла. Такого кайфа Женька за всю жизнь не ловил, кажется.

Однако стоило вперёд шагнуть – всё сначала повторилось. Какое-то смутное воспоминание промелькнуло в измученном сознании, и Женька машинально ухватился за него, ослеплённый, злой и подавленный неожиданными ощущениями.

«Если в следующий раз твои ноги откажутся куда-нибудь идти – не ходи! Значит, тебе это не надо!» - словно эхо, отдался внутри знакомый голос. «А мне – надо!» - мысленно завопил Женька, да не тут-то было: его толкала сила, сопротивляться которой не было ни смысла, ни желания. Мало того: едва стоило парню повернуть в сторону дома - тело послушно и легко, как новая иномарка, понеслось вперёд, ускоряясь с каждым шагом, переходя на бег, и Женька не в силах был приказать ему хотя бы на миг остановиться…

Стылый, затуманенный воздух обжигал щёки, лоб, уши: шапка слетела где-то на перекрёстке Мира и Гагарина, а до Женькиного дома – ещё три квартала бежать. Женька срезал углы, вилял по дворам, а в мозгу ни одна мыслишка не задерживалась. Только знал – быстрее надо. Быстрее! Ещё быстрее!

На светофоре, где проспект Ленина начинается, Женьку ослепило фарами, оглушило визгом тормозов: на красный попёр, сам того не замечая. Промелькнул чёрный лакированный бок, изуродованный царапиной, перед самой Женькиной физиономией. Видел где-то, но нет времени вспоминать, как и нет времени лишний раз вдохнуть. Только бежать вперёд, только бы не споткнуться!
Вот и арка знакомая, в которой когда-то кобелище чёрный, с королевской кликухой, прохожих подкарауливал. Женька влетел на полной скорости в темноту, пятки об асфальт отшибая: под арку снег никогда не попадал. Тормознул, схватился за правый бок. Взмок, теперь бы в тепло скорей, а то прихватит морозом, не хватало ещё… Что такое творится с ним сегодня? И как там Светка? Ну, если опять забыла поесть…

…Светка нынче что-то заспалась.

Бледное зимнее солнце, неторопливо, будто нехотя, заползало в комнату. Осветило для начала уголок спинки узкого диванчика, потом переползло на старенькое одеяло, прямо над Светкиными коленками, зажгло искорки в раме круглого зеркала, висящего над столом. Зеркало небольшое совсем, но Светка его ни на какое другое не променяет. Никогда. Потому что – Сашин подарок.

«Ну вот, опять на ночь не прикрыла!» - расстроилась девочка. Саше бы это ой как не понравилось! Он всегда предупреждает: на ночь надо обязательно зеркала в доме закрывать. «Мало ли что оттуда появится…» Женька при том выразительно глядел на друга и интенсивно крутил пальцем у виска. Однако вечерами сестре исправно повторял сашкин наказ.

Светке казалось, что именно в этом зеркале отражение иное, нежели в обычных зеркалах. Тут она казалась самой себе гораздо красивее, чем всегда. Взрослее, привлекательное, загадочнее. Вот и сейчас, первым делом, едва выскочив из-под одеяла, подбежала, отвела с лица запутанные золотистые пряди, улыбнулась уголками губ бледной, полусонной синеглазой девчонке в старой, полинявшей и порядком растянутой жёлтой маечке. Повертелась боком так и эдак, вспыхивая от смущения. Как будто за ночь там могло чего-то вырасти! «Селёдка сушёная!» - поддразнивал Женька…

- Две машины! Две машины можно было купить, б….! Ррразори-и-ила! Ишачил столько лет за хрен собачий! – послышалось с кухни.

- Димка, ты мужи-и-и-ик! Давай, наливай!

- А чиво орёшь, чиво орёшь?! Откудова я зна-а-а-ла?! Все продавали, и я продала! Говорили, совсем обесценятся! Откудова я…

- А меня чё не дождалась? Чё не дождалась, спрашиваю?

- Дык тебя нету и нету, и не знай, когда домой-то явишьси! Алка-а-а-аш! А мы без денег сидели, чё, не помнишь, что ль? Зарплату-то по полгооода не платииили! Жра-а-ать нечего!

Светка вжала голову в плечи привычным движением. Голоса отца, матери и соседа дяди Васи всё равно доносились до слуха, как бы плотно она ни закрывала дверь. Опять началась старая песня: про ваучеры, которые однажды мать продала за копейки, а папаша ей забыть не мог за столько лет. Ещё немножко, поняла Светка – и пойдёт мордобой. Следующий пункт сценария не замедлил явиться:

- Ты на меня не ори! А сам-то акции комбинатовские чиво прода-а-ал! Вон, Тамарка Павлова скока деньжищ огребла! Ку-ды торопи-и-илси!

- Ага, не продай попробуй! С Комбината вылетишь на х..!

- Всё равно вылетел, алкаш! Щас бы с акциями остался, деньги имел! Вон – Петька Козлов! Второй магазин открыл!

- Петька – ворю-у-уга! – загрохотал по столу отцовский кулак. Пока ещё - по столу.

- А ты – лучше, что ль? Алкаш! Тюремщик! Тока морды бить умеешь! Лучше б тоже ворюгой заделался, хоть пожрать бы чё было!

- Нинка, Нинка, погоди! Не заводи ты его! Давай, выпей с нами! Уж чего теперь! – слышно, как пытается примирить их сосед, - Не жили мы богато, так и начинать нечего!

Нинка головой лохматой покачала: уж она-то прекрасно помнила, как ушлый Васька в те тёмные, трудные для всех времена, когда зарплату на Комбинате не платили, собак, кошек приманивал на улице а потом шапки из них шил да супы варил. Везде устроится, сволочь хитрая.

Светка покрепче прижала к себе книжку, которую читала тайком, сидя в постели и завернувшись в одеяло. Конечно, время «Золушки» давно прошло. Теперь на обложке, обёрнутой от постороннего взгляда газетой, красовалась сплетённая в страстном объятии пара – черноволосый кудрявый юноша и девушка с неправдоподобно синими глазами и каскадом золотистых локонов. «Пламя страсти» - гласило название книги. Главное – не увидал бы Женька, а не то – насмешек не оберёшься…

Голоса за стеной то гудели однообразно, то повизгивали, то и дело хлопали двери. Строчки книги перед Светкиными глазами слали постепенно сливаться в полосы, голову тянуло на подушку. Незаметно она задремала, а потом и вовсе заснула.

Очнулась, когда на улице уже заметно потемнело. Голоса за стеною слышались уже другие. Надо выбираться, а то, считай, теперь в туалет до самого вечера не попадёшь: мать смоталась куда-то, от греха подальше, скорее всего, к тётке Наталье, а к отцу опять «друзья» привалили, лампочку в дыму еле видно.

Пока сидела в уборной, торопясь, дрожа от ужаса и отвращения, как бы кто не заметил, что она там, один, как показалось ей, наиболее трезвый из всех, голос требовал несколько раз: «Не по понятиям! Долги, Димка, отдавать надо! Счётчик-то тикает!» «Да нету у меня! Погоди, отдам!» - раздражённо орал отец. «Год жду, сроки вышли!» «Да нечем мне! Вон, гляди, как живу!» «А меня не е…, как тебе живётся! Нечем, говоришь?» Светка старалась не слушать эти крики: они били по ушам, словно внутри головы что-то взрывалось с треском.

…До двери оставался буквально один шаг. Ещё только один, и рыбкой – в дверь, и замком – щёлк, и всё – она в безопасности.

Один шаг – и можно расслабиться, включить маленькую настольную лампу в уголке, достать с холодного подоконника бутерброды с колбасой и сыром, которые Женька заботливо нарезал ей с утра, налить горячего чаю из термоса…
Можно снова уйти в другой мир, где в башне средневекового замка миледи Элоиза и рыцарь Эдвард замерли посреди продолжительного, подробнейшим образом расписанного в книге поцелуя, и, замирая, представлять на их месте себя и, конечно, Са…

Она даже тихонько замурлыкала себе под нос: «Ай, мэ мороза не боюся…»

Светка шагнула в предвечерние сумерки комнаты, мгновенно, на автомате, развернулась, чтобы закрыть дверь на замок, и тут же чьи-то большие, жесткие пальцы сжали её плечики, так, что едва кости не хрустнули.

- Эххее… - глухо, зловеще ухнуло за спиной.

В первый момент Светка одеревенела, потом открыла рот и с отчаянным криком рванулась вперёд…

…Казалось – от крика лопнет голова, рухнут стены, потолок свалится на голову. Ей казалось – этого не может быть никогда. Не сейчас. Не здесь. Не с ней. Она сразу узнала того мужика, который с отца долг требовал. Не по голосу - он молчал, только сипло, с присвистом, вдыхал и выдыхал воздух, пока тащил в угол, к диванчику. Запах его выдал. Вспомнила: он ведь раньше к ним заявлялся. Сидел допоздна, но ночевать, как другие отцовы приятели, не оставался. Раз столкнулась Светка с ним в коридорчике, и вот тогда-то навсегда запах врезался в память – кислая капуста с мокрой шерстью вперемешку, как и жёсткие руки, бесцеремонно гуляющие по рёбрам, будто по струнам: «Димкина пацанка, что ль? Чё худая-то какая, а? Как звать-то? Чё, Светка? Светка – конфетка! Гы-гы-гы!»

Она изворачивалась, как могла, колотила ногами, но что стоили эти несчастные, слабенькие трепыхания… Тело полетело на диван, лицом вниз, прямо в тёплую, родную мягкую подушку, но, едва успела она вдохнуть чуточку воздуха для следующей порции крика – жёсткая клешня надавила на затылок и припечатала намертво. Зашуршала ткань, вжикнула «молния», в полной темноте перед светкиными глазами закружились красные искорки…

…Квартиры в домах на Металлургической улице до сих пор считались одними из лучших в городе: высокие потолки, просторные кухни, изолированные комнаты, а слышимость – совсем не как в «хрущёвке», где один сосед в сортир пошёл, а другие – каждый пук слыхали. Хорошая звукоизоляция, грамотно строили.… Потому, даже жуткий, уши раздирающий вой, что донёсся в тот момент из сорок девятой квартиры, даже ближайшие соседи не слыхали: у кого-то, как обычно, гремел на полную мощность телевизор, кого-то вообще дома не было. Лишь тощая, облезлая шавка дяди Васи, не годная даже на шапку, звериным, первобытным слухом уловила неладное, и, насколько хватило старой собачьей глотки, ответила.

Внезапно Светка почувствовала, что резко ослабла хватка на шее, и снова можно было вдыхать воздух, спасительный воздух, а вместе с тем – способность к мысли и движению… Тьма перед глазами растворилась. Рука мучителя как-то судорожно вздрагивала. Душераздирающий крик, полный животного ужаса, повторился снова. И, наконец, тяжесть, давящая её, исчезла совсем.

Из-за холода Светка сегодня надела тёплую кофту, но не застегнула, и это спасло. Извернувшись змейкой, выдернула себя из рукавов, перевернулась на бок и скатилась на пол, между диваном и шкафом. В полутьме перед ней возникли недвижно стоящие ноги, со спущенными донизу штанами. На долю секунды, подняв вверх глаза, она увидела как огромный, полуголый мужик недвижно стоит и смотрит куда-то в стенку, а руки выставил перед собой, ладонями вперёд, так, словно оттолкнуть пытается нечто страшное. И орёт, так орёт, будто режут его живьём.

Светка, себя не помня, проползла под его ногами, вскочила, не оглядываясь, понеслась вперёд, через зал, на кухню. Врезалась прямо в табуретку, сшибла её, растянулась на полу, но перед тем, как на грех, в клеёнку вцепилась, что на столе лежала, рванула на себя. Светка думала, что уж все на свете маты слыхала в жизни своей, ан нет – далеко не все.… Потом, в страшных снах, спустя десятки лет, калейдоскопом мелькать будет перед ней перекошенная, багровая маска-лицо отца с абсолютно белыми глазами, осколки стекла, куски чёрствого хлеба, окурки, солёные огурцы, и запах – резкий, тошнотворный, проклятый запах водки, прозрачными ручейками растекающейся во все стороны.

Чудовища обычно бывают в сказках, как же без них-то?! Закрываешь книжку – и они остаются там, на пожелтевших страницах, тихие, молчаливые, далёкие и совершенно не опасные. В сказках…

Чудовище в линялых, растянутых трениках взревело, громадной ступнёй в задубевшем от пота и грязи носке подкинуло вверх худенькое тельце. В груди у Светки гулко ухнуло. И ещё раз, и ещё.… Потом, наполовину оглохшую, ослепшую совсем оторвали от пола от пола жёсткие, крепкие тиски. Голос, странный и страшный, непонятно тянул звуки: « ЮУ-у-у-у-у! уууКА-а-а-а!» Тело бесформенной тряпкой проплыло в воздухе, шмякнулось на что-то мягкое… Боль, грохот железа, ледяная тьма…

Марина сегодня с утра чувствовала себя неважно.

- Хоть что-нибудь съешь! – с тоскою произнесла она, наблюдая, как Сашка, не глядя, барабанит по клавишам всеми пальцами одновременно. Спать ей хотелось больше обычного, и она радовалась, что удалось взять отгул. Аппетитные куриные котлетки шкворчали на сковороде. Сашка лишь досадливо отмахнулся, не отрываясь от компьютера. Совсем заработался. Отец ведь достаточно присылает каждый месяц, так ведь нет. Упрямец такой… лучше бы к выпускным экзаменам готовился!

Марина вздохнула и подошла к плите. Внезапно её охватил приступ острого, непереносимого голода, и так закружилась голова, что она не утерпела и схватила непрожаренную котлету первой подвернувшейся, грязной вилкой.

Нет, определённо, надо лечь и отдохнуть! Так бы она и сделала, но едва устроилась поудобнее, противно затрещал телефон.

- Саш, подойди! Звонят! – крикнула Марина из спальни, как ей самой показалось, довольно слабым голосом, привстав на постели. До телефона, в общем-то, недалеко, только вот ноги не слушаются, и так клонится голова к подушке, будто к ней гиря привязана. Наушники, наверно, опять нацепил, не слышит.

Сашкины руки не хотели прикасаться к телефону, но пришлось взять: будет ведь и дальше названивать, чучело гламурное…

- Да! - сказал Сашка.

- Эээ… ммм… Доброе утро! Пожалуйста, не бросай трубку! – неожиданно осмелел полувопросительный – полуизвиняющийся голос, знакомо растягивая гласные.

- День! – лениво поправил Сашка.

- Да! – облегчённо засмеялся невидимый собеседник, очевидно, ожидавший более резкий приём, - Да, да, конечно! День! Ты меня узнал, Александр? Выпросил твой номер у бабушки, подумал, что лучше будет, если сначала позвоню и…

- Короче можно?

- Если короче… ммм.… У меня к тебе предложение! Деловое!

- Кто там, Саш? Кто звонит? – крикнула Марина, обеспокоенная резкими интонациями сына. Ох, давно бы надо определитель поставить!

- Исключительно деловое! – заторопился Марк, опасаясь, что Сашка прервет разговор совсем, - Причём не только к тебе! Не отвечай сразу «нет»! У меня новый проект, и, если бы ты согласился выслушать…

Возникла пауза, и Сашка ясно увидел, как модельер, с закушенной от напряжения нижней губой, зажмурился, будто ожидая удара в лицо.

- Этот проект… для меня и Любы?

- Специально для вас! – радостно выдохнул Марк, - Ты практически читаешь мои мысли! Не торопись отказываться, я объясню! Идея потрясающая…

- Поднимайтесь! Обсудим.

В трубке послышался грохот. Сашка фыркнул от смеха.

- Как ты узнал, где я?! Сквозь стены видишь? – испуганно завопил Черников.

- Ваша машина во дворе стоит!

В прихожей взгляд Марка, прежде всего, метнулся поверх сашкиных глаз, для чего пришлось голову откинуть слегка: Казанова был выше ростом. Секунда – и модельер облегченно выдохнул:

- Александр! О, господи! Я так боялся.… Я тебя умоляю, не трогай волосы! Оставь, как есть!

Сашка хмыкнул и привычным движением убрал со лба порядком отросшие бесформенные пряди:

- Хорошо, не буду! Проходите!

Марк, опередив его, влетел в комнату, на ходу разматывая длиннющий чёрный шарф:

- Ну и холод! Нет, на самом деле, кошмааар! Как здесь жить? Такое впечатление, что в этой стране всё проморожено насквозь: и дома, и души! Как ты считаешь? Меня просто колошматит всего, не могу согреться!

- Была бы душа, тепло – найдётся! – ответил Колдун.

- Вот как? – поразился Марк, внимательно приглядываясь к нему, - Хочешь сказать, душа есть не у каждого?

- Вы правы!

- Интерееесно! А как ты это определяешь?

- Определяю!

- А у меня? У меня душа есть? – не отставал модельер, - Ну, скажи!

- Есть, – совершенно серьёзно ответил Сашка…

- Модельный бизнес? – нахмурилась Марина, смущённая и недовольная тем, что Сашка, не предупредив её, пригласил в гости московскую знаменитость. Человек, правда, приятный, но что общего у него может быть с её сыном – непонятно, - Так неожиданно! Марк, но ведь, как я понимаю, этому учатся специально?

- О! – широко улыбнулся Черников, - Вашему сыну учиться не нужно, в нём всё заложено от природы, и я теперь вижу, что по материнской линии! – игриво добавил он. Если бы Марине не было сейчас так плохо, комплимент бы её повеселил,

- Вы не представляете, какая проблема найти юношей-моделей! Даже в Москве! Тем более – такой редкий типаж! Отчего бы молодому человеку не испытать себя? Вы абсолютно ничего не теряете! Родители Любы согласились! Контракт можем подписать хоть завтра! Если б Вы знали, какие перспективы.… С такими данными…

Тут он испуганно замер, старательно отводя глаза от объекта своего обожания. Сердце отчаянно трепыхалось. Вот сейчас пошлют далеко и надолго…

- Саш, ты, действительно, хочешь? – повернулась Марина, внимательно и недоверчиво глядя на непроницаемое лицо сына.

- Да! – бесстрастно подтвердил Сашка, - Попробую! Почему бы нет?

Марк так и подпрыгнул на стуле:

- Вот копии контакта, читайте внимательно! Если необходима консультация юриста…

- Я согласен на Ваши условия! – прервал его Сашка, даже не заглянув в бумаги, - Когда будем подписывать?

- Завтра в двенадцать устроит? Да? Я заеду за вами, не беспокойтесь!

- И всё-таки – почему? – пытливо спросила Марина, едва за Марком захлопнулась дверь. Сашка мысленно видел, как тот прыгает через три ступеньки, не веря своему счастью, и красно - золотистые вспышки – да-да, те самые! - рваным плащом летят за ним вслед, перемешиваясь с волнами умопомрачительно свежего парфюма. Лучше б под ноги глядел – на площадке кошки нагадили.

- Деньги! – пожал плечами Сашка.

- Только деньги, сынок? А ты ничего от меня не скрываешь?

Сашка похолодел. Неужели у его собственной мамы есть такие способности, какие ему и не снились? Или просто все матери - от природы проницательные?

- Ну, и попробовать себя хочу в чём-то новом! В смысле, преодолеть комплексы… Боязнь камеры, сцены, и всё такое.… Это же временно.

- Кто такая Люба? – Марина, не в силах сдержаться, впервые нарушила собственное неписаное правило: не лезть в личную жизнь ребёнка.

«А-а, вот что!» - у Сашки гора с плеч упала. Он, как можно убедительнее, разыграл нормальное подростковое раздражение:

- Да какая разница, мам? Ну, она в нашем классе учится… Мы с ней раньше за одной партой сидели.

- Она тебе нравится! – не спросила, а утвердительно сказала мать, - Причём очень нравится, иначе бы ты не согласился!

Сашка в ответ так и взвился:

- Да, блин, кому какое дело?! Нравится – не нравится! Это моя жизнь, ясно?!

- Угу,… Мог бы и повежливей с матерью разговаривать! – голос у Марины вдруг задрожал, и комната, и Сашкино разозлённое лицо расплылись перед глазами.

Холодная вода немного привела её в чувство, но голова всё так же продолжала кружиться.

Борисыч нервно ёрзал на стуле. Завтра утром ему нужно было уезжать во Владивосток. Сашка холодно и презрительно окинул взглядом вечно отглаженные стрелки на брюках, блестящую лысину, с годами раздающуюся вширь, короткие волосатые пальцы. Эх, мама, мама…

В квартире напрочь застрял аромат черниковского одеколона. Марк такими искрами сыпал, такие планы грандиозные в уме нагородил… Ничего. Сашка тоже планы построил. Только чужие мысли для Колдуна - не особый секрет, а вот какая роль отведена Черникову – тот и не подозревает. Теперь Любка никуда не денется! На коротком поводке, под полным контролем зашагает, куда Казанова прикажет. То есть – подальше от Женьки…


- Может, постучишь, а, Саш? – Борисыч вскинул глаза к часам, - Сколько можно?

- Марина, у тебя всё нормально? – Сашка постучал негромко, потом сильнее, потом – совсем уж бесцеремонно заколотил кулаками в дверь ванной. Там, за дверью, не лилась вода, вообще не слышалось ни единого шороха. Сердце перевернулось в груди и замерло, - Мам, открой! - закричал он отчаянно. В собственной квартире нельзя «смотреть» сквозь стенки - столько лет себя дрессировал. Теперь бы – обратно, а не выходит ни черта!

- Сейчас, сейчас! – у Борисыча тряслись руки, - Марина, Мариночка! Ты меня слышишь?

- Не надо, сама открою! – еле слышно донеслось из-за двери ванной.

Сашка, чувствуя, как подгибаются ноги, сполз по стенке и сел прямо на пол. Борисыч, едва дверь чуточку приоткрылась, кинулся навстречу жене:

- Марина! Марина! Ты как?

Он подхватил её на руки:
- «Скорую» вызови! Саш!
- Не надо «скорую»! – отбивалась Марина, - Просто голова закружилась немножко, в сон потянуло, и всё! Саш, принеси тонометр, пожалуйста! Наверно, давление упало. Напугала я вас, мальчики?

Сашка, с перекошенным ртом, бледный, как стенка, впился глазами в глаза матери, как будто там, как на озёрном дне, лежало нечто, что он тщетно пытался разглядеть, - Может, вы меня простите, если я вам кое-что скажу…

- Мариночка, ты отдыхай, хорошая моя, отдыхай, не напрягайся! – бормотал безостановочно Борисыч, поглаживая её по руке, - Надо всё-таки было вызвать врача!

- Не надо, Миш, никаких врачей! Завтра выйду на работу! Ну, подумаешь, маленький обморок! Всего-то!

- Шутишь ещё! А если бы ударилась обо что-нибудь? А если бы инфаркт?!

- Нет, Миша, не инфаркт! – Марина прищурилась почти игриво, и, не выдержав долго хранить серьёзность, рассмеялась, - Ты сам не догадываешься?

У Сашки из горла вырвался странный звук: то ли хрип, то ли рыдание. Глаза его ещё больше расширились.

- В общем, мальчики вы мои любимые, сядьте, где стояли, а то падать придётся! У нас с тобой, Миш…

- НЕТ! Нет! Нет!

Сашка смотрел на мать так, как будто только на его глазах она совершила ужасное, святотатственное действо, непростительное ни на небе, ни на земле. Парень повернулся и стремглав кинулся прочь из комнаты, зажимая рот руками, чтобы не вырвались слова ещё более страшные, чем те, что он только что произнёс…

- Миша! Миша, я ничего не понимаю! – всхлипывала то и дело Марина, пока Борисыч, желая угодить, метался то чай заваривать на кухню, то в окно выглядывал: где там шатается блудный сынок. Сашкина тень неподвижно застыла у карагача вблизи подъезда, и с места не двигалась.

- Мариш, пройдёт! Вот увидишь! Всё пройдёт! Он просто от неожиданности!

- Я никогда подумать не могла, что Сашка мой такой… жестокий! Ты видел, какое лицо у него было, Миша?! Нет, ты видел?! Звер-ско –е! Он меня не-на-ви-дит! За что?

- Мариночка, ты только не волнуйся, ладно? Не надо! Успокойся! Тебе нельзя!

- Господи, да не мельтеши ты перед глазами, Миша! Сил моих нет! Ну что он, там? Он же замерзнет! Приведи его домой, что ты стоишь?!

- Нет! Не пойду! – отрезал Борисыч, - Он практически взрослый мужик, а ты постоянно с ним, как с маленьким! Надоест – сам вернётся!

- Ненавидит! – в ужасе прошептала Марина, чувствуя, как ледяная волна страха поднимается изнутри, и мир начинает терять яркие краски, - Господи, ну почему!? Он ведь никогда таким не был!

«Почему?» – думал Сашка, тупо разглядывая причудливую ажурную тень от ветвей карагача на снегу. Вечно скрытые под завесой смога в-ские звёзды остались где-то, на неведомой, недостижимой высоте, невидимые, безгласные. Впрочем – что они подсказали бы? Безысходность настолько очевидно светилась во всём окружающем пространстве, что не было нужды подымать глаза к небесным светилам. Сашка сжал зубы так сильно, что показалось – крошиться начнут. Если б он вовремя понял, что происходит – давно бы Борисыча след простыл на горизонте их жизни. Этого не должно было случиться, не должно! Каким же чудовищем, наверно, выглядит он в маминых глазах! И она ему никогда не поверит!

«Стоп, а почему: «не должно»? С чего я взял? Откуда во мне такие мысли? Ведь ничего ужасного не произошло.… Наоборот!»

Душа маятником качалась от полного отчаяния к радостной надежде. «Я ведь могу ошибаться? Да, могу. Только в одном случае.… Карим предупреждал. Кровь! Вот ответ! Только этим можно объяснить слепоту и глухоту собственную. Самое трудное для него, почти невозможное - «видеть» людей одной с ним крови… «Всевышний, только бы я ошибся! Сделай так, чтобы я ошибся!»

Привычно кольнуло: приближался кто-то знакомый. Ох, ну и полыхает от него! Женька, конечно! Только видеть его сейчас – мука смертная. Даже он не поймёт. А что, если… Может быть, взять и рассказать? Просто, прямо, назвать вещи своими именами?

Женька меж тем приближался к дому, и вот уже вдалеке заскрипели торопливые шаги, а потом из тёмной арки возник хорошо знакомый высокий силуэт.

- Санька! Чё яйца морозишь?! Звенят, небось? – это вместо приветствия.

- Да вот, покурить захотелось, а потом вспомнил, что не курю! – криво улыбнулся Колдун, - Откуда такой озадаченный? Что случилось?

- Да чё-то… - Женька держал правую руку согнутой в локте и прижимая к боку. По лицу его то и дело пробегала тень боли, - Чё-то не то творится, брат! Айда в подъезд - примёрзнем!

Женька вкратце поведал о прожитом дне. И постоянно так: от Сашки ведь не скроешь, когда он чего-то вызнать захочет. В операА ему самая дорога, блин...

- Весь день - непруха! – завершил рассказ Вахрушин, - Домой тянет, и всё! Ты к Светке не заходил?

- Нет! – покачал головой Сашка, - Мы с ней не виделись сегодня. Ладно, давай сейчас Свету бери, и ко мне! Я тебе кое-что важное рассказать хочу.

- Смородину откроем, ага? Ништяк!

На третьем этаже Вахрушин загремел ключами, а Сашка, похолодев от того, что ему придётся сейчас сделать, еле поднимал одеревеневшие ноги. «Если я никому не расскажу – меня просто разорвёт на части!»

- Прости! Я сволочь и эгоист! Эгоистичный подонок! – Сашка старался не смотреть «туда», в то место, что стало его самым первым пристанищем на земле, и где сейчас нечто родное и всё равно - чужое, неустанно развиваясь, продолжало временной отсчёт. Прямой или обратный?

Сашка усилием воли стёр последние мысли. Он не имеет права допускать их.

Мама снова плакала, только уже счастливыми слезами, прижимая сына к груди. Ну вот, всё и уладилось!

- Я просто… Я не знаю, что сказать! Я тебя так люблю, мам!

- Я тебя тоже люблю, сынок, и ты не думай, что теперь буду меньше любить!

- Ничего, ничего такого я не думаю! – улыбнулся Сашка, - Что я, маленький, что ли?! Сейчас Женька со Светиком придут – варенье откроем, отпразднуем!









Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 6
© 13.06.2019 Елена Илорина
Свидетельство о публикации: izba-2019-2574859

Рубрика произведения: Проза -> Роман










1