Школа в Тимашеве


Школа в Тимашеве


В ШКОЛУ

Окончив университет, Ольга вернулась в родной город и пошла сначала в райком комсомола встать на учет, оттуда - в РОНО, районный отдел народного образования. Там посмотрели ее диплом, направление на работу в Черниковск и сказали:
- Вам вакансию? Есть у нас одна вакансия – нужен учитель в Тимашевскую школу. Знаете Тимашево?
- Нет.  
- Как же так? Вы же наша, местная, из соцгорода… Как же вы не знаете Тимашево?
- Да, местная, но Тимашева не знаю, впервые слышу.
- Тогда съездите, посмотрите… Там есть вакансия. Других вакансий нет. Съездите, посмотрите, - еще раз сказала полная женщина в строгом синем костюме. Сказала как-то не очень уверенно. И добавила: - Там было село, стал поселок, а теперь вошел в черту города. Школа новая, только что построили, очень хорошая, учителей нет. Ездить придется далеко. На седьмом автобусе. Знаете такой?
- Нет.
Оля молчит, она не может рассказывать, что пока училась в школе, ей запрещалось близко подходить к автобусу: под его колесами погиб ее дядя. Зато после школы она оказалась в Москве, с метро, троллейбусами и прочим транспортом.

- Что это вы ничего не знаете? Где учились, в какой школе? А-а, это рядом с домом. Понятно. Все-таки съездите, посмотрите. Там от остановки до школы еще идти надо… недалеко, два-три километра. Другой дороги нет. А очень нужен учитель по английскому и немецкому языку для пятого класса. Сможете?
- Смогу.
- Прекрасно! Вот и договорились! Очень хорошо! Вы ведь комсомолка! Кроме вас – кто еще туда поедет! Да и детей у вас еще нет. Тоже плюс. Не пугайтесь: школу сразу найдете, она на горе, как мост перейдете – так на горе и школа.

Дома

Дома мать вскричала:
- Как это - других вакансий нет! Какое Тимашево! Они что – сдурели! Тебя - из Москвы в Тимашево?! Нет вакансий! Да в нашей школе есть, и в других наверно тоже… Как я тебя одну туда отправила! Где была моя голова! Я и подумать не могла о такой наглости с их стороны! Я сейчас им покажу…
Но Оля ее остановила:
- Мама, я уже подписала…

Мать сникла. Она опустила низко голову и обреченно проговорила:
- Столько лет учиться и как учиться, так учиться! Окончить МГУ – и в Тимашево? Господи, за что?
Она ушла в альков в большой комнате, где стояла их кровать, и легла. Она не выходила до прихода отца с работы. Потом они на кухне долго о чем-то говорили. Оля поставила долгоиграющую пластинку и ничего не слышала, кроме своей любимой Первой симфонии Чайковского «Зимние грезы». Она ничего не боялась.

Потом отец вошел в комнату (Оля сняла иголку с пластинки) и дрожащим (впервые в жизни) голосом сказал ей:
- Это ничего, что в Тимашево. Ты же неопытная, ты не умеешь преподавать, тебе наскучит это… В большой школе ты опозоришься, а в Тимашеве все сойдет с рук… Поездишь, ничего, наберешься опыта, сама все оценишь…
И он скорее опять ушел на кухню. У родителей был траур по жизни дочери и их необъяснимым ожиданиям.

Дело в том, что отец запрограммировал жизнь дочери с детства - на МГУ. А дальше… он не думал…дальше всё должно было случиться само собой – с его дочерью, которая знала никаких отметок, кроме пятёрок, ни в школе, ни в вузе… И вдруг – деревенская учительница… Это ведь пожизненная каторга.

Ольга была очень худая и малосильная, видимо, потому, что недоедала в детстве, хотя и выросла в зажиточной семье, - она отказывалась от пищи, не любила есть и долго была физически незрелой. Когда Оля приехала домой на летние каникулы после 3 курса, Венера устраивала свадьбу. Оля с мамой возвращались со свадьбы Венеры тихой теплой ночью по пустой улице, и мама сказала:
- Я не собираюсь гулять с тобой по вечерам, как Галина с дочкой из 14 квартиры. У тебя должен быть ребенок, а для этого нужен муж. Без мужа домой из Москвы не возвращайся – на порог не пущу. Можно уже оторваться от книжек, хватит глаза ломать. И так уже очки начитала. В книжках нет жизни. Жизнь совсем другая, чем о ней пишут. У тебя хорошая фигура, хорошее лицо, а очки можно и снимать иногда – пусть глаза отдохнут. Не может быть, что ты никому не нравишься, просто ты этого не замечаешь. А ты присмотрись. Здесь ты после университета пойдешь в школу, а там женихов нет. Там мужчин нет. А сейчас ты в Москве, где много молодежи. Там и выбор. Твоему отцу нужен твой диплом, а мне – твоя личная жизнь. У тебя должна быть своя семья.

Мать сказала всё это жестко. Она заранее ломала сопротивление и возражения дочери. Это требование заставило Олю включить в свою жизненную программу мысль о замужестве. Она сразу вспомнила, как подруги в общежитии только и говорят о том, как остаться в Москве, мечтают выйти замуж за иностранца, в крайнем случае – за москвича и получить прописку. Оле всегда казались смешными эти рассуждения. И вот теперь ей самой надо задуматься… Пока только над частью программы: жених.

Тимашево

Действительно – школа стоит на горе. Ее видно издалека. Оля приближается к ней сначала на городском автобусе, недолго, потом выходит и идет на Бирский тракт, до Тимашева никакого рейсового транспорта нет. Она голосует. Идут только грузовики. Наконец кто-то останавливается, и она лезет на высокую подножку.
- Мне до Тимашева.
Обычно шофер спрашивает:
- А что тебе там надо?
Она поясняет: учительница. Протягивает рубль. (Проезд в автобусе 5 копеек). Почти никто не берет. С одним и тем же рублем она ездит несколько месяцев, пока кто-нибудь все же угрюмо скажет: положи сюда. И она заводит новый рубль.

Шофер останавливается, она выпрыгивает (никакой остановки нет, как нет и никакого транспорта) и спускается к реке по крутому склону. Через реку Шугуровку нет моста. Лежит бревно. Одно. Толстое и круглое. Идти, балансируя руками, трудно, так как в руке сумка с книгами и тетрадями. Ни разу не падала. Потом длинный подъем по пологой горе. Наверху поселок, недавно присоединенный к городу. В нем живут работники химзавода.

Школа новенькая, что называется – с иголочки. Стоит она в центре поселка, блестит чистыми стеклами, сверкает. Справа от нее – полукругом заводы, нефтеперерабатывающие и химические. Слева - тоже почти полукругом – соцгород. Дома отсюда кажутся сплошной массой, только две восьмиэтажки – местные небоскребы – приподнимаются над общим уровнем. Полюбовавшись, Оля идет в школу. Переплеты в окнах узкие – много стекла, значит, много света в классах. Даже двери застекленные, только матовым стеклом. Оля приоткрыла дверь – пол блестел, сиял желтизной. Видно, никто еще не рискнул по нему пройти, и она не решается.

Во дворе стояли несколько учительниц. Оказалось, они ждали директора. Ждали уже час. Из пристройки то и дело выбегала женщина с ведром грязной воды и возвращалась со свежей водой. Оле пояснили, что здесь живет директор, он из района откуда-то, здесь его семья, и уборщица убирает там, он женат четвертый раз, и на этот раз у него совсем молоденькая жена и очень маленький ребенок. Жена так боится народа, что никогда не выходит во двор.
- Как это – четвертый раз? – удивляется Оля.
- Золото купит четыре жены – отвечает ей одна учительница (она будет преподавать русский язык).
- Но мы же не мусульмане.
- Мы нет, а он – да. И к тому же участник войны. Ему прощают, видимо, раз даже в город перевели.
- А почему уборщица бегает с ведрами?
- Потому что в здании школы нет водопровода, она носит воду от колонки.
- А как же заниматься – без воды?
Вместо ответа на крыльце показался невысокий мужчина с узкими плечами и весь какой-то худенький, но с большой головой и ярко-красным лицом. Он легко сбежал по ступенькам и подошел к учительницам.
- Где будем сидеть? – спросил он. – В школу пока нельзя.
- А поздороваться забыли? – спросила Елена Шарифовна, учительница первого класса. – Надо бы сначала поздороваться.
- А я забыл, да? – дурашливо заговорил директор, захохотал и шлепнул себя по бокам. – Здравствуйте! Здравствуйте, – клоунски запричитал он. – Приглашаю всех в старую школу.

Старая школа оказалась большим одноэтажным деревенским домом. Внутри – одна комната. Кажется, это называется: однокомплектная школа. В ней стоят парты, на стене доска и карта.

Оля села недалеко от карты. Она всегда внимательно смотрит на карту, если где-то видит ее. На ней она сразу находит Москву – там она училась. Там сейчас Тая. Потом – свой город, здесь она сама сейчас. Затем – Чимкент, там Галя. А в Вятке будет работать Света, сейчас она у мамы в Краснодаре.
Лето после университета Оля с мужем провела в Гаграх из-за ее постоянных ангин и насморка, и вот там, в бане, они неожиданно увидели большую карту, и ходили только в ту баню – ради карты.

Учительницы расселись, а директор пришел только через полчаса и объявил, что они будут красить парты. Почему-то их привезли некрашеными. Обернувшись к Оле, он сказал:
- Вам другое задание: написать на ватмане номера классов и названия: учительская, директор.
Оля согласилась, потому что Олег хорошо чертит.

Дорога назад все время под гору. Оля бежала вниз без остановки. Внизу перед бревном затормозила, огляделась. День чудный, краски такие мягкие: и зелень трав, голубизна неба и реки, и сероватая даль – всё было и разноцветно и едино.

Она пошла через реку, балансируя руками. Потом долго ждала попутный грузовик, потом - автобус. Дома мама сказала:
- В маленькой школе не страшно начинать. Там некому контролировать. В то же время там может быть всякое…

Школа и правда оказалась маленькой. Снаружи большая, трехэтажная, а внутри – совсем немного классных помещений, да и сотрудников всего пятнадцать, включая директора и завхоза с бухгалтером. Но учительниц начальных классов, жительниц поселка, и эта школа пугала, она казалась им чересчур большой. Зоя Григорьевна говорила:
- В старой школе мы как? Отзанимались четыре часа – и на вылет. Другие на смену, другой класс приходит – ведь помещение одно. А теперь придется и дополнительные вести, и кружки, и в каникулы работать…

Когда Оля принесла и отдала директору написанные Олегом таблички, он вскрикнул:
- Почему только сейчас?
- Что?
- Почему только сейчас явились? Я когда дал задание?
- Так я его и выполняла.
- Надо было ежедневно приезжать и докладывать, сколько сделано.
- На дорогу в один конец уходит больше часа. А уроков сейчас нет.
- Ничего не знаю! – кричал он в запале руководства.
И тут же огорошил: надо выявить у школьников всех классов с пятого по восьмой, кто какие языки учил раньше, и всем им преподавать тот язык, который он раньше учил.

Интересно – как это сделать. Значит, с каждым вести индивидуальные занятие.
- Вы меня еще поучите! Поучите! Молоды еще! Сам знаю! Купите программы по всем классам, выучите всё и учите детей. А для полной ставки будете еще в восьмом вести русский язык и литературу и классное руководство. Работа ответственная – класс выпускной.

Если Оля будет вести индивидуальные занятия с учениками, ей никаких добавок для ставки не понадобится. Но ясно, что индивидуальные уроки – ее фантазия. Оля решила: как-нибудь разберемся с учительницей немецкого, которая живет в этом поселке. И разобрались: она поведет немецкий с шестого по восьмой, а Оля в пятом одновременно два языка, как в однокомплектной школе.

Когда, нагруженная такой странной информацией, Оля брела по школьному двору к воротам, ее кто-то окликнул:
- Дэвушка, а дэвушка…
Оглянувшись, она увидела паренька в измазанной белилами телогрейке. Он догонял ее и с заискивающей улыбкой спрашивал:
- Твоя здесь будет работать? Приняли работать? Ощень карашо… ощень карашо…Кто? Учительница? – вдруг воскликнул он удивленно.
Оля смотрела на него, и вдруг ей стало смешно, и она начала вместе с ним смеяться. Хорошо так хорошо.

Сельская школа

Покрашенные и высохшие парты надо было переносить в школу. Собрали учеников, носили и учительницы. Из мужчин – только директор и завуч. Директор, конечно, не носил, а завуч, высокий, худой, с интеллигентным, как бы изможденным лицом, носил самые тяжелые – для старших классов. О нем Оле шепнули: это Хабиб Муратович… талантливый физик… сидел…за слово… срок был большой, досрочно освободили. Очень хороший учитель, но в городе не разрешали работать в школе, а сюда все же взяли – нет учителей.

Сначала занесли легкие парты для начальных классов, а когда пошли более тяжелые – все чаще стали задевать ступеньки лестницы, все чаще спотыкались. И вот сели отдохнуть. Сели за те парты, что еще стояли во дворе, у порога.
- А что вы у нас будете делать? – спросила высокая худенькая девочка.
- Зойка, ты что! – смущенно одернула ее невысокая полненькая девочка.
- А что, я только хочу спросить, что будете преподавать, - ответила Зоя.
- В восьмом классе – русский язык и литературу и немецкий язык.
- Ой! – в два голоса сказали девочки, – у нас, - продолжила Зоя, - в Степановке была учительница по немецкому. Мы ее так доводили – она заплачет и уйдет, а мы радуемся – урока нет. Каждый урок доводили.
- Почему же вы так делали? – удивилась Оля.
- Просто так.
- Значит, языка не знаете?
Девочки потупились.
- А зачем нам немецкий?
- А директор там был, – вступил в беседу мальчик в очках, - историк. Всегда пьяный. Придет, начнет рассказывать о войне – и заплачет.
- А когда он был не пьяный? - спросила Зоя. – он ишо… ето…
- Девочки! – воскликнула Оля, - нельзя так говорить: ишо, ето. Это неправильное произношение. Надо: еще, это.
- Так ето уж тут такая поговорка, ето, ишо… и не то и не так говорят, вы ишо услышите всё ето, - сказал подошедший мальчик.
- Но вы уже не маленькие, вы уже образованные люди! Вы уже семь лет проучились! – с пафосом сказала Оля. – Вас сейчас долго учат. Раньше, до революции, окончивший четыре класса считался – и был – полностью грамотным человеком, он мог стать волостным писарем и получать хорошую зарплату. И вы уже в состоянии учить других.
- Не, ишо не в состоянии. Тогда другие учителя были. Вот если вы научите - тогда будем.  
-  А вы хотите научиться?
- А как же! – воскликнули все в один голос. – Мы же теперь в городу живем!
- В городе! В городе! – настойчиво поучала Оля.
- Пока ишо нет. Вот как вы нас научите – то получится город и из нас. А пока нет.

- А химия у нас будет? – спросил подошедший мальчик.
- Ты любишь химию? – спросила Оля.
- Да… не то, что люблю, но знать ее надо. Вокруг химические заводы, а в Степановке учитель химии учил только одно – аш два о. Формула воды. Седьмой класс одну воду учил весь год. Уж вся школа знала это аш-два-о. А наша Дунька поступала в городскую школу, только и могла сказать по химии: аш-два-о. Так ее опять в седьмой класс посадили.
- Да, и по алгебре… учительница тоже вечно… придет с опозданием, скажет: ой, мне опять некогда, займитесь самостоятельной работой. И убежит. Или сразу скажет: мне сегодня в город надо – и уедет. А потом приговаривает: отстаем, надо догонять, догонять…а непонятно, догоняем, нет ли. У нас в этой школе одни двойки будут.
- Почему?- с тоской спросила Оля.
- Мы ведь ничего не знаем.

Первое сентября

Встать утром было легко. Никто не удерживал, не напевал:
- Не уходи, побудь со мною…
Оля отвечала:
- Не уезжай! Не улетай!
Он пел:
- Я заберу тебя с собою!
Она же всё своё:
- Не забывай! Не забывай!
За завтраком никто не пичкает овсянкой. Мама наливает какао – сытно, питательно. Мама ужасается, вздыхает и утешает себя и дочку: в Тимашеве все сойдет с рук, там можно там работать, как захочешь - еще интереснее.

Никто не идет провожать до остановки. Олег уехал. Он ищет нефть. Она важнее золота, дороже всего, потому что единственная, кажется, в нашей стране конвертируемая валюта. Ее можно продать. Черное золото. Оно важнее желтого золота, которым нельзя отопиться и проехаться в автомобиле. Из нефти много чего можно сделать. Вот только найти бы еще и еще.

Раннее утро. На остановке только двое мужчин. Вдруг один заметил какую-то женщину:
- Куда это она в такую рань? О! Уже назад идет! С цветами! В честь чего!
И вдруг в два голоса:
- Сегодня же первое сентября!
День был дождливым. С самого утра вроде было ничего, а к девяти, когда назначен сбор у школы, вовсю заморосил серенький, проникающий и понижающий тонус дождичек, и сразу праздник начал меркнуть, начиная с цветов в руках первоклассников. Они стояли такие хорошенькие – девочки в промокших белых фартучках, все с прилизанными дождем волосами. Ребята постарше делали вид, что дождь им нипочем. Они не поднимали воротнички пиджачков и курточек и старались не втягивать голову в плечи.

Несмотря на дождь, директор приказал начать запускать детей в школу только ровно в девять и ни минутой раньше, и только строго по алфавиту. Елена Шарифовна, молоденькая и потому наверно строгая, маленькая, очень хорошенькая, несмотря на старческие круглые очки, стояла в дверях и с трудом сдерживала напор детей, выкрикивая: Алексеев! Андреев! Названные быстро юркали в дверь на зависть тем, кто оставался мокнуть.
- Ты кто? Пашков? Иди стой! Пойдешь, когда выкликну.
И Пашков пошел под дождь.

Оля провела свой класс через черный ход и без всякого алфавита, сказала: бегом! Переступив порог, ребята задержались, снимая мокрую обувь и надевая тапочки, и побежали по коридору в поисках пустой комнаты. Тут вошел мужчина с девочкой и спросил Олю:
- Где ваша учительница?
Услышав ответ, помедлил, словно что-то соображая, и сказал:
- Вы будете учить мою дочь Ларису.
Это была двадцать четвертая ученица и шестнадцатая девочка в выпускном классе.

Оказалось, комнату им не отвели. Вообще на дверях не было тех вывесок, которые рисовал Олег. Оля продиктовала:
- Занимаем тот класс, который пустой.
А ведь накануне на педсовете Оля спросила директора, какие классы за кем закреплены, кто где разместится. Спросила о расписании, о входе в школу в случае дождя, каким делать первый урок. Директор ответил:
- Всё потом, потом. Всё выяснится на местах!

Выяснилось, что ничего не готово. Восьмиклассники нашли пустой класс, Оля велела закрыть дверь на ножку стула. Он был единственный – для учителя. Но она постоит. Дверь в класс рвали не раз, но ножка выдержала. Наконец всё стихло.
Оля назвала себя, потом - по имени и фамилии каждого ученика. Журнала не было. Читала по листочку. Первый урок решила посвятить понятию Искусство.

- Литература – не простой предмет. Это и наука и не совсем наука, потому что слишком тесна связана с искусством. Собственно наука о литературе – это литературоведение. Но мы с вами его не будем изучать, не пугайтесь. Наше дело – познакомиться с литературой. Это книги: повести, рассказы, романы, стихи. И частушки тоже.

Упоминанием о частушках она хотела оживить намертво замершую свою аудиторию. Но не помогло. Тогда она процитировала частушки, сочиненные Маяковским в издевательство над этим жанром:

Нам не нужен барабан,
Мы на пузе подыграм.
Пузо лопнет – наплевать,
Под рубахой не видать.

Никто не улыбнулся и не шевельнулся. На Олю смотрели напряженно, сосредоточенно, не понимающе. Стена.
Оля перешла к серьезной теме.
- Что такое искусство? Только на русском языке понятно: это очень сложное явление, так как в корне этого слова – искус, кус, искушение, то есть соблазн. Соблазн – чем? Это большая проблема. Я думаю: искусство опасно силою воздействия. Важно, чтобы воздействие было правильным. Обратимся к музыке. Марш зовет в поход. Вальс настраивает на мягкий лад и может расслабить человека в ненужный момент. А хоровая песня сближает, делает друзьями. Но какие слова звучат в этой песне?

Она читала стихи, старалась показать, какая красивая речь у человека, владеющего запасом стихотворных примеров, а в памяти всплыл эпизод из «Обломова» Гончарова, когда барин воспитывает слугу, а тот мучительно-старательно слушает и не знает, доживет ли до конца беседы.

Но тут звонок. О! здесь есть звонок - всё-таки что-то есть в этой школе.

Она не была уверена, что ребята поняли хоть что-то, но вот одна девочка подошла и тихо спросила, будет ли в школе литературный кружок. А другая положила на край стола маленький букетик невзрачных цветов и убежала. Старшеклассники стесняются приносить цветы.

Пятый урок был объявлен директором как классный час. Оля не знала, как его провести – с незнакомыми детьми, и решила просто знакомиться. Сначала рассказала о себе. Пусть они не боятся ее. Она рассказала: училась в соцгороде, потом в Москве, муж геолог, сейчас с партией, то есть в походе, в разведке, дома мама и папа.
- Что я умею? Меня учили, как вас учить. Умею читать и писать. Не умею плавать – да, иногда это важно, на геолога учиться не возьмут, если не умеешь плавать – вот так! Не умею рисовать, но играю на пианино. Если бы в школе было пианино, я бы могла вас научить. Немного рисую – могу показать, как делать рисунок. Зато моя сестра, двоюродная, Венера, умеет всё: прясть, ткать, вязать, кроить и шить, вышивать… Это всё должна уметь девушка.
- Можно ее к нам на уроки домоводства? – спросила Зоя.
- Поговорю с директором.
- Ой! – вскрикнули ребята дружно.
Они уже поняли его характер, подумала Оля. А вдруг удастся!
- А теперь о вас.

И она не по списку на листочке, а по партам стала спрашивать: кто – кто. Все оказались жителями
поселка. У всех родители на заводах. Все хотят хорошо окончить школу и дальше учиться в городе, где придется, куда удастся поступить.

В учительской учительницы начальных классов делились впечатлениями от учащихся. Елена Шарафутдиновна говорит о своем первом классе.
- Урок уже идет, дверь приоткрывается, женская рука вталкивает девочку, и дверь закрывается. Я иду к ребенку, беру за руку, нахожу ей место, спрашиваю, как зовут. Молчит. Как маму зовут? Молчит. Решила – поговорю после урока. На перемене все убежали в коридор, я иду к этой девочке со своим вопросом: как тебя зовут? Молчит. Как мама тебя зовет? «Иди сюда»!» А маму как зовут? Молчит. Когда папа приходит с работы, он ведь к маме обращается? Как он ее называет? Что он ей говорит? - «Жрать давай!» Вот такие имена у моей ученицы и ее матери. До фамилии не дошли. Придется узнавать ногами – идти в семью.

Серега учится говорить

Оле вспомнилось и очень захотелось рассказать, как они с Олегом этом летом ездили в его родовую деревню под Рыбинском. Он так не хотел, а она не понимала. Она настаивала, и он махнул рукой. По дороге она забыла о его нежелании и не вспоминала до вечера того дня, когда они приехали. А вечером… Вечером их принимали в доме его тетки Нины, сестры матери. Всего в деревне семь домов, в половине живут прямые родственники, в другой – дальние.

Молодых принимали в каждом доме по очереди. И вот с работы вернулся муж тетки Нины и при виде гостей заговорил… Но что он говорил, Оля не поняла, напряженно всматривалась в его лицо, пока осознала: он несет жуткое сквернословие… Немыслимое, связное, как единое целое… Ее охватил ужас, она затряслась, зарыдала и выбежала из дома. Олег выбежал за ней и все твердил: я же тебя просил, я тебе говорил, что не надо сюда, ты не вынесешь… Он это с войны, говорят, как вернулся – вот так начал разговаривать.
- Какая война! Когда это было! Всё давно прошло! За что он так нас ругает?
- Он не ругает. Он так разговаривает.
- Как? И что-то можно понять?
- Тетка понимает. Да и понимать нечего – корми да и всё. Он напьется и уснет. А о войне – знаешь, она не пройдет, пока живы мы – те, кто хоть как-то помнит ее. Мы с тобой – тоже дети войны. Мы дети, а он ее солдат.

Первый рабочий день так утомил, Оля так устала, что не могла начать рассказывать, а перед мысленным взором в миг промелькнула другая картина, как она шла с восьмилетним Серегой мимо его школы. Оля остановилась, чтобы рассмотреть – дом с единственной комнатой – здесь учились все четыре класса одновременно с одной учительницей. На ступеньках школы сидели три мальчика и курили. Вот мимо прошла женщина с тазом белья. Никто не шевельнулся, чтобы дать ей дорогу. Она все же поднималась по короткой лестнице, выбирая место, куда поставить ногу.

Оля смотрела на нее с удивлением и с ужасом. Она перевела взгляд на Серегу, и он понял, шепнул ей: это наша учительница, она живет при школе.
Тут подошел мужчина с папиросой во рту и, зажав ее в углу рта, начал говорить… Оля уже знала, какие слова он скажет, и неожиданно для себя крикнула:
- Не сметь! Здесь дети!
Серега подскочил к мужчине и выдернул из его рта папиросу. Серега сказал:
- И не кури! Здесь дети! Это мы! – он ткнул себе в грудь и указал на сидевших на ступеньках. Те сидели как ни в чем не бывало. Мужчина растерянно моргал глазами, молчал, а Оля скорее за руку увела Серегу.

Сели за стол, а Сереги нет. Только начали есть, он явился, встал на пороге и, топнув ногой, закричал, видимо, по привычке:
- Жрать давай! Хату спалю!
Его мать привычно крикнула:
- Все готово!
За столом Оля спрашивает:
- В каком классе учишься?
- Во второй перешел.
Можно учиться в Арефине-граде. Но там надо жить, каждый день не находишься.

Оля спрашивает Серегу:
- Пойдем в лес?
Он кивнул.
Лес покорил. Ели – великаны. Деревья – шатры. Оля, не наклоняясь, проходит под нижние ветви. Там можно быть в любой дождь. Серега подтверждает ее догадку:
- Зимой здесь можно отдыхать, под деревом снега нет.
Он ищет грибы, а она смотрит вверх.
- Оля, грибы на ветвях не растут, - осторожно учит он ее. - Они на земле, под кустами, под травой. Смотри, сколько я уже нашел.
Она не нашла ни одного. На обратном пути рассуждает вслух:
- Сейчас грибы аккуратно переберем, тщательно очистим, старательно перемоем, обжарим. Получится вкусная, аппетитная жареха. Все будут кушать и благодарить нас за такой превосходный ужин.
Серега слушает и молчит. Она спрашивает:
- Ты все мои слова понял?
Кивает.
- Можешь повторить?
Молчит.

На другой день и позже Оля говорит при Сереге много и красиво. Он – ни звука. За день до отъезда тетушка сварила такой борщ! А пирог! Все ели в полном молчании, занятые пищей. Серега быстрее всех справился, встал и торжественно произнес:
- Мама! Благодарю тебя за прекрасный обед, вкусный борщ и аппетитный пирог!
Его мать стояла у печи с чугунком, полным воды. Она повернулась при первом слове сына с таким потрясенным выражением лица, как если бы заговорил немой. Он не успел сказать всю заготовленную речь, как у нее выпал из рук чугунок, и вода разлилась… Серега не понял, в чем дело, испугался, что крепко провинился этими непривычными слова, выбежал из-за стола и, протянув руку во всю длину в сторону Оли, закричал изо всех сил:
- Это не я, это она виновата, это она меня научила так говорить!
Мать плакала и причитала:
- А я уж думала, никогда не услышу от тебя слов человеческих…
Серега махнул рукой и выбежал из дома.

Уезжали на попутном грузовике. Оля забиралась в кабину, когда Серега выбежал и резко, с отчаянной силой закричал:
- Оля! Не уезжай! Учи нас! Кто же нас будет учить! Не уезжай!
Она спрыгнула на землю и сказала, что не может остаться, у нее распределение, есть направление в другой город. Он еще громче закричал, как будто она могла не услышать:
- Не уезжай! Ты же обещала еще не скоро... А с нами кто будет? Я некоторые буквы не понимаю! Пошто ты не научила?
- Пошто… - хотела сказать она шутливо в ответ, но сказала правильно: - Почему ты не сказал о буквах?
- Я не знал, что ты так скоро уедешь.
Шофер заторопил. Оля села в кабину. Машина пошла. Серега бежал вслед и кричал:
- Не уезжай!
Этот крик она не забудет никогда. А что было делать…

Серега не владел словом: неделя. Оля сказала, что пробудет в деревне неделю - он не понял, сколько это. Он окончил первый класс и не владел русскими словами, кроме нескольких: жрать! Быстро! Хату спалю! Первое он заявлял матери, а второе и третье – бабушке, живущей в другом доме. Бабушка словно всерьез воспринимала эти угрозы и сразу начинала уговаривать внучка повременить, не запаливать, она уже несет ему хлебушек и даже, может, пряничек, если найдется.

Оля сказала мальчику, что так говорить нельзя. Он удивился: почему? Все так говорят. Потом осторожно спросил: а как надо? Она ответила: скажи: я, кажется, проголодался, нет ли чего покушать, а когда поешь, скажи: как вкусно! Спасибо! Я поел с таким аппетитом! Теперь у меня и силы прибавилось, не надо ли чего сделать по хозяйству.

После каждого угощения в очередном доме Оля специально выбирала синонимы для похвалы хозяйке. Серега от нее не отходил ни на шаг. Не повторял. Молчал. Слушал невозмутимо. Не переспрашивал. Не удивлялся.

А в это первое сентября учительницы начальных классов делились букетами с учителями старших классов. Оле дали два больших букета – к ее маленькому. Пошли к дороге. Шли под дождем, который стал проливным, мокрые, в грязной обуви, неся перед собой букеты. В автобусе их приветствовали: учителя! С ними разговаривали, их расспрашивали. Один парень, глядя на Олю, воскликнул:
- Молодая учительница провела свой урок!
- Не урок, а пять уроков! – громко в тон ему ответила Оля.
Парень всю дорогу стоял рядом и шутил, а Оля так устала, что больше не могла улыбаться. В мыслях у нее было одно: у Олега тоже дождь? Такой же затяжной?

Дома мама встретила ее напряженным, испытующим взглядом: как первый день: как доехала? И быстро – на кухню, поставила на стол тарелку с дымящимся борщом. Оля втянула душистый, почти дурманящий сытостью запах, ела медленно, а мама сказала:
- Над тарелкой не засни. Ты всегда пьянеешь от еды.
И правда, Оля доела борщ и поняла, как ее сморило. Она смогла только сделать два шага до дивана и свалилась. Мать накрыла ее шалью.

Журналы

- Зачем вы берете эти журналы: «Вопросы литературы», «Новый мир»? Неужели они вам понадобятся в школе? – спрашивает Олю библиотекарь.
Оля не отвечает. Когда она дома читает эти журналы, она забывает, что ее ученики говорят «ишо» и «ето», что она ездит на работу в резиновых сапогах и на днях упала при подъеме в гору и разорвала юбку. Учительницы дали ей булавки, она заколола ими рваный край, перевернула юбку набок и закрыла этот бок шалью старенькой учительницы – пусть будет такая мода. Не вести уроки нельзя. Когда она читает журналы, ей кажется, что она готовится к семинару, и не помнит, как директор вдруг озаботился первым сочинением ее восьмиклассников и начал допрашивать:
- Вы готовы… к этому… как его… ну, о герое войны… о полковнике… странном таком… его все знают, но он без фамилии. Конечно, причем фамилия, если его и так все знают… полковник Игорь…мне сказали, что первое сочинение в восьмом классе о полковнике Игоре. Вот. Хочу знать, как вы готовы.

Оля старательно вслушивалась в каждое его слово, как в ребус. Вдруг ее осенила ужасная догадка: Боже мой! Да неужели он это о князе Игоре? Она робко начинает:
- Вы это не о «Слове о полку Игореве»?
- Да, конечно!
В ее глазах такой ужас, что директор начинает ее утешать:
- Да не пугайтесь вы так! Все когда-то начинали… Даже побледнела…

Он ушел, а она не знала, как успокоиться. Ведь должен же он был где-то учиться. Без диплома ему бы не дали работу в школе. Непонятно.
Дома, просматривая материалы в журналах, она ищет знакомые фамилии. И кажется, вот-вот опять услышит улыбчивый голос Олега:
- Что сказал очередной корифей, какой вклад внес в нашу науку?
Олег не считает наукой литературоведение, которое, по его мнению, складывается из того, кто что сказал и написал, то есть сводится к пересказу разных точек зрения. Оля не спорит с ним. Ей нравится читать и слышать разные мнения, сопоставлять их и выстраивать свое видение. Правда, его знает только Олег. И он считает, что ее мнение не хуже, а даже интереснее других, чьи имена постоянно присутствуют в прессе. И это естественно – ведь он ее любит.

Уроки

Учеников много, учителей мало. Ольга Сергеевна ведет русский язык и литературу в восьмом выпускном и немецкий и английский в пятом, а также заменяет всех больных, поэтому зарплата всегда не 80 р. (оклад), а 105 и 120 р. Работать легко и интересно. Дети слушают, особенно они любят уроки иностранных языков. Дело в том, что она в одном классе вынуждена преподавать и немецкий, и английский. Что делать? В начале урока она делит класс: немцы – на левый ряд, англичане - на правый. Дети рады – для них это начало игры. Учит их по принципу устного обучения Пальмера: на действии. Встала – глагол встать. На обоих языках. В сущности, все учат два языка. Дети встают и произносят глагол, идут – глагол, садятся – глагол, руку подняли – глагол и существительное и так далее. Все очень довольны. Им кажется – они играют.

А начинает урок с русского: здравствуйте! Потом здоровается по-татарски и по-башкирски. Все в восторге! Выученные слова дети говорят дома постоянно и требуют от родителей, чтобы те тоже говорили эти слова. Матери в восхищении. В магазине поселка (единственном) при появлении Ольги Сергеевны все улыбаются (по-хорошему) и говорят:
- Уж не знаем, на каком языке вас приветствовать, мы теперь много слов знаем. Сами учились, тоже язык изучали и ничего не помним, а сейчас все знаем: как гостя принять, как его уважить: заходи, садись, открой дверь, закрой окно, кушай, можно ли это, можно ли то и многое еще…
И все веселятся.
А потом Оля стоит на Бирском тракте и ловит себя на таком ощущении: сейчас она физически на большой дороге в ожидании грузовика, умом - с учениками, перебирает проблемы одного или другого, а душой с Олегом, хотя не знает, в какой он тайге или тундре. Как это так получается? Что за создание – человек, если он способен на такое мгновенное разделение самого себя? Или это не разделение, а соединение? Всё в себе…

В театре

Как только во Дворце культуры появилась афиша: «Евгений Онегин», Оля сразу решила повести своих восьмиклассников в театр. Труппа оперного театра приезжала во Дворец редко. Как не воспользоваться! Она пригласила всех желающих, но высказала опасение: как они пойдут через реку, на что ребята ответили, что ездят же в город, ничего особенного.

Сбор назначен на полдвенадцатого – за полчаса до начала спектакля, но дети приехали к девяти часам! От нетерпения. Стояли у Дворца. Потом в сочинении все дружно первым пунктом написали: ожидание классной руководительницы.

Оля купила программки для всех, но мальчики отказались брать: на что? Что с ними делать? И вот все во Дворце – в театре, ставят оперу «Евгений Онегин», любимый Олин спектакль.

В зале мальчики кинулись к оркестру. Что это такое? Еле удалось усадить их на места, как и свет погас. Засветились желтоватые огоньки – мальчики тут же сорвались с места – опять к оркестру: что там будет сейчас? Не там ли главное действие? Оля никак не могла предположить такого. Как она не провела заранее инструктаж! Знала же, что они никогда не были ни в каком театре. В итоге мальчикам больше всего понравилась сцена дуэли. В антракте Лопатин и Худабердин договариваются: сейчас я - Онегин, ты - Ленский. Сходимся! Потом поменяемся.

Одна девочка в антракте расчувствованно говорит Оле:
-Так хочется скорее узнать, с кем останется Татьяна.
Другая:
- Так хочется, чтобы она осталась с Онегиным!
Оля – на них:
- Вы же уверяли, что дочитали роман до конца!
Остальные уже молчат. В напряжении слушали весь спектакль. Вышли на площадь перед Дворцом, они не хотят расходиться. Кто-то говорит Оле:
- Мы решили остаться на второй сеанс.
Пришлось огорчить:
- Второй сеанс будет, может быть, через месяц или два. Это не кино.

В сочинении о спектакле Лариса написала: «Когда я приехала из театра, меня послали в магазин. Потом я убирала в доме, потом села учить уроки, но в душе было какое-то волнение, и уроки не учились. Я пошла на улицу. Там были девочки из седьмого класса, я рассказала им о театре. Им очень понравилось, и они захотели тоже вместе с нами ходить в театр».

На выставке

Позже удалось вывезти их на художественную выставку туда же – привезли из музея. Как могла, Оля объясняла, как смотреть и воспринимать живопись, но дети смотрели только на объект изображения: ой, что нарисовано! А здесь-то что! А сюда взгляните! Хочу такие цветы!

В театр приезжали и мальчики, а на выставку приехали только девочки. Потом в классе Оля еще не раз возвращалась и к спектаклю, и к выставке. Но во Дворце таких событий было мало.
Оля вспомнила, как профессор говорил, что лучшим его воспоминанием является школа, где он впервые приобщал детей к поэзии, к литературе. Тогда она не поверила: пропаганда, чтобы девушки не страдали, когда пошлют в школу. И чудный ее лор-врач Шофман говорил:
- Ты шкраб, и никуда от этого не денешься, хотя вы, филологи, много о себе воображаете.
Она не понимала этого слова: «шкраб», потом спросила: что это вы меня так обзываете? Он засмеялся:
- Это означает: школьный работник, сокращение двадцатых годов.

Воспоминания хлынули безостановочно. Врач был очень стар. Он спасал Олю от картошки и от целины, хотя должна была освободить по зрению окулист, молодая, высокая женщина. Но она отказалась. Она так и сказала нагло:
- Должна, а не буду. - И отвернулась. Тогда Оля пошла к лору. Он сразу написал справку:
- Тебе с твоей носоглоткой надо жить под колпаком.
Он хорошо лечил, и вылечил бы, но у него специальная комиссия отняла серебряные иголки, которые он лично на свои деньги привез из Китая и делал ей проколы и иглоукалывание. Комиссия сказала, что врач поддерживает политику Китая, с которым у нас плохие отношения. Он очень страдал: и из-за утраты иголок, и оттого, что не может вылечить ее до конца.

Родители приехали посмотреть на Тимашево. Они как-то добрались до реки, спускаться не стали, посмотрели через овраг на школу и вернулись. Оле тогда ничего не сказали.

Учительница математики

Почему-то ее не любили. Наверно, за сухой нрав. Она говорила категоричным, приказным тоном. Ведь и слова «вытри с доски» можно произнести по-разному. Когда учителя шли в школу по бревну через Шугуровку, по ту сторону часто стояли дети. Они подбадривали Олю:
- Еще шаг, еще шаг, еще немного, идем-идем…
А ей они хором кричали:
- Хоть бы упала! Хоть бы упала!
И однажды она упала. Хорошо, что перед берегом, вышла, вылезла, пришла в школу вся мокрая, злая до крайности.

И вот она заболела, и Оле надо ее заменить. Учителя предупредили:
- Идете в седьмой класс, там Мугалиев просто бандит, вам с ним не справиться, как-нибудь продержитесь несколько минут, а потом уходите в учительскую, не ваша обязанность справляться с чужим классом.

В том классе Оля не преподавала. Вошла и думает: чем же их заинтересовать? Начала с того, что стала их укорять:
- Как можно не любить математику? Это царица наук!
Она кратко рассказала о Лобачевском, почти земляке – из Казани, упомянула, что с ним познакомился Пушкин, когда проезжал по Уралу – да-да! Пушкин был в Оренбургском крае, а Уфимской губернии тогда не было, эти земли входили в Оренбургский край. Так вот Пушкин после долгой беседы с Лобачевским записал в дневнике, что оказывается - вдохновение нужно не только в поэзии, но и геометрии!

Потом вкратце рассказала о теории относительности Эйнштейна, нарисовав на доске солнце, движение к нему и так далее. Звонок прозвенел, но никто не шелохнулся. Она с большим облегчением пошла из класса, но за спиной услышала рев:
- Не уходите!

Когда математичка вернулась с больничного математичка и вошла в класс, Мугалиев сразу подошел к ней и сказал:
- Уходите. Вы не учитель. Нас будет учить Ольга Сергеевна.
И весь класс заорал в его поддержку.
Учительница оторопела, а когда поняла, что это бунт против нее, заревела во все горло, выбежала из класса, вбежала в учительскую упала на стул и так рыдала и кричала, бившись головой об стол:
- Почему так? Почему жизнь так устроена, что одного все любят, а другого ненавидят? Почему ее все любят, даже Мугалиев ее требует, а к нему нет подхода. Мугалиев только сейчас ощутил вкус науки и интерес к учебе! Да он этих слов не знает!

У Оли было «окно», и ей пришлось всё это выслушать. Были и еще некоторые учителя. Она же кричала:
- Да, я еще не учитель, я сама учусь на заочном, да, я учусь много лет, и неизвестно, когда закончу, одни «хвосты», да, у меня не было мамы и папы, как у нее, я сирота, по детдомам полуголодом всю жизнь, а ее с ложечки кормили: скушай конфетку – не хочу… Она сейчас приедет домой, ее мама покормит и спать уложит и по головке погладит, а меня никто никогда ни разу не погладил по головке. Ей всего двадцать лет, и у нее уже есть муж, а у меня никогда не будет мужа, потому что у меня есть только койка в углу в общежитии. И там вокруг меня живут молодые девицы, для которых я старуха. Где, когда мне заниматься? Она все прочитала, она все знает, она литератор и знает Эйнштейна, а я только слышала, что был такой… Я учу урок перед тем, как с ним идти в класс, я сама его не понимаю, как я могу его интересно преподнести… Но ведь без меня вообще некому учить… Она думает, что они деточки, как она, а они шпана и хулиганы.

И она снова и снова рыдала и билась головой, мотая растрепанными волосами.

Олей овладело чувство жуткой вины, но она не знала, что делать. Она тихо вышла и встала у окна в коридоре.

7 класс

Собственный Олин восьмой класс был спокойным. Может быть, потому что в нем всего 24 человека, и большинство девочки. А седьмой все учителя называли бешеным. В нем 34! И нет классного руководителя – не хватает учителей. Из этого класса учителя выходили багровые и безголосые. И вот Оле пришлось идти туда второй раз. В учительской увидели, как она напряглась, и начали давать советы:
- А вы разозлитесь! Спустите собачку – они успокоятся.
Оля знала, как «спускают собачку»: стучат стулом и кричат так, что слышно в другом конце коридора. Директор тоже заметил, что Оля вроде бы испугалась, и сказал:
- Вы очень церемонитесь с ними. Показывайте им язык! Зубы показывайте!
Директор кричал на учителей, учителя – на детей. И все привыкли. Наверно, дома кричат на детей родители. Дети вырастут и будут разговаривать криком. Но как не повторить ошибку и не подвести никого, как когда-то математичку… Нет. Теперь она иначе поведет себя!

Оля вошла в класс. Ее даже не заметили – ребята у стены возились в борьбе, кто-то копошился в парте, кто-то что-то доказывал во весь голос. Оля прошла к столу и молча стояла. Наконец кто-то заметил ее, подтолкнул соседа, тот – другого, все замерли. Они не ожидали увидеть ее, но теперь надо умело воспользоваться их доверием. Как? Было бы пианино – она бы села и начала играть и петь – сначала одна, потом вместе с ними. Она же должна просто занять их…Просто занять…и не обидеть никого из учителей. Она тихо начала говорить…слово за слово, не зная, каким будет следующее слово…

- В тридесятом царстве, в тридевятом государстве, у самого синего моря… Как вы думаете – это очень далеко?
Класс молчал. Она продолжала:
- Понятно, что очень далеко. И к тому же – у моря. Какие моря у России? Синие моря – то есть теплые?
Класс молчал. Они думали, что это всё сказка. Она продолжала:
- У нас с вами только одно теплое синее море – Черное. В древности оно называлось: Чермное, то есть: Красное, что означало: Красивое. А еще называлось Русским, потому что русы господствовали на нем. Они приплывали от Балтийского моря и владели всем путем из варяг в греки, и были они прибалтийскими славянами. Откуда же столько царств и государств на пути к нему, если мы за сутки-двое доедем до него в поезде? На лошадях, конечно, подольше. Царица Екатерина ехала два месяца, шестьдесят дней. Значит – примерно за день проезжала одно царство или государство. Что же это были за царства? Да конечно же, - земли княжеств, которые давно перестали быть государствами, хотя и помнили о своей былой независимости. Только чем она кончилась – независимость маленьких княжеств? Игом. Порабощением. А когда все объединились в одно государство – ого, каким мощным оно стало! Наполеона одолели! Гитлера разбили! А за ними – что за Наполеоном, что за Гитлером - стояла вся Европа, мощная, развитая.

К чему это я? К тому, что без объединения ничего не получится. А что такое объединение? Вам кажется – отвлеченное понятие. Нет! Это – дружба. Без нее нет коллектива, без нее нет класса. Как у вас. Ватага крикунов. Своим поведением вы отказываетесь от обучения. И что же выйдет из этого? Вернее, кто выйдет? Неучи.

После седьмого класса вы можете поступать в техникум, стать специалистами. По окончании его вам исполнится лет восемнадцать – девятнадцать. Девушки тогда могут выйти замуж – у них будет специальность, они могут содержать семью. Но кто вас примет в техникум? У вас нет знаний. Вместо обучения вы кричали. Вы можете только разнорабочими на завод. А для девушки быть разнорабочей – очень нелегко. Как быть? У меня предложение: разделить класс. Разделить на мальчиков и девочек. Мальчики и разнорабочими могут работать, они сильные, пусть дальше кричат и не учатся. Кстати, в армии таким мальчикам дадут только лопату – они же не способны обращаться с современным оружием, оно требует знаний. А девочки пусть получат знания и учатся дальше, в школе или в техникуме. Голосуем: кто – за?
Девочки подняли руки как одна.
- Шестнадцать голосов – все девочки - оказались умными, заботливыми, они хотят получить знания, потом - специальность и вырастить детей в достатке. Кто против?
- Но мы тоже за, - раздался робкий мальчишеский голос.
- За что?
- Чтобы учиться с девочками в тихом классе.
- Хорошо. Теперь голосуют только мальчики: кто хочет учиться с девочками в тихом классе?

Тишина. Оля ждет. Она не смотрит на класс. Она стоит у окна и пристально смотрит в окно, почти ничего не видя от напряжения. Что затеяла? К чему это приведет? Директор так будет на нее кричать!!! Но она всем видом сейчас подчеркивает: это не ее класс, вообще это всё - не ее дело. Живите, как хотите. Тишина за спиной становится напряженной. Она оглянулась. Мальчики тесной группой тихо стояли у нее за спиной. Она даже испугалась.
- Что вы решили?
- Надо учиться.
- Наконец-то.
И почему-то велела садиться, сказала по-английски, наверно, от волнения:
- Take your place.
Все медленно разошлись.
- Какой сейчас у вас должен быть урок?
- История.
- Открывайте учебник и читайте заданный текст.
Но тут звонок. Какое счастье. Она говорит:
- Когда что-то вам непонятно, не стесняйтесь – спрашивайте учителя. Я подозреваю, у вас много белых мест в ваших знаниях – наверстывайте.
- Мы хотим, чтобы вы были нашим классным
руководителем.
- Нельзя. У меня уже есть руководство в восьмом.
Она скорее вышла из класса. Хоть бы в последний раз. Но вернуться пришлось.

Седьмое ноября

Накануне этого праздника директор распорядился устроить утренник для начальных классов. Ясно стало, что старшеклассников в этот день нельзя будет удержать в классе – дети ринутся в актовый зал на праздник. В поселке это ведь невиданное зрелище. Уже во время подготовки к утреннику директор так бегал и кричал, что одна из восьмиклассниц тихо сказала: «Как за язык подвешенный» Оля услышала, но не одернула. Она обрадовалась: девочка запомнила цитату из «Недоросля» - слова госпожи Простаковой о самой себе. Оля именно этого добивалась: чтобы ребята взяли в свой речевой оборот классические изречения. Особенно тщательно поэтому она заставляла их читать «Горе от ума» Грибоедова, афоризмы велела выписать из каждого акта.

Шестого ноября Оля взяла с собой «Аэлиту» Алексея Толстого, и оказалось – очень кстати. Ее сразу послали в седьмой – там нет учителя, а восьмой и один посидит, без учителя, если ему дать задание. Оля продиктовала им тему самостоятельной работы: «Осень в природе, в хозяйстве, в поэзии и живописи» – и пошла в седьмой.

Ребята столпились в классе у двери – выглядывали, кто придет. В классе не оказалось ни одного стула – все снесли в актовый зал, но ей откуда-то принесли. Оля отказалась и усадила на него двух девочек, остальные разместились кто на подоконнике, кто на парте, кто на полу. Оля начала читать Толстого.

Чтобы резко заинтересовать слушателей, она на ходу кое-что опускала, сокращала предложения, и постепенно стало совсем тихо, словно класс пустой. В середине урока дверь, закрытая на тряпку, приоткрылась. Это пришли те семиклассники, которые сбежали на утренник, потом к ним, оказалось, присоединились пятиклассники. Седьмой класс даже не смотрел на них, замерших у двери. Дверь стала уже полуоткрытой. Пятиклашки понемногу просачивались в класс и садились на пол. Звонок – это с урока! – закричали дружно. – Читайте! – И она продолжала. Второй звонок – уже на следующий урок. Оля закрыла книгу на том месте, где Лось с Гусевым начали полет.
- Не закрывайте! Заложите, где остановились! – закричали дружно.

Танцы

В самый день праздника - седьмого ноября - в школе устроили вечер для старшеклассников. Мальчики теснились у стены, девочки жеманно смотрели друг на друга. Музыка звучала, никто не танцевал, пока две девочки из восьмого класса не начали танец, положив руки друг другу на талию. Было похоже на детский танец. Но девочки кружились, юбочки чуть-чуть разлетались. Оля подошла к Петрову из седьмого, грозе и бунтарю. Он не понял, попятился, но Оля вытянула его за руку и сказала:
- Слушай меня и иди за мной на счет раз-два-три, раз-два-три.
- Я не умею, – взмолился он.
- Я тоже не умела когда-то, но постепенно научилась, ты не бойся…
Он тяжело, прерывисто задышал от смущения, напряжения и страха наступить на ногу учительнице, его рука твердо уперлась в ее плечо, словно отталкивая его. Оля вдруг физически ощутила, насколько забит и одинок этот мальчишка, и как он упорен в своей одинокой борьбе против этой забитости. Она сказала:
- Саша…
И он обмяк, почти повис на ее руке. Она поняла: все называют его по фамилии, мальчики иногда Шуркой.
- Саша, слушай меня, иди за мной: вот так, вот так…

Когда музыка замолчала, он тихо сказал умоляющим голосом:
– Больше не могу.
Учителя заметили, что с тех пор его выходки хоть и не прекратились, но приняли характер шутки, желания пообщаться.
Однажды Оля пришла в школу слишком рано, и дверь была закрыта. Петров, дежуривший у входа, закричал во весь голос:
- Идите к черному входу! Я там открою вам!
И тут же еще громче:
- Не ходите! Тетя Поля уже идет! Она сейчас здесь откроет!
Тетя Поля пришла и сказала:
- Чего разорался?
- А это я, чтобы вы скорее пришли и Ольгу Сергеевну пропустили! – сказал Петров и дико захохотал от восторга.
Оля подумала: надо придумать, чем бы его занять.

Коля Зинов

Оле как классному руководителю восьмого класса математичка вдруг говорит:
- Ваш любимчик Зинов срывает мне урок за уроком, я его буду выгонять.
Оля резко возразила:
- Нет. Я приду к вам на урок и буду его держать.
Она согласилась.

На уроке Оля подсела к Зинову – он сидел один на самой последней парте – и увидела, что он уже катает бумажные шарики, чтобы запускать их в товарищей. Оля заговорила с ним совсем другим тоном, чем обычно – как надзиратель:
- Прекрати. Открывай тетрадь. Пиши.
Он удивленно посмотрел на нее, начал писать и тут же показал, что он решил задачу, а весь класс и не разгибался. Оля сказала:
- Решай следующую.
Он решил также быстро. И третью. А потом забастовал:
- Что я – дурак? Они первую еще не решили, а я три и еще прикажете?

Она очень жестко, стиснув зубы, сказала ему:
- Что скажу, то и будешь делать. Я с тобой не в бирюльки играю. Я тебя учу. И попробуй мне не подчиниться.
Он зашептал ей на ухо:
- Мне скучно на уроках, пока учителя опрашивают, ученики тянут ответ, время тянется невыносимо, я ничего не могу с собой делать, мне скучно… я не могу.
Оля на своих уроках никогда не опрашивала детей у доски, а только фронтальным опросом – быстро с места, не вставая, кто больше и удачнее отвечал, получал отметку. Она с детства ненавидела эти тягучие опросы у доски, когда ученик не знает и не говорит, а все ждут… Она в детстве физически ощущала, как время сыплется, а ничего не прочитано, не услышано, ничего не узнано – а время ушло…Ощущение было непереносимо тягостным. Она поняла Зинова. Он, как и она, не выносил того, что Пушкин написал о Наполеоне на острове: «Он мучим был бездействием покоя». Колю надо занять.

На другой день она принесла три книги по математике – от Олега – и отдала Зинову: бери, начни с того, что более понятно, читай на всех уроках. Тебя не будут спрашивать.
И Зинов затих. Математичка подсмотрела, что он читает и решает, и ехидно сказала в учительской при всех:
- Гения из Зинова растите? Может, вы его еще в спецшколу определите?
Так Оля узнала о существовании в соседнем городском районе республиканской спецшколы для одаренных детей-математиков.

Осень

Всю осень лил дождь. Учителя ходили в сапогах, в школе меняя обувь вместе с детьми. Оля носила с собой тапки – легкие, в них переобувалась при входе, а туфли держала в учительской. Ее ученики написали в сочинении об осени с хозяйственной точки зрения: запасли сена для козы или коровы (коров мало), птица гуляет только во дворе, гуся еще не подвесили для накопления жира к новому году. Дрова уже сложили в поленицы, хотя обещают подключить газ. Никто не понял, что значит: осень в поэзии и живописи. Оля так и предполагала и принесла с собой альбом «Третьяковская галерея». Нашла: Левитан. «Золотая осень». Показала классу.
- Ваше мнение? Красиво?
- У нас так не бывает.
- Но это тоже Россия.
- А у нас не совсем Россия, у нас Урал.

Вот это новость. Как парировать? Она вспомнила, как возмущался Герцен: почему мужики в Сибири, никогда не бывавшие в Москве, немедленно оставляют свой плуг, берутся за вилы и идут защищать ее?
Ребята зашумели:
- Так то война! В войну – понятно…а мы о природе.
Когда листала альбом, мелькнула картина Саврасова «Грачи прилетели».
- Вот это наше! Вот-вот! Распутица, грязь, - одушевились мальчики.
- Но это весна!
- Какая разница! Это наше! А красоты у нас нет. У нас только двор для скота и для работы.
- В художественном музее были?
Можно было и не спрашивать. Он далеко. Осталась поэзия. Прочитала Пушкина о весне, лете – очень понравилось: это про нас: и пыль, и комары, и мухи. Но об осени не поняли.

Она читала свои любимые стихи:

Унылая пора. Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса.
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и золото одетые леса
- и видела перед собой напряженные умные лица, хорошие, чистые, искренние глаза, она видела людей, старательно стремящихся понять то, что она хотела донести до них, но они не могли понять, что ее восхищало, чему здесь надо радоваться, и оттого она явственно ощущала между собой и ними непреодолимую преграду. Стена между скотным двором и университетом. Руссо рухнул в ту минуту в ее глазах. Философ утверждал, что нецивилизованный, естественный человек сам по себе открыт всем впечатлениям природы. Нет! Только воспитанному и образованному человеку открываются и мир, и природа, и наука, и сами люди. Надо научить этих детей увидеть то, что им знакомо с рождения, другими глазами.
Не случайно же они никогда - ни один из них – не спросил ее о Москве: это абсолютное ДАЛЕКО, это другая сторона Луны, но и о ней эти дети не подозревают еще. Только воспитание, только культура.

Она продолжала читать:

И мглой волнистою покрыты небеса…
Журча еще бежит за мельницей ручей,
Но пруд уже застыл.
- У нас такого не бывает! – выкрикнул Коля Зинов.
- Да! – поддержали его мальчики. – у нас нет леса. Пруд, ручей – этого у нас тоже нет.
- А яма? – крикнул один.
- Лужа-то? – переспросил другой.
- Это не лужа, это озеро, - возмутились девочки.
- Было озеро, да провалилось, - словно с торжеством сказали мальчики. И пояснили Оле:
- У нас Урал, карст. Внутренние пустоты. Бабушка Катя пошла в подпол за грибами, у нее там кадка стояла, и не вернулась. Дед ее покликал-покликал, взял фонарь, чтобы за ней лезть, и еле жив остался от ужаса: на него вместо подпола смотрела бездонная яма. И больше бабу Катю не видали. Провалилась вместе с погребом.
- А дедушка?
- А он живет. Куда же он денется? Дом же стоит. У него нет другого дома. Так и в другом месте так же может быть.
- Нет у нас красоты осенью, - объективно подтвердили девочки. – Но вы еще почитайте. Вот про то, как день скроется…Проглянет день, как будто поневоле,
И скроется за край окрестных гор, –
повторила Оля.
- Вот-вот! Это точно: как будто поневоле, - мечтательно повторила Лариса.
- И коней у нас нет, - выкрикнул Зинов.- У нас только лошади. А коней нет.
Нет и всё. Ни коней, ни красоты. И никакие ее пояснения не вызвали интереса. Но она просто так не сдастся. Она начала другое:

Осень наступила,
Высохли цветы,
И глядят уныло
Голые кусты.

Туча небо кроет,
Солнце не блестит,
Ветер в поле воет,
Дождик моросит.

- Это стихи Алексея Плещеева – пояснила Оля.
- Вот! Это наше! Это про нас! – полетело со всех сторон.
- Хорошо! – согласилась Оля и продолжила:

Скучная картина!
Тучи без конца,
Дождик так и льется,
Лужи у крыльца.

Чахлая рябина
Мокнет под окном.
Смотрит деревушка
Сереньким пятном.

Что ты рано, осень,
В гости к нам пришла?
Еще сердце просит
Света и тепла.

- Вот! Рано, конечно! - Воскликнули ребята почти в один голос. – Не успеешь накупаться в речке или съездить в деревню по ягоды – уже все – в школу собирайся.

Оля подхватила эту тему:
- Дети! В школу собирайтесь!
Петушок пропел дано.
Попроворней одевайтесь!
Смотрит солнышко в окно.

И не успела сказать, что автор - Лев Модзалевский, как услышала:
- Это понятно!
И кто это сказал – кто сказал! – это, наконец, сказала девочка из далекой деревни в Уральских горах. Девочка, которая не владеет связной речью, с трудом читает, а как пишет – лучше не смотреть. И вот ее голосок. Как маслом по сердцу Оле ее слова. Наконец-то какой-то ключик нашелся к этим заброшенным сердцам. Но тут же ехидный Зинов:
- Только петухов у нас нет.

По дороге

Самое трудное – дорога через овраг с рекой. Учительницы теперь спускались и поднимались только вместе, держась за протянутые руки. Так было и в то утро. Они, как всегда, спускались от шоссе в определенном порядке: внизу, у реки, была самая молодая Елена Шарифовна, за ней Оля, потом другие, а на самом верху – старейшая учительница русского языка. Не успела Елена Шарифовна приблизиться к бревну, раздался мужской голос:
- Стойте, не идите дальше! Примите у меня его и передавайте дальше! Сам я с ним не поднимусь!
Тут все увидели мужчину в белой юбке под пальто со свертком в руках. Оказалось – врач с новорожденным. Женщину для родов некогда уже было везти в роддом, врач принял роды дома, родильницу увезли в больницу на лошади в обход, а младенца нельзя так долго везти, его ждет машина «Скорой помощи» на тракте, но как туда дойти. По тому спуску и по бревну с той стороны его – по живому мосту, из рук в руки - передали односельчане, а теперь пришла пора учителей. Елена Шарифовна осторожно приняла на руки сверточек, передала Оле, она – дальше по цепочке. Доктор, согнувшись, старательно лез в гору, балансируя руками. Вскоре его ждали уже со сверточком наверху. Никто не рискнул отвернуть одеялко и взглянуть на ребеночка. Нельзя! Некогда! И слишком маленький!

Этот случай всех взволновал. Но по-разному.
- Вот так и мы, - сказала Елена Шарифовна, - ведем-ведем наших детей, а потом передаем вам – в среднюю школу, а вы – от предметника к предметнику…И что-то из них выйдет?
- Вот и живи тут! – в сердцах воскликнула учительница по русскому языку. – Заболей – никто не приедет: дороги нет. Одно утешение: умри – на лошади отвезут, говорят, кладбище где-то рядом. И удобно, быстро и дешево, наверно.

А Оля думала, как хорошо, что школу открыли в поселке, иначе бы не они, взрослые, а дети ходили бы в городскую школу, особенно по такой распутице, после которой не учиться, а сразу отдыхать надо. Но вспомнила, что дети из поселка, вернее, еще из села, ходили в сельскую школу. О ней лучше не вспоминать. Ее мысли перебила математичка:
- А вы, Ольга Сергеевна, никогда не задумывались над тем, как вы будете ходить здесь беременной? Как прыгать с подножки грузовика? Неужели ваш муж тоже такой же беспечный? Он же вроде постарше вас. Это пока вам легко скакать, как козочке, а придет время…

Зимой

Зимой, в сущей тьме, учительницы поднимались по снежной горе, а навстречу им спускались по той же узкой тропе между сугробами, работники заводов, идущие на свой вахтовый автобус. Когда две шеренги неравной длины встречались, длинный ряд рабочих как один человек правой ногой в валенке вступал в сугроб, почти по колено. Они давали дорогу людям, которые шли учить их детей.

Педсовет

Обсуждали, как улучшить дисциплину. Оля хотела предложить… Но директор обрезал сразу:
- Вы еще молодая учительница! Вам нечего сказать! Поработайте с наше – тогда будете предлагать…
Потом говорили о подготовке к общешкольному родительскому собранию. Учительницы отбивались от докладов. Одна, из начальной школы, вскричала:
- Убейте меня. Казните меня – не буду! Не могу! Не умею! У меня голоса нет!
Завуч привстал:
- У нас же молодые есть…
- Сядь, - рявкнул директор. – Кто будет слушать молодых!
Завуч зажмурился.
Оля же хотела поделиться своими соображениями: поставить старшеклассников на дежурство на лестничных клетках и в коридорах во время перемен, ввести шефство восьмого и седьмого классов над начальными классами – через личную опеку малышей, тогда легче будет узнавать и слабые места детей в учебе. Хотела и высказать некоторые соображения ее матери. Конечно, мамины мысли она хотела обнародовать не для принятия какого-то решения, а, скорее, для того, чтобы услышать мнения по этому поводу. А мамино мнение было такое: не стесняться ставить двойки и единицы не только в течение урока и четверти, но и как итоги четверти и года. Да, и переводить с двойкой в следующий класс. Может же быть такое, что мальчик прекрасно решает и считает, но не любит петь, рисовать или не учит уроки по географии. Так и записывать в дневник и в табель: отлично по математике и плохо по географии. На математическом факультете с него не спросят историю, а если человек сам заинтересуется когда-нибудь историей, сам ее и познает. Тем, что в любом случае нужна положительная отметка, создается ложная ситуация: отметку «натягивают», и все это знают. Об отличниках по главным предметам – русскому языку и математике – так и говорят: остальное им натянут! И натягивают. А это педагогически неверно. Это заведомо ложные сведения. Так создается обстановка неискренности, неправды.

Преступность

В райкоме много говорили о преступности в районе, обсуждали методы борьбы, а она сидела и думала. У нас обязательное всеобщее обучение. Все дети с семи лет идут в школу. До семи лет человек не может стать преступником. Значит, преступник - брак работы школы. Как это происходит? Не из второгодничества ли? Человек раз остался на второй год, другой раз – он уже переросток, на него заранее смотрят как отстающего, как на недоразвитого, он сам уже знает, что школа ему не дается, и не ждет от нее ничего хорошего.
Однако каждый человек должен где-то и через кого-то получить подтверждение значимости своей личности. Человек может каждый день твердить о себе: я - дурак. Но попробуйте скажите это ему вы – и получите врага на всю жизнь. Каждый человек должен найти свое занятие и через него – свое место в жизни. А как искать это место двоечнику, второгоднику…Мамино мнение правильно: переводить с двойками. Но! При этом - профориентация! Вот что должно выводить на жизненный путь тех, у кого нет ярко выраженного призвания.

Все-таки главный поставщик хулиганов – плохой учитель. Тот, кто не увидел, когда ребенок начал отставать, а увидев, не помог догнать, кто не может заинтересовать, увлечь и этим приобщить к большому миру.

Вспомнился автобус, в котором она с другими тимашевцами едет на работу. Учителей в нем уже начали узнавать, с ними разговаривают: как вы там справляетесь? Не озоруют? Как учатся? Особенно часто спрашивал один мужчина, пока наконец сознался:
- Я сам по профессии учитель. Но не выдержал. Не могу. Не мое, видно. Как вы выдерживаете?
Ему ответила одна:
- Да разве я бы осталась в школе, если бы была мужчиной? А здесь все же нет тяжелой физической работы. Так и терплю.
Математичка призналась:
- Да я, как диплом получу, сразу уволюсь. Жизнь класть на этих бандитов! Разве это дети сейчас? Сорви-голова. Я знаю одного учителя – ушел в завхозы. Нет! Я только до диплома. А там – поминай как звали.
Они уходят, и это, может, и неплохо. Но кто-то должен же учить детей!

Земство

А ведь были когда-то проекты, как устроить школы и учителей в деревнях. Этим занималось земство. И остались после него школы и больницы, родильные дома и стоят поныне – по сто лет и более, без канализации, без горячей воды, а то и без холодной. Когда строили эти здания, в крестьянских домах были те же «удобства». Но как же это в ХХ веке всё осталось на уровне земства…
Тогда же был создан проект воспитания, образования и содержания учителя! Ему полагался в деревне дом с бесплатными дровами и свечами. Зарплата – равная городской, через каждые десять лет стажа – год отпуска с поездкой за границу за казенный счет для собственного образования, чтобы учитель не отставал от жизни, чтобы был действительно светочем знаний. Земцы прекрасно понимали: будущее России – в ее детях. Их надо научить грамоте и рассмотреть в каждом его призвание. Это может сделать только учитель. За несколько поколений такой учительской работы выросло бы столько русских талантов и гениев!

Уголь

В воскресенье отец Оли отмечал пятидесятилетие, собирались гости. Оле неожиданно с раннего утра пришлось уехать – на железнодорожную станцию поехали ее ученики разгружать вагон с углем для школьной котельной. Она обязана была присутствовать около своего класса и седьмого, у которого нет классного руководителя, были еще директор и завхоз. Приехали к семи утра, разгрузку закончили в восемь вечера, через час Оля вернулась домой. Она не разгружала, но ухитрилась вся извозиться, продрогла насквозь под моросящим дождичком, без еды и питья, как и ее дети.

Когда вошла в квартиру, у нее был такой изможденный вид, что гости с удивлением уставились на нее. Она скользнула в ванную и пустила воду. Горячая ванна показалась неестественным блаженством. Она уснула в ней. Мать не могла достучаться, ножом подцепила крючок запора и вошла в ванную, разбудила Олю и увела досыпать. Гости были в ужасе:
- Откуда взялся такой директор? Где это видано, чтобы дети разгружали вагоны? Нет! Его скоро снимут!

Ребята оказались совсем не белоручки. Они привыкли дома выполнять любую работу. Всё умеют. Но то был ненужный труд: ясно, что директор не позаботился о топливе в свое время. Нельзя допустить повторения. В понедельник с утра Оля подошла к нему и спокойно всё сказала.
- Имейте в виду: вы незаконно использовали труд несовершеннолетних. В следующий раз, если захочется повторить, сначала узнайте, что за это положено.
- Баба! – заорал он в ответ.
Оля молча ушла.

Ремень

В начале ноября директор решил озеленить школьный участок – надо копать ямы под деревья. Оля знала, что это такое, ученики ее школы когда-то тоже сажали деревья, насадили целый сквер. Но сейчас… здесь… Земля в снегу, твердая, как железо. Лопата не берет. Нужен лом. И не один, конечно. На класс дали всего два лома. Двое мальчиков бьют ими, остальные стоят, смотрят – больше нечего делать, пока нельзя будет копать лопатами. И тут явился директор. Встал. Замер. В это время ребята начали пробивать новые лунки.
- Это что же – двое работают, остальные смотрят? – вознегодовал директор. И не успела Оля ничего сказать, как он схватил близко к нему стоящего Женю Коровина, маленького, легкого мальчика, нападающего в классной футбольной команде, и со словами:
- Знаете, как меня отец учил работать? - начал резко, с силой сгибать голову и шею мальчика так, чтобы засунуть его голову себе между ног, и изобразил рукой, как он бьет его.
Всё случилось так быстро и неожиданно, что никто не успел никак среагировать. Женя вывернулся, отскочил. Директор захохотал и, уходя, заорал:
- Я к тебе сегодня в гости приду, чтобы твой отец выдрал тебя при мне вот так – вот так, – он всё показывал, – широким ремнем.

Он ушел. Никто не смотрел друг на друга. Дуся Шудрик спросила Олю укоризненно:
- Ну, как так можно?
А что Оля могла ответить… Все же она сказала:
- Ждите меня, пока не вернусь, никуда не расходитесь.
Впервые в ее голосе услышали жесткость.

Она вошла в школу и нашла директора в учительской. Надо сказать ему что-то такое, что отрезвило бы его, даже напугало, надо как-то так, чтобы он пришел в сознание. Она подошла к нему и сказала ему громко:
- Сегодня вы совершили личное нападение на несовершеннолетнего в присутствии других учащихся и в моем присутствии тоже. Насилие имело характер сексуального домогательства. Желающим убедиться могу сейчас привести доказательства, пока дети в школе. У вас один выход: извиниться перед Женей.
У директора выкатились глаза.
- Да я … тебе… Да ты … мне… ответишь! Ответишь! Да я сейчас… Да я в райком на тебя!…
Учительницы отвернулись друг от друга и одна за другой выскользнули из учительской.

На другой день ей рассказали в райкоме, что приезжал какой-то странный тип, утверждал, что он Тимашевский директор, и нес об Оле такую ахинею, что они не знали, кого вызывать – милицию иди санитаров.
- Откуда его выкопали? Как ты с ним можешь вообще общаться?

Оля-то что. А вот дети. Что делать с их впечатлениями. В тот день она вернулась к ним и сказала:
- Он отказался извиниться перед Женей. А вы должны знать, что вы – дети, вы несовершеннолетние, до шестнадцати лет, а полностью – до восемнадцати, и никто не имеет права касаться вас ни рукой, ни ногой, никаким предметом, ремнем или тряпкой, или еще чем-то. Даже милиционер не имеет права допрашивать вас без родителей. Только с их согласия и в их присутствии. В нашей стране есть привилегированный класс – это дети. Они неприкасаемые! Запомните! Это я сейчас сказала директору – он ведь мог этого не знать, он – говорит - не учился в университетах, он – говорит - в окопах сидел, но он отказался извиниться перед Женей. Говорят, скоро директоров будут выбирать. Может быть, дождемся.

Все молчали. Оля сказала Жене:
- Женя, извини меня, я не смогла предвидеть и предотвратить.
- А он на вас не пойдет жаловаться? – спросила Лариса.
- Конечно. А как же! Я ведь ему, в сущности, угрожала серьезной статьей и хорошим сроком, после которого он не смог бы заниматься педагогической деятельностью.
- Откуда вы знаете … про сроки…
- Нас учили не только тому, что и как вам преподавать, но и правилам обращения с детьми. Есть такие науки: методика, педагогика.
- Да ведь с окопов прошло больше двадцати лет… Мог бы и поучиться уже… - сказал кто-то из мальчиков. – Как бы он на вас теперь не…
Оля поспешила успокоить ребят:
- Я член райкома. Там поймут правильно.
- Когда вы стали… в райкоме? Вы же недавно приехали…
- Дети! Членом нашего райкома комсомола, то есть пленума, я была еще в школе, в десятом классе. И вообще наша власть не пускает свои кадры по ветру. Как только я этим летом вновь встала в райкоме на учет, меня пригласили к секретарю и предложили вести общественную работу по воспитанию молодежи. Это же сродни учительской работе. И очень хорошо, если директор появится в райкоме, – пусть увидят, кто здесь правит бал.

Свобода

По программе – поэма Пушкина «Цыганы». В учебнике о ней– ни слова. Сколько часов – неизвестно. Оля подсчитывает: не больше трех уроков. Надо выделить главные проблемы. Это – проблема свободы и то, что это последняя романтическая поэма Пушкина. Свободе можно отвести целый час. Это важное понятие и для Пушкина, и для всего Х1Х века. Почему бы не издать методические разработки по каждой теме?

На кого ориентироваться в классе? Зинов схватывает с полуслова. На уроках Оли он не читает математическую книгу, внимательно слушает и очень активно участвует во всех обсуждениях. Оля спрашивает его в последнюю очередь. Самое слабое место – наша «горная» девушка, как ее про себя называет Оля, да и Петрова не может пересказать ни одного абзаца. Но на них равняться нельзя. Надо выбрать среднее: пусть будут два друга, футболисты Коровин и Шайфутдинов.

Она начинает урок с вопроса: что такое свобода. Шайфутдинов сразу отвечает (с места, не вставая, так учит ее мать – не терять времени на подъем):
- Свобода – это когда царя убили. Пушкин хотел избавиться от царя. Революция дает свободу.
Замявшись слегка, так как увидел удивленное лицо учительницы:
- Так нас учили … в Степановке…
Что делать Оле? Нельзя, непедагогично опрокидывать все знания, вынесенные детьми оттуда, нельзя дискредитировать того учителя, но… надо перевести в другое русло. Она спрашивает:
- Избавление от царя – это какая свобода: политическая, национальная, социальная, личная?
Павлов:
- Для Пушкина – личная. Он ненавидел царя и мечтал убить его вместе с семьей. «Тебя, твой трон я ненавижу», писал он и даже смерть его детей предвидел.
- Эти строки есть в стихотворении «Вольность», но они относятся к другому человеку, это не о русском царе…
- Э! Нет! – закричали Лариса и Зинов вместе.- Это у поэтов такой прием: вроде о другом, а на самом деле он свои чувства изливает о своем царе.
- Не исключаю. Тем более что поэт сам признается: всю жизнь «подсвистывал» царю. Но для общества стремление избавиться от царя было желанием политической свободы: свободы от цензуры, от жандармов. А за какую свободу сражались в 1812 году, а потом в Великой Отечественной войне? Напоминаю: есть еще свобода социальная, национальная…
- Национальная! Иначе нас бы не было как страны и как народов.
- Отмена крепостного права – это что?
- Социальная свобода.
- Вот и договорились. Правильно. Как видите – понятие «свобода» - сложное. Трудное понятие и трудное состояние человека в состоянии свободы.
- Почему это трудное? – спрашивает Лариса. – Свободен – иди куда хочешь, делай что хочешь.
- Начнем с вас: вы свободные люди?
- Конечно!
- Да. Вы не в наручниках, не в заключении. Но утром вы можете не идти в школу? Днем вы можете не слушаться маму, папу и всех старших родственников, не учить уроки, не выполнять домашнюю работу? Молчите. Не можете. Значит, не так уж вы и свободны. Вы не свободны от обязательств, которые на вас накладывает сама жизнь. Да. Просто жизнь. Она требует питания, без которого жизнь сразу и закончится, одежды, крова над головой, которые греют и защищают, да еще присутствия близких людей. Человек так устроен – он не может долго находиться один. Он общественное существо. Вспомните Робинзона! Как он страдал от одиночества.

- А вот мы сейчас увидим, что Алеко так же считал, как и вы, и что из этого вышло, - говорит Оля и начинает рассказывать содержание поэмы Пушкина.
- Жил-был молодой прекрасный собой человек в столичном обществе, и оно ему надоело, решил сбросить с себя иго его требований. Вы спросите, что за иго? В каждом обществе свои требования к жизни. Для него это стало игом: «Там просят денег и цепей». Цепи – это обязанности. Он уехал далеко и пристал к цыганам. Они свободны – на работу не ходят, об одежде не заботятся. Он понравился Земфире, и она привела его в шатер своего отца, и они начали жить вместе. Но! Она влюбилась в другого. Почему? Да потому что сначала Алеко ей понравился необычностью: русский, светловолосый, голубоглазый, одет иначе, чем цыгане. А потом ее душа склонилась к своему, к цыгану.

Однако Алеко заявил на Земфиру свои права. Он подстерег ее с возлюбленным и зарезал обоих. Он заявил ее отцу:
- От прав своих не откажусь!
От каких прав? Кто дал ему право на Земфиру? Что это за понятие «его права»? А это его права дворянина, имевшего право на крепостных крестьян, на землю, но главным в тот момент было его право на жену. Да, женщина не имела никаких прав. при рождении она принадлежала отцу, в замужестве - мужу. если она бежала от него, ее должны были вернуть под конвоем. Но Алеко же бежал от всего этого!… Да. Сбежал. Но унес в своей душе все свои «права». То, от чего он бежал, он не бросил, он унес с собой. Эти его «права» продиктовали его поведение. Убивая, он не думает, что совершает преступление. Нет. Он считает, что только мстит, платит за неверность. Он считает себя свободным, а на самом деле он раб своих привычек! Совершенно справедливо укоряет его отец убитой Земфиры: «Ты для себя лишь хочешь воли!» Запомним это слово: «воля».
Вот в чем опасность состояния свободы. Человек кажется себе свободным, а на самом деле он зависим очень от много, почти от всего. Выбор в жизни есть, но очень узкий. Например, после восьмилетки куда: в другую школу или на работу, или в техникум. Вот и все. Весь выбор.

Если вдруг кто-то предложит вам свободу – вы сразу должны спросить его: свободу от чего и для чего? Самой по себе свободы не существует. Она или отказ от чего-то, или восстановление какой-то утраты. В любом случае она связана с борьбой. Это или борьба с самим собой: отказ от курения, например, или борьба с кем-то, кто лишил тебя рабочего места, это всегда борьба за независимость. Тут главное – рассмотреть, от кого или чего вас призывают освободиться: от табачной зависимости или родительской.
Хотите вы быть свободными от мамы и папы? От школы? От меня? Нет – потому что без родительской семьи вы не проживете материально, не говоря о душевной привязанности, а без учителя не получите возможности учиться дальше, чтобы потом продолжить образование и получше устроиться в жизни.

Смотрите: Алеко при встрече с Земфирой не сказал ей: я ищу свободы, поэтому я не могу идти в твой шатер – это сразу накладывает на меня ответственность пред тобой и твоим отцом. А я бегу от всех обязанностей – они, как якорь, тянут меня ко дну, меня – ищущего свободы! Он так не сказал. Почему? Потому что он искал не свободы, а другой жизни, другой образ жизни, других условий жизни, разнообразия, а отнюдь не свободы. Почему я так подробно об этом говорю? Потому что каждый должен дать себе отчет: на свете нет полной, абсолютной свободы. И Алеко, как каждый нормальный человек, заявляя о свободе, хочет иметь семью, свой кров, своих родных, какими для него стала семья старого цыгана, приютившего чужака.

Если вы услышите когда-либо что-то о свободе, сразу спросите себя: о какой свободе идет речь? Свободе от чего и для чего? Свободе, чтобы убить царя? Зарезать Земфиру?

Только что прозвучало слово «воля». Это означает полную свободу. В такой свободе оказался герой повести Валентина Распутина «Живи и помни» – солдат Гуськов, дезертировавший с фронта в самом конце войны. Его бегство было нечаянным, каким-то детским поступком: соскучился по родителям и жене, находился в госпитале почти рядом с ними в Сибири – и не увидеть! Да еще после того, как уже обещана была поездка к ним. Он сорвался. Приехал. А как показаться односельчанам? Даже отцу родному нельзя. Беглец живет один. Его тайком подкармливает жена. Он крадет в поле и огороде что может. Он уже не боится зверей. Вскоре он сам воет волком – в прямом смысле. Он так воет, что волк сначала откликается, а потом пугается и отбегает. Не может человек жить один. Значит, и полной воли для него быть не может. А именно в таком положении оказался Алеко, когда табор ушел от него. Но вряд ли Алеко сможет жить даже так, как Гуськов. Вот он и упал в изнеможении.
Задание на дом: прочитать поэму Пушкина. Выписать яркие выражения.

На обратном пути Оля думала об этом уроке. Не слишком ли она далеко ушла от литературы? Что сказали бы ее однокурсники, если бы, как раньше приходили на ее пробные уроки, пришли сейчас? Она сказала бы, что должна учить и учит не только литературе, но и жизни. В классе ведь не будущие литературоведы, а подростки, хотя внешне и кажутся взрослыми. Такими она увидела девочек в театре – как будто уже созревших, а на самом деле, просто подросших на свежем воздухе.

В спецшколе

Там ее не ждали.
В кабинете директора, развалясь в кресле, сидит полный мужчина (а толстых тогда почти не было), не встал, еле повернул голову и лениво слушал, что ему говорили о каком-то Коле из бывшей деревни Тимашева. Потом также лениво объяснил, что мест у них нет, много проблем и вообще… Оля ответила:
- Как хорошо, что вы мне откровенно все рассказали, я смогу вам помочь. Дело в том, что с мая я перехожу из школы на другую работу, я буду работать в обкоме комсомола, там очень заинтересованы в этой школе, республике очень нужны талантливые дети. Правда, мой отдел не занимается этими проблемами, но есть отдел школ – оттуда и приедет комиссия, во всем разберется и поможет обязательно, – Оля горячо заверила его.
Он медленно развернулся к ней, посмотрел внимательно и спросил:
-А вы из какого отдела?
- Я из отдела агитации и пропаганды.

Когда она сказала это, у нее возникло ощущение, что она только что положила перед ним тяжелый вороненый пистолет. Ей показалось, что он услышал грозный стук этого громоздкого предмета и посмотрел на полированный стол, на ее руки. Он вскочил, предложил сесть… Она отказалась. Он сказал:
- Какие проблемы, да никаких… Не надо комиссии, неужели с одним мальчиком не справимся…

Оля шла к выходу, он за ней. У двери она повернулась и сказала:
- Извините, отняла ваше время, еще минута. Коля из очень бедной семьи, и он не так подготовлен, как ваши ученики, так не надо, чтобы над ним подтрунивали дети или к нему придирались учителя.
- Да что вы! – вскричал директор. – Никто, никогда.
- Я вас не забуду, - трогательно пообещала Оля. Он замер. Она вышла.

Оля сразу поехала к Коле домой. Их избушка была невероятно ветхой, затхлой. Родители казались престарелыми. Все трое были дома. Оля объявила, что Коля принят в спецшколу. Он насупился и отказался. «Это еще почему?»
- У меня валенки подшитые.
Она знала, что по деревенским понятиям носить подшитые валенки почти неприлично, разве в глубокой старости. Она сказала, что пришлет новые, хотя не знала, где их взять. Мать молчала. Оля обратилась к ней:
- Ваш сын не такой, как другие. Он одаренный мальчик, он будет учиться в особенной школе и там жить. Ездить туда трудно. Домой будет приезжать на воскресенье.
Бабка ответила:
- Мы сами знаем, что он не как все – это мы с отцом согрешили, в старости его родили. Он ведь наш последыш, наши старшие дети давно имеют свои семьи, живут далеко, а он наш последыш. Сами и виноваты.

Оля поняла, что ничего ей не внушит, и ушла. В райкоме спросила о социальной помощи бедным детям. Ей сказали – сколько угодно. Есть специальная комиссия, у нее склады завалены, никто не берет, люди стесняются. В социальной комиссии обрадовались, и хотя Оля сказала только о валенках, они, умудренные опытом, на другой день на машине отвезли для Коли не только новые валенки, но и пальто зимнее и осеннее, меховую шапку и прочую одежду. Присмотрелись к старикам, и на следующий день для них привезли что могли. Потом рассказали, Коля больше всего обрадовался зимней шапке, схватил ее и не выпускал из рук. Мать вынесла показать его старую шапку, он выхватил и закричал:
- Не показывай!
Одна из приехавших взяла эту рвань и выбросила на его глазах, чтобы она его больше не смущала.

В мае Оля уже работала в обкоме. В сентябре или октябре вспомнила о Коле и решила его навестить. Поехала в специнтернат. Колю сразу позвали, он прибежал – радостный, сияя блестящими глазами. Первое, что он сказал горячим шепотом:
- Ольга Сергеевна, здесь так кормят! Так кормят!
Она спросила:
- Тебя не обижают?
- Нет! Что вы!
И прошептал:
- Мне кажется, они меня боятся. Вы их чем-то сильно напугали. Ко мне все очень внимательны, учителя постоянно спрашивают, все я ли я понял. Я не все понимаю. Они намного вперед меня ушли. Но я спрашиваю.
Она его поддержала:
- Я знаю, что они лучше тебя подготовлены, они здесь давно учатся, главное, не стесняйся, добивайся полной ясности, а то запустишь одно, другое – и пошла цепная реакция. Потом не догонишь. Я уверена, что не все мальчики сразу все понимают, но боятся спросить, чтобы не отчислили, а ты не бойся, я с тобой, а за мной власть. Без нее я бы не смогла тебя сюда устроить. (Коля шепнул: я это понял). Советская власть. Она следит за порядком. Не будет власти – рухнет порядок. Ты нужен стране. Ты самый одаренный из всех здесь, я это знаю, ты самый умный, самый талантливый. Эти качества надо развивать. Ты нужен государству. Если бы ты не был нужен, кто бы стал тебя учить, кормить? Старайся. Вгрызайся в науку. Эта школа не для директора и не для учителей, а для тебя, для таких, как ты, - способных, из бедных семей в глухих деревнях. Наше Тимашево тоже можно такой считать, раз до сих пор нет дороги.

- Кровать у тебя удобная? На хорошем месте?
Она хотела пройти в спальню, но Коля взмолился:
- Не надо! Все так хорошо! Не будем их еще пугать.
И она ушла. Она не знала, что видела Колю в последний раз.

Опять о Коле

Со временем Оля вспомнила о Коле. Ей стало неловко – забросила мальчишку. В какое-то воскресенье она поехала к нему домой. И что там ее ожидало! Открывает дверь его мать, согнувшаяся старушка, и, увидев Олю, начала причитать:
- И зачем вы к нам привязались! За что вы на нас напали!
- Где Коля?
- Нет его.
-А где же он?
- В Волгограде у старшего брата.
Оказалось, старушка не вынесла разлуки с Колей на неделю и уговорила его ездить ночевать каждый день домой. Мало того, что ему остался только обед в школе, так не оставалось времени на учебу, и он еще подвергался риску поездки на попутках… Отец не вынес и написал старшему сыну, что Коля очень рискует в этой школе. Тот не понял и приехал. Не разобравшись, в чем дело, или по другой причине он взял Колю к себе, хотя у него были свои уже большие дети. Его адрес бабка не дала, считая Олю виновницей всего. Она боялась, что она его и там достанет. Спецшколу он не успел закончить. Больше Оля никогда о Коле не слышала.

Маяк

Хрущев заявил, что необходимо на производстве выделять передовиков. Он назвал их маяками. В каждом коллективе надо найти свои маяки. В школе маяком определили Олю. Как маяк она должна была дать открытый урок – на него могли прийти все желающие. То был урок литературы в 8 классе по Пушкину, изучали «Евгения Онегина». Как обычно, она никого к доске не вызывала, опрашивала с места, так называемым фронтальным опросом, соединила повторение и новый материал, чтение текста и объяснение.
После урока учителя сказали, что никогда такого не видели и что хотели бы слушать еще долго. Но все же сомнения у них были: уж очень похоже на лекцию, поскольку опрос был только фронтальный. Как же – никого не вызвать к доске! Она ничего не оспаривала. Завуч был в восторге и шепнул:
- Все прекрасно, никого не слушайте, пять с плюсом!
Так закончилась ее работа в школе.








Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 08.06.2019 эмма веденяпина
Свидетельство о публикации: izba-2019-2571900

Метки: Школа, урок, дети, класс, директор, учитель,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть










1