Веленью Божию...


Веленью Божию...
ВЕЛЕНЬЮ БОЖИЮ, О МУЗА, БУДЬ ПОСЛУШНА...

(Александр Пушкин)


10 февраля наша страна отметила очередную годовщину со дня трагической гибели самого лучшего своего поэта Александра Сергеевича Пушкина. “Пушкин – это наше всё”, – когда-то сказано было о нем, и этим всё было выражено. Сегодня, накануне 220-летия со дня его рождения, мы посвящаем гению наше небольшое исследование, рассказ о том, как поэт, преодолев наносное юношеское безверие, пришел к Богу, укрепился в вере православной и какой небывалой силой наполнило это его бессмертные произведения...

Двенадцатилетний Пушкин, кудрявый низкорослый ленивец, поступивший в Царскосельский лицей по большому семейному блату, подарком для педагогов-воспитателей новооткрывшегося учебного заведения не стал. Занимался он без особой охоты, так что экзамены первого года сдал кое-как. Резко изменился Саша к 1813 году, когда стал писать стихи, но и это изменение Француза (такое прозвище получил он за безукоризненное знание французского языка) радости лицейскому начальству не принесло. Замкнутый в проявлении своих лучших душевных свойств, он как бы нарочно выпячивал свои едкость и насмешливость (ему славно удавались эпиграммы), и вдруг проснувшиеся донжуанство и склонность к гусарским пирушкам.
Но, наверно, и всё это было бы не таким уж и страшным злом, если бы сюда не примешивалось вольтерьянское издевательское ёрничанье над святынями религии, которое Пушкин-лицеист не только не скрывал, но и в стихах, охотно читавшихся на пирушках, непременно подчеркивал. Он даже начал писать сатирическую поэму “Монах” (правда, не закончил ее), по атеистической силе не уступавшей, пожалуй, известнейшим вещам самого Вольтера. Вот вам, для представления, лишь один образец описания жизни монаха-чернеца:
Ни жив ни мёртв сидит под образами
Чернец, молясь обеими руками.
И вдруг, бела, как вновь напавший снег
Москвы-реки на каменистый брег,
Как лёгка тень, в глазах явилась юбка...
Слухи о кощунственной пушкинской поэме непременно дошли до тог-дашнего директора лицея Энгельгардта. Стали известны ему и немало-численные встречи начинающего поэта с девушками несерьезного поведения, показывающие, что у Пушкина наметился явный разрыв с православной нравственностью. Это лицейского руководителя обеспокоило, и как-то в порыве гнева он высказался о вольтерьянце-лицеисте весьма обескураживающе: “...сердце Пушкина холодно и пусто, в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце...”

Высказывание Энгельгардта мгновенно разлетелось по лицею и нанесло Пушкину, возможно, первый осознанный и весомый удар по его самолюбию, а точнее по совести, запрятавшейся к тому времени где-то в отдаленной глубине души, заваленной и отгороженной модными шалостями и вседозволенностями, которые воспринимались тогда многими современниками как естественные проявления человеческой свободы.
Позднее, анализируя и свои свободолюбивые произведения, и произведения подобного рода других писателей, и русских, и зарубежных, великий поэт придёт к пониманию главной причины того, что вольтерьянство торжественно прошло по Западу и стало завоевывать мир. Отдельным господам (сами они себя считали “просвещенными”, а на деле были склонными к потере нравственных тормозов, были переполнены гордыней переделать по своему усмотрению мир Божий), так вот, господам этим показалось, что вся беда земной жизни в том, что нет свободы, а ее нет потому, что человек жёстко связан религиозными путами. Убери религию и Бога, и свободный человек сделает нынешнюю безобразную жизнь самим совершенством, то есть тем раем, какой описан в Библии.
Ошибочность этого взгляда показала сама Французская революция, утопившая страну в крови и репрессиях и вместо желанных свободы, равенства и братства принёсшая народу еще более страшные мучения. Это Пушкин понял с гениальной ясностью и глубиной. Неумным “вольтерьянством”, безбожием и безнравственностью он потом объяснял все неудачи и писателей (Байрона, Радищева), и государств (Франции, России).
“В Радищеве, – писал поэт, – отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но всё в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво в кривом зеркале”.
А вот известное высказывание Александра Сергеевича о революционном пути развития в России: “Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка”.
В отходе, отказе от вольтерьянства, революционности, безверия, в возвращении к спокойной, разумной религиозной жизни видел поздний Пушкин решение всех житейских проблем. И даже само сопротивление атеистическому просвещению считал важнейшим достижением как в жизни народной, так и в жизни писательской. Скажем, в заслугу Байрону гений наш ставил не его сатиричность и ироничность, а то, что скептицизм был у него поверхностным, неглубоким: “Вера внутренняя превышала в душе его скептицизм, высказанный им местами в своих творениях. Скептицизм сей был временным своенравием ума, идущего вопреки убеждению внутреннему, вере душевной”. То есть временное “своенравие ума” заключалось во временной уступке набирающей силу моде.
Впрочем, вот это вот сопротивление безверию и безнравственности Пушкин и в себе ценил превыше всего. И что самое удивительное, уже в юношеском возрасте понимал, что и атеизм его, и эпиграммная желчность, и революционность, и искривленная, “демократическая”, как бы мы теперь сказали, свободолюбивость не что-нибудь, а всего лишь “легкомысленные увлечения” модными веяниями времени.
Эта тема ясно прослеживается уже в стихотворении “Безверие”, написанном в ответ на известное высказывание о поэте директора лицея. Пушкину было тогда всего 18 лет, но свой отход от Бога он смог проанализировать так тщательно и всесторонне, что подчас человеку и в более зрелом возрасте такое не под силу. Он сумел отметить главное – что он
...с первых лет
Безумно погасил отрадный сердцу свет.
Что следует из этих двух строк? То, что вера в Бога – это свет для сердца, без которого нет человеку никакой отрады. И что отказ от этого света и этой отрады – настоящее безумие, ничем не оправданная глупость. И продолжаются раз совершенные безумие и глупость только по причине гордого упрямства отошедшего от веры:
Ум ищет божества, а сердце не находит...

Но совесть подвергает его страшным мучениям, и втайне он уже завидует тем, кто озарен Божественным светом.
Счастливцы! – мыслит он, – почто не можно мне
Страстей бунтующих в смиренной тишине,
Забыв о разуме и немощном и строгом,
С единой верою повергнуться пред Богом!”
Он уже начинает догадываться, что истина за верой, а не за безверием, иначе и жизнь вся человеческая становится пустой, глупой и бессмысленной. У неверующего нет бытия вечного, блаженного, облагороженного бесконечным познанием Безупречного Бога. И удивительно ли, что в более позднем возрасте Пушкин делает решительные шаги к православной вере. Это должно было произойти неизбежно, поскольку под наносным модным слоем безверия лежало прочное основание, заложенное в душе поэта в детстве.
Над этой православной закладкой потрудилось немалое количество людей. Предпочтение тут надо, конечно же, отдать домашнему наставнику и воспитателю священнику Мариинского института Александру Ивановичу Беликову, занимавшемуся с младшими Пушкиными по русскому языку, арифметике и Закону Божьему. Затем надобно указать бабушку по матери Марью Алексеевну Ганнибал (это к ней в корзинку с вышивальными нитками и лоскутками забирался маленький Саша и часами слушал ее рассказы, среди которых немало было и библейских историй). Не забудем и любимую пушкинскую няню Арину Родионовну, человека умного, глубоко верующего, чудесного рассказчика и любителя попеть народные песни. Смерть брата Николая, которого Александр любил в семье больше всех, укрепила православные традиции в душе поэта. Он часто бывал на могиле брата, поминал его во время литургий. При этом мы будем иметь в виду, что всё детство Пушкина прошло среди людей дворовых, которые жизни своей без церкви не представляли.
Известный русский философ Семен Франк среди причин, заставивших Пушкина вернуться к вере, справедливо называет его понимание поэзии как Божественной сферы, в которой поэт непрестанно связан с небесными силами. И это понимание проявилось в Александре с первых же дней его творчества. Все ранние стихи Пушкина проникнуты образами языческих богов и сюжетов. Но вот очередь дошла и до Библии, и здесь образовывается та нервущаяся нить, которая пройдет через всю жизнь нашего поэта. Великое количество раз русский гений прибегал к мыслям, фразам и историям, вычитанным в Книге Книг, и, по сути, всё творчество его пересыпано премудростями Нового и Ветхого Завета.
Вот лишь один пример из почти бесконечного множества. В одном из стихотворений на рубеже 20-30 годов он замечает:
Младенца ль милого ласкаю,
Уже я думаю: прости!
Тебе я место уступаю,
Мне время тлеть, тебе цвести.

А это чуть ли не прямое цитирование Екклесиаста: “Всем время и время всяцей вещи под небесем: время рождати и время умирати...”
Такая православная твердыня была в глубине пушкинской души. И понятно, что весь наносной слой, порожденный модными веяниями века, стал распадаться и сползать, как только на душу поэта начались заметные духовные воздействия. Ну, скажем, такие, как встреча и дружба с поэтом Василием Жуковским. Кстати, это он первым заметил, еще юношеское, пушкинское продвижение к вере и сказал об этом друзьям: “Как Пушкин созрел, и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий, чем я”.
А вскоре последовало мощное духовное влияние на Пушкина Николая Михайловича Карамзина, творца “Истории Государства Российского”, жившего в то время в особняке Царского Села, по соседству с поэтом. Рисованное безверие Александра послужило причиной их ссоры, и потом всю жизнь Пушкин не мог себе простить этой размолвки, тем более что писатель вскоре умер...
В день своей 29-ой годовщины поэт написал известное стихотворение “Дар напрасный, дар случайный” – о никчемности и бессмысленности человеческой жизни. Тут же после опубликования на него откликнулся, и тоже стихами, но уже стихами истинно православными, митрополит Филарет Московский. Начинались они знаменательно:
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана,
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена...
Далее архипастырь советует поэту вспомнить о Боге, вернуться к Нему, раскаяться, и тогда жизнь наполнится радостью и смыслом:
Вспомнись мне, забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум –
И созиждется Тобою
Сердце чисто, светел ум!
На Пушкина этот святейший совет подействовал так, что он почти мгно-венно откликнулся на него своими знаменитыми “Стансами”:
Твоим огнем душа палима
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Серафима
В священном ужасе поэт.

Да, действительно, душа Пушкина с тех пор “отвергла мрак земных сует”, и не без этого Божественного просветления поэт полностью избавился от духовных сомнений и тех навязчивых уроков атеизма, которые получил от английского философа в 1825 году в Одессе. Разумом он их отверг еще там, на берегу Черного моря, но в сердце всё гнездились остатки безверия. Филарет окончательно их развеял. А царь Николай Первый как бы закрепил успех архипастыря России. Государь вызвал поэта из заключения, из Михайловского, назвал его лучшим поэтом страны, позволил писать обо всем и печатать написанное и в очень ненавязчивой форме посоветовал вплотную приближаться в вечным, Божественным темам, тем более что духовно он уже до них дорос.
Тематика пушкинской Лиры с этих пор заметно обогатилась стихами и драмами, в которых вере в Бога уделено особо трепетное внимание. Чего в этом ряду стоит стихотворение “Чудный сон приснился мне...”, по сути опыт записи чудотворного сна (за полтора года до гибели). Старец с длинной белой бородою, похожий на Ефрема Сирина, предупредил поэта о том, что скоро он “будет удостоен Царствия Небес”... Вскоре Александр Сергеевич, как бы под впечатлением от этой визуальной встречи, пишет “Мо-Литву”, стихотворное и очень близко по словесному и духовному содержанию пересказывая в ней молитву сирийскую. И вы уже, читатель, не найдете среди стихов великого поэта ни едких эпиграмм, ни острой политической сатиры на время и власть имущих, ни воспевания общенародной свободы.
Свобода для поэта превратилась в свободу от грехов, от невежества, от гордыни, от вавилонской жажды переделывания мира. В свободу полного подчинения себя воле Божией – единственно справедливой и благодатной. И он пишет самое лучшее свое стихотворение – “Памятник”.

...Веленью Божию, о Муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 05.06.2019 Борис Ефремов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2570288

Рубрика произведения: Поэзия -> Прозаические миниатюры










1