Земляки


Земляки
 

Земляки

Моим погибшим дедам посвящаю…

Они не знали друг друга, хотя более тридцати лет прожили в соседних деревеньках далёкой Сибири. Да и то: сколько их по земле русской – Михайловок, Покровок, Преображенок…
Объединила война. Одна беда сплотила в то общее, что связывает людей таких разных и не очень, спокойных и рассудительных, взрывных и отходчивых, землепашцев и сталеваров. Свела в одно целое, имя которому – фронт. Война, трудная, изматывающая и душевно, и физически, работа…


I

Метрах в тридцати зеленел берёзовый колок: совсем, как дома. Дома… С тех пор, как Матвей в крещенский мороз сорок третьего уехал из дома на санях к железнодорожной станции, прошло всего полгода. Не верилось… Казалось, прошли долгие годы разлуки с ребятишками, Настей, мамой, четырьмя сёстрами, братом. Как сквозь туманную дымку видел в люльке своего младшенького Сашу, Веру и среднего - Васю. Жили на крутом берегу речки, бедно, как многие. И берёзовый колок неподалёку, щемяще похожий на тот, у которого они под непрерывным огнём немцев недавно на скорую руку рыли траншеи.
Клонило в сон… Под ослепительно белым солнцем Смоленщины непреодолимая усталость взяла своё, и Матвей, сидя на корточках, задремал. Но и в тяжёлом забытьи чувствовал спиной, как от разрывов снарядов сотрясается стенка окопа. Бой у деревеньки с чудным названием Надежда шёл уже четвёртые сутки. Восьмая рота ценой больших потерь с трудом отбила у фрицев лишь несколько сот метров земли. Земли исконно русской, недалеко от Ельни. Да и до Москвы рукой подать… Какого лешего сюда пришли гитлеровцы? Мало всё им? Ничего… Накормим досыта… Примет она и вас…
На границе сна и яви вспомнилось, как, отслужив в кавалерии «действительную», женился в тридцать четвёртом на своей, хуторской девчонке Насте. До отправки на фронт работал на почте, ездил за корреспонденцией в соседний район. С собой часто брал большого рыжего Джека, и они всегда привозили домой подстреленных уток. Да, он любил поохотиться, с ружьём - с детства. С Джеком было спокойнее: здоровенный пёс способен потягаться и с волком. Со второй – Черней, гладкошёрстной гончей ходил на тетеревов, зайцев. Тоже – умница. Как они там без него? А родные? Письма приходили нечасто, не успевали, наверное, за ним по фронтовым дорогам.

Пошёл пятый месяц, как Матвей после обучения в запасном полку стал гвардейцем. Гвардии красноармеец! Звучит… Если точнее, то так: восьмая рота 3-го батальона 67 гвардейского стрелкового полка 22-й гвардейской стрелковой дивизии 19-го гвардейского Сибирского корпуса 10-й гвардейской армии! Во как! Гвардейцы мы…

Четвёртые сутки их батальон штурмует эту высоту «233,3», чтоб её… А что делать? Ведь она прикрывает обе дороги, по которым только и может пройти техника: танки, машины, пушки. Пехота - та везде пройдёт. А не пройдёт, так на пузе проползёт, в конце-то концов, а вот техника по заболоченной низиночке у речки «Демина» – ну никак! Вот и бросают отцы-командиры бойцов в атаку. Мочи нет, как устали все! Вымотались настолько, что многие отключаются, где и как придётся. В голове – тяжесть, перед глазами пелена какая-то, мысли тяжёлые, как валуны, неповоротливые. Да, война…- тяжёлая работа…на износ.

Открыл глаза от толчка в плечо: сержант будил бойцов, крича что-то не слышимое за грохотом разрывов. А... Кажется, скоро атака, ужеи артподготовка началась, пушки вновь стали лупить по высотке, где основательно - как в свою землю, гады, закопались фашисты. Значит, минут через пятнадцать снова в бой! Опять! Да когда ж это кончится! Не скоро, видать… Вернусь ли домой? Э-х…

II.

Очнулся от боли в груди. Закашлялся, сплюнул кровью. В небольшой комнатушке раненых человек двадцать, набились, как селёдка в бочке.
И как она хоть выглядит, селёдка эта… Дома, в озере за селом, ловится лишь карась. Но зато какой! Вкуснющий! Там, в тылу, остались и Вера, его жена, и пятилетний Петя и совсем ещё крохотная Катька. И старшая, Аня, хоть и неродная, но всё равно – своя. Не видел их уже почти семь месяцев, с того самого памятного двадцать пятого июня, четвёртого дня войны. Войны, казавшейся издалека совсем не страшной, да и недолгой: разве маленькая Германия сладит с нашей страной?!! Ведь «броня крепка и танки наши быстры…!» Ан, оказалось, ВСЯ так называемая "европа" воюет вместе с гитлеровской, одурманенной геббельсами всякими немчурой: вона финны с испанцами и итальянцами-макаронниками желали бы взять измором Ленинград, румыны - падки до Одессы... Да ВСЯ «европа» работает ПОД немцами и НА них - по принципу – «и нам кусочек России!», либо - «чур, только нас не трогайте, а уж мы вас оближем!»… Да что там «европа»! – наши же,- так называемые союзнички – американцы – и те, продавая нам за золото так необходимые в растерзанной фашистами стране товары, одновременно снабжали и гитлеровскую армию, поставляли ей топливо и вооружение, убивающее солдат Красной Армии.Но тогда, в сорок первом, мы и о двурушничестве сша, конечно, ещё не знали...

И вот в свои сорок два года он, Семён, лежит в этом пропахшем гноем и кровью госпитале (где он хоть? «Красный Кут» какой-то - под Саратовом), весь израненный. Чёрт бы побрал этого «люфтваффе»…

Бои изматывали не только немцев. А ещё хуже - отступать. Шли и день, и ночь, и в зной, и в непогоду: по застывающей мешанине из снега и грязи. Пехота… «Царица полей», говорят. И они стреляли, огрызаясь огнём, и в них стреляли, бомбили, разметая в стороны от дорог. Шли и организованно, частями, и неразберихой родов войск и подразделений, когда не знаешь не только кто рядом, но и где фронт, а где тыл. Шли и беженцы, и солдаты, шли молча и матерясь. Шли…
Шёл и Семён. Семён Алексеевич, как, уважая его уже зрелый возраст, называли его во взводе. Хотя, что там возраст… Он его никогда не чувствовал. Женился поздно, в тридцать пять, по любви, на Вере, вдове с ребёнком. Жили в основном охотой, рыбалкой, к осени – клюквой из ряма близ села. Да картошка ещё, конечно, как без неё? На войну пошёл добровольцем. Бить врага, гнать его, постылого, подальше от родных. И тут вот - самого ранили…
Бомбили на переправе. Вражеские самолёты с жутким, выворачивающим душу воем, заходили от солнца один за другим, рожая и рожая из своего чёрного чрева кажущиеся издалека маленькими капли смерти. В памяти ещё остался вздыбленный лёд. И всё поглотила тьма…
Очнулся уже в госпитале. Хотелось жить. Ведь и в сорок жить хочется тоже, и даже сильнее, чем в восемнадцать, когда ещё не успел осознать всей прелести её, жизни этой. Сколько их, таких, осталось лежать вдоль бесконечных дорог этих семи месяцев… Жить… Да и жил ли он вообще? Жил! Нет, почему это – «жил»?!! Он ещё жив, ещё живёт! Ранения тяжёлые: осколки чужого металла и в груди, и в ногах. Да и контузило, наверное, в голове гудит беспрестанно. Подняться бы хоть немного и – домой! Врачиха вчера так и сказала:
- «Домой! Отвоевался…»
Давно не было писем. Интересно, забрали на фронт брата? Жив ли? Тяжёлые, неповоротливые мысли, смутные образы постепенно отдалялись и отдалялись. Незаметно уснул…


III.

Матвей осторожно высунулся из траншеи: высота была недалеко, метрах в трёхстах, вся опутана колючкой, на верхушке – несколько железобетонных дзотов, их колпаки хорошо видны отсюда. Видит око, да зуб… И ещё мины вокруг. Но сейчас задача пока проще: занять лишь переднюю траншею фрицев, что у подножия высоты.
Сейчас начнётся… Ага, вот комроты привстал, схватился за бруствер, готовясь выпрыгнуть. На лице – отчаянная решимость ныряющего в прорубь. Ну, вот и всё… «Уррра-а-а! За Родину!» И – мат…! Боятся фрицы нашего мата. Ну…! Матвей вместе со всеми выпрыгнул из траншеи и, тяжело переставляя казавшиеся чугунными от усталости ноги и подняв наперевес винтовку, побежал. Грохот, крики, стоны – всё слилось в тягучую реку неправдоподобности происходящего: убивать и умирать, убивать и умирать… Споткнувшись, упал. Подняв голову, понял, что запнулся о ногу сержанта. Вокруг беспорядочно лежали бойцы, скатка шинели давила грудь, каска съехала набок. Крупнокалиберный пулемёт дзота вбивал в воздух и землю горячие струи свинца. Захлебнулась атака. Сейчас опять пошлют кого-нибудь вперёд с гранатами. Кого на этот раз? Скорее бы уж…

Смеркалось… Неспешно подтекал августовский вечер, темнота всё больше сгущалась в терпко пахнущем полынью воздухе. Хотелось пить, но ещё больше не хотелось вставать. Хотелось лежать вот так вот и лежать… Сказывалась усталость. Всё-таки не семнадцать лет, а тридцать три. «Отец», как называли его в учебном полку пацаны, попавшие в армию прямо от школьной доски.

- «Матвей! Матвей!» – послышался сзади голос ротного - «Вперёд! Да шинель, шинель оставь!»

Что ж… Вот и мой черёд… Матвей, взяв из рук сержанта две гранаты, сунул их под ремень сзади и пополз по земле своих предков (его дед Иван вроде бы был родом откуда-то отсюда, «из России») навстречу вечному. Полз, то и дело замирая, если фонтаны взбитой пулями земли вздымались уж очень близко. Ещё метров двадцать… Ещё немного - и попаду в «мёртвую», непростреливаемую зону.
Землю из-под Матвея рвануло и ею же присыпало сверху. В ушах зазвенело, зафанфарило, подкатила тошнота, удушливый запах взрывчатки перехватил дыхание. С трудом разлепил засыпанные землёй веки: рядом, совсем рядом курилась тротиловой вонью воронка от разрыва. Левая рука у плеча тупо, толчками, ныла, грязная гимнастёрка набухала горячей кровью. «Осколком»,- подумалось, будто про кого-то другого - «Изойду кровью, жгут бы сейчас…». Матвей как-то боком, щадя руку, сполз в воронку, расстегнул ремень, полежал, ожидая прекращения «метеликов» в глазах. Превозмогая боль, кое-как сделал петлю, просунул в неё руку, почти под мышкой стянул - что есть силы. Вот… Гранаты, две… Ага…
С опаской выглянул: до немецкой траншеи было рукой подать. Ну вот, надо бросать. Ничего, правая в порядке…ничего… Выдернув зубами чеку, бросил гранату, тут же, чуть замешкавшись - вторую, уткнулся лицом в пропахшую тротилом землю. Послышались разрывы. Ага-а-а… Затих пулемёт, не слышно! Затих, вражина! Попа-аал…

- «Ура-а-аа!!!» - крик сзади накатил на Матвея и ушёл вперёд, а он всё лежал и лежал, не в силах шевельнуться, в висках стучали молоточки-молотки-кувалды. Потом, кое-как выбравшись из так кстати подвернувшегося спасительного укрытия, прополз оставшиеся до немецкой траншеи метры, скатился в неё, уткнувшись во что-то мягкое, почти уже не различимое в темноте. А-а-а… Пулемётчик, гнида… Сколько наших «положил», урод… Отстрелялся, рапортует теперь с того света своему фюреру!
А мне, похоже, надо бы в медсанбат … И попить. Устал, как собака: как Джек его когда-то, который, набегавшись за подводой, всё же километров через тридцать запрыгивал и ехал, развалившись рядом на сене.

Откуда-то вынырнувший сбоку санитар перевязал Матвея, невнятно бормоча себе под нос:
- «Повезло, повезло, повезло мужику. Немного бы левее…»
Матвей ему:
- «О чём ты там, чудило?», а тот – также невнятно:
- «Опирайся на меня, и топаем в свою траншею. К утру в медсанбате будешь».


IV.

Пот заливал глаза, губы пересохли. Трава-то, трава какая! Нынче с сеном будем! Остановился, опёрся о литовку, поднял голову. Солнце как припекает!
Семён открыл глаза: приснилось, надо же. А губы сушит. И мокрый, как мышь. Знобило. Медсестра, совсем ещё девчонка, в белом, с тесёмками сзади халате, положила на лоб мокрое полотенце. Немного полегчало.
В детстве отец брал с собой на покос, и Сёмка рядом с ним важно сгребал подсохшую духмяную траву. И мама, красивая, статная, самая лучшая на всём белом свете мама весело подбадривала:
- «Работничек! Кормилец ты наш…»
Где всё? Ушло,- не вернёшь… Ничего не вернуть… Ничего…

Вошли врачи. В халатах поверх гимнастёрок. В палате стихло. Короткие фразы, понимающие многозначительные взгляды. Непривычно всё. В их селе медички никогда не было, лишь соседская бабка зубную боль «заговаривает».
Подошли и к нему:
- «Как? Живой?»
Заговорили на латыни, промелькнуло:
- «Пневмония. Сульфамид…»
Вдруг всё вокруг завертелось, опрокинувшись на Семёна сверху, гася сознание…


V.

Из забытья вырвал голос санитара:
- «Вставай! Подводы ждут!»
Наскоро сжевав кусок хлеба, хлебнул из фляжки воды. У входа в блиндаж столкнулся с взводным:
- «В медсанбат? Давай, давай! Возвращайся, к медали тебя представил! Какой? «За отвагу!» - медаль. Бывай, солдат…»

На двух телегах разместились впятером, причём двое лежали в бинтах, как куклы. Оружие старшина забрал ещё вечером. Матвей забрался сзади и, свесив ноги, ехал, раздумывая о том, куда повезут. В Ельню, наверное… Ехали долго. Нещадно трясло, каждая колдобина отзывалась пульсирующей болью в руке. Рассвело…

Внезапно обтянутая гимнастёркой спина возницы вспухла красными пятнами, и он завалился набок. Одновременно послышались выстрелы.
- «Т-твою ж дивизию…» Метрах в пятидесяти, в перелеске замелькали пятнистые фигуры. Фашисты! Заметив подводы, фрицы залегли. Попадали в траву и раненые – кто как мог. Матвей успел схватить винтовку убитого возницы.

У головы оглушительно стрекотали кузнечики, по шляпке подосиновика куда-то спешил муравей. Дела-а-а… У каждого свои.
Как же теперь? Ведь нас всего пятеро, да и то двое остались лежать на телегах, куда им… Треск «шмайсеров» казался безобидным, будто кто-то неподалёку ломал сухие ветки. Вот только тонкий посвист пуль над головой всё же напоминал о бренности всего земного. И спрятаться негде: луг, трава…
Стараясь не шуметь, превозмогая боль, Матвей передёрнул затвор. Какая травушка-то уродилась: высокая, сочная! Ну ничего не видно в ней… Один остался, что ли, а? Один-одинёшенек. Даже кузнечики притихли. А ведь вроде где-то сбоку должен быть лес? Матвей, волоча раненой рукой винтовку, боком-боком пополз и почти как-то сразу упёрся в берёзу. Привстал, выглядывая из-за дерева: вот они! Немцы шли молча…


Семён плыл. Волны упруго-прохладными прикосновениями успокаивали, качали и качали, где-то там,- далеко-далеко, смыкаясь с барашками облаков… Ему было хорошо и не хотелось возвращаться в мир боли.


Прямо на Матвея. Да их с десяток, мразей! Где же свои-то, а? Неужели их всех…?
Кружилась голова. Прислонившись лбом к шершавой коре берёзоньки, на мгновение сомкнул веки и отчётливо, с тоской понял: «Не уйти… Прощайте, родные… Прощайте… Вот значит, оно как… Вот и медаль «За отвагу»…
Когда до вражеских фигур в отвратительно «мышастого» цвета мундирах осталось шагов тридцать, Матвей поднял ствол и решительно потянул спусковой крючок.


Семён вдруг увидел себя распластанным на кровати. Рот приоткрыт, пальцы ещё сжимают край землисто-зелёного одеяла. Сожаления не было. Лишь облегчение и свобода…


Матвей почувствовал несколько сильных толчков в грудь и упал навзничь. Время остановилось и потекло вспять. Он умирал, рождался и умирал вновь. Потом душа устремилась ввысь и растворилась в вечности…

2018





Рейтинг работы: 5
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 10
© 09.06.2019 Николай Любимов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2572757

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


Александр Погорелов       12.06.2019   09:35:48
Отзыв:   положительный
Оченъ хороший рассказ получился Ничего переделывать не надо.
Николай Любимов       12.06.2019   17:27:07

Привет, Саша! Хорошо, ТАК и сделаю...)

С Днём России тебя!!!
Я тебе СТОЛЬКО сегодня всего написал... Прочитай, можешь не отвечать...не трать время... Я и так ЗНАЮ, что ты хотел бы сказать в ответ...
Я тебя очень хорошо ОЩУЩАЮ...как доброго товарища...)
До "встречи" в "избушке"!
Коля
Александр Погорелов       13.06.2019   10:21:42

Спасибо,Николай! Только освободился от делов насущных.Пару часов перекур.Сейчас поброжу по инету,почитаю твои послания.
Екатерина Олен       11.06.2019   12:11:42
Отзыв:   положительный
ПОНРАВИЛОСЬ, КОЛЯ.

Николай Любимов       11.06.2019   13:56:13

Да когда же ты успела...? Вот человечек...)))
На самом деле - я вижу, что рассказ больше похож на документальный, а переделывать... "рука не поднимается"...(








1