Мораторий


Мораторий
Антон Апрелков
Мораторий
***
- Дмитрий Алексеевич, к вам посетитель. Утверждает, что вы назначали ему встречу. - голос секретарши в телефонной трубке жеманно растягивал слова.
- Да-да, Светлана. Пусть зайдет. - полковник Соловьев поправил мундир, и вышел в центр кабинета встретить гостя. Тяжелая дверь отворилась, и на пороге показался человек лет тридцати от роду, высокий и худощавый. На нем была не по сезону тонкая кожаная куртка, легкие джинсы и лакированные туфли.
- Дядя Дима! Мое почтение! - молодой человек почтительно поклонился и протянул руку.
- Валера! Эко ты возмужал! Сколько лет я тебя не видел? Восемь? Десять? А как на отца похож... Он бы сейчас наверняка гордился тобой. Ну, проходи же, не стой на пороге. Присаживайся. - полковник указал на обитый красным атласом стул, и продолжил: - Коньячку с дороги? Даже не обсуждается! Ну, давай, рассказывай, как семья, как матушка?. - Соловьев достал из сейфа бутылку "Реми Мартин", и два бокала. - Как долетел? Я слышал по радио, что "Сокол" сегодня рейсы не принимает... вам повезло. Погода...будь она неладна...
- Долетел на удивление, хорошо. Оказывается, рейсы Москва-Магадан весьма проблемны в плане билетов... тут, редакции пришлось похлопотать. А места у вас красивые, это бесспорно. И доехал с аэропорта быстро. Ваш водитель просто асс. Домчал за четверть часа. Правда, я думал, что Магадан... немного больше...
- Мы сейчас не в Магадане. Наша колония находится в поселке Уптар. Это совсем рядом. Ты где намерен остановиться?
- Пока, не знаю. Надеюсь на ваш совет... Хотелось бы "приличную" гостиницу...
- И речи быть не может! Остановишься ты у меня. Людмила, супруга моя, сегодня приготовит свои фирменные голубцы... пальчики оближешь! - Дмитрий Алексеевич сделал характерный "грузинский" жест кистью руки. А что касается твоего "дела", как раз обсудим это за ужином. Пятница все-таки... - полковник улыбнулся, и торжественно поднял кубок.
***
За окном чернела в вечерних сумерках бухта Нагаева. Вдалеке, яркими точками горели прожектора стоящих на рейде судов, а ветер с моря проникавший легким сквознячком в открытую форточку, приносил с собой легкий запах йода. На большом столе, накрытом белоснежной скатертью, теснились блюда с салатами и красной икрой. В продолговатых тарелках, источая невероятный аромат, покоились ломтики малосольного лосося, а на круглом эмалированном подносе лежали щедро сдобренные свежей зеленью голубцы. Людмила Михайловна, дородная женщина в круглых очках на тонкой праве, суетливо раскладывала нарезанный толстыми ломтями белый хлеб.
- Валерка, такого хлеба ты еще не пробовал! Я прожила более чем половину века, и только здесь, на Колыме поняла смысл пословицы "Хлеб - всему голова". - хозяйка подбоченясь, подмигнула гостю, и добавила: - В магазине такого не купишь.
- Его пекут на зоне? - Валерий покрутил в руках ароматный ломтик еще теплого хлеба.
- Да. Наш пекарь просто мастер своего дела. - Дмитрий Алексеевич с гордостью провел по густым седым усам.
- Он тоже... ну... в смысле, его тоже когда-нибудь...? - Валера вопрошающе посмотрел на полковника.
- А, Сердюк? - полковник усмехнулся. - Нет, вопрос о его помиловании почти решен. Я лично ходатайствовал. Но, после постановления о помиловании, его, конечно, переведут в лагерь общего режима. Скорее всего, оправят назад, на "материк". Но пока, он здесь, есть возможность насладиться этим чудесным хлебом.
- Как вам на новом месте? Я вижу, совсем обжились. Квартира такая большая... - Валерий демонстративно провел глазами по периметру.
- Да. Квартира неплохая. И район замечательный. Лично мне город нравится, чего не скажешь о моей супруге. - Дмитрий с улыбкой покосился на жену.
- Тьфу, на тебя! Скажешь тоже! Город славный, жалование неплохое. Море рядом... я ведь, до этого никогда моря не видела. – с грустью в глазах сказала Людмила. - Разве только что в детстве, с бабушкой в Анапу ездила по профсоюзной путевке. Да и те воспоминания достаточно размыты - мне было-то... гм... лет пять, наверное. Здесь море-то холодное, зато настоящее! Соленое! Я и корюшку ловить с причала приноровилась, то-то! Экое удовольствие, из воды тянуть рыбу! А еще я слово новое узнала - "самодур"! - глаза Людмилы Михайловны заблестели азартом.
- Что это?
- Это местная рыболовная снасть для ловли корюшки. - Дмитрий Алексеевич улыбнулся, и добавил: - Чем бы дитя ни тешилось...
- Тьфу, на тебя, окаянный! - пережевывая бутерброд с икрой, бросила супруга, и вся компания дружно рассмеялась.
Застолье продолжалось около полутора часов. Хозяева дома с ностальгией вспоминали ушедшие годы, полковник раза два поднял бокал за упокой души Андрея Андреевича, майора внутренних войск, отца Валеры. Затем, были песни под гитару. Дмитрий играл очень плохо, и пел примерно так же, но настолько душевно и проникновенно, что исполнением своим заставлял "пустить слезу" не только сентиментальную супругу, но и видавшего достаточно, "матерого" журналиста Валерия. "- ... Расплескалась синева, расплескалась. По тельняшкам разлилась, по беретам...". Когда часы на стене показали без четверти полночь, а хозяйка пошла готовить постели на сон грядущий, Дмитрий Алексеевич позвал Валерия покурить на балкон. Магаданская ночь тянула холодом, туманом, и запахом моря.
- В общем, так... - начал полковник. - Даже питая уважение к памяти моего лучшего друга, твоего покойного отца, я вряд ли смогу помочь тебе в твоей просьбе.
- Это сложно, я понимаю. Но неужели, ничего нельзя придумать?
- Как я понимаю, ты хочешь провести какое-то время в камере для приговоренных? Ты, друг мой понимаешь, о чем просишь? Давай я тебе немножко поясню "ситуацию". Когда вступила в силу поправка к Конституции и Уголовному Кодексу под литерой "К", вся судебно-исполнительная система встала "с ног на уши". Отмена моратория сулила неотвратимую гибель сотням тысяч заключенных. Было расконсервировано множество лагерей и колоний. Как ты понимаешь, в расстрельных комиссиях началась коррупция, какой еще не видала история Государства Российского. Речь шла о колоссальных суммах за приговор помилования. А иногда, дело кончалось фальсификацией факта казни... - Соловьев откашлялся, и продолжил: - Да-да, именно фальсификацией факта расстрела! Подкупался начальник колонии, судебный медик, комиссия... В итоге, теперь все под контролем федерального инспектора ГУФСИН. Эти люди не терпят посягательств... полковник Жданов, инспектор... гм... мой однокурсник и однополчанин... - Дмитрий выкинул окурок на улицу. - Я... в общем, я советовался с ним... - полковник прикурил новую сигарету.
- И-и? - Валерий в нетерпении теребил в руках зажигалку.
- Выход из положения есть, но он вряд ли тебе понравится...
- Ну, не томите, же, Дмитрий Алексеевич!
- Мы можем... - понизив голос до шепота, начал полковник - Эмм... по документам провести тебя, как осужденного. Только, не просто "осужденного", а "приговоренного". Только в этом случае, ты попадешь в заветную камеру. Это конечно фальсификация, но помня старую дружбу с твоим покойным отцом, я готов на подобное должностное преступление... Но если об этом кто-нибудь узнает... Ты же понимаешь, что...
- Конечно! - перебил его Валерий. - Я готов на это. Ни одна живая душа! Даю вам слово! Мне бы хватило трех-четырех дней.
- Ну, на этом и порешим. Пока я готовлю документы, поживешь у меня. А потом... Знай, я очень рискую! Хотя... Андрюха бы тобой гордился... Надеюсь, что твоя будущая статья стоит затраченных на нее ресурсов. Пойдем, "накатим" еще по одной, и спать...
***
- Встать лицом к стене! - отчеканил привычную фразу "по форме" хриплый голос конвоира. Глухо щелкнул грубый засов, и тяжелая металлическая дверь со скрипом отворилась. В нос Валерия ударил тяжелый запах пота, нестиранной одежды и табачного дыма. Валерий зашел в камеру. За спиной снова щелкнул засов и послышался звук удаляющихся шагов надзирателя. Камера представляла собой небольшую комнату с низким сводом. Стену, противоположную входу, венчало узкое окошко под потолком, закрытое решеткой из грубой арматуры. Под окном стоял выкрашенный зеленой эмалью металлический стол, прикрученный к бетонному полу. А по обе стороны от стола, сиротливо возвышались двухъярусные койки, также намертво прикрученные к стене. Некогда белые, от покрывающей их известки стены, желтели от табачного налета, а в правом углу возле входа расположился туалет, с цинковым ведром для слива.
- Ты чьих будешь, бродяга? - кинул Валерию плотный бритоголовый мужчина лет сорока с нижней койки.
- Осужденный Валерий Минин, тысяча девятьсот девяносто второго года, статья... - вспоминая "легенду", начал журналист.
- Эй, оставь, братец! Не у прокурора... - перебил его рыжий толстяк в драной майке. - Здесь ты никому ничего не обязан объяснять.
- А ну, заткнись гнида жирная! Это моя хата! - бритоголовый сверкая глазами, подлетел к Рыжему.
- Тебя скоро ликвидируют, как и всех нас, так что оставь свои понты там, где их взял! - Рыжий затушил окурок в спичечном коробке. - Это ты "там" вор по "понятиям"... а здесь ты просто говно, которое скоро уберут...
- Сука! Ответишь за базар! - бритый лег на шконку и замолчал. Валера прошел вглубь камеры, и забрался на свободный "шконарь" на верхнем ярусе. Рыжий встал с места, и протянул Валерию руку.
- Евгений. Расстрельник. - с сарказмом в голосе произнес он.
- Валера. - Валерий пожал протянутую руку.
- Не обращай внимания на этого блатаря. Его завтра ликвидируют. Мы все это знаем... и он тоже. От того и бесится.
- То есть как, знаете?
- Вести по "продолу" ходят... - Евгений подмигнул.
- Эво как... а кто информирует? Охрана?
- Стражники, кто же еще... ты главное, не обращай внимания на таких, как Лысый. Моральные уроды. Даже на пороге смерти норовят доказать миру, что они лучше всех. Сколько их в этой камере уже было... человек тридцать... – Рыжий начал загибать пальцы. - А может, и более...
- А теперь что с ними...?
- Ведомо, что - колышек с номером, и запись в учетной книге...
- А разве родственникам не выдают тело?
- Забудь и думать!
- Умрем как собаки... поверженные, но не сломленные!
- Я не хочу умирать! - театрально заявил Валерий, поддерживая разговор.
- Никто не хочет! Ты пойди и им это объясни! Знаешь, как называют здесь это место?
- Уптар...? Как?
- "Освенцим"! Или "лагерь смерти"! - Евгений сплюнул на бетонный пол. - А ведь так оно и есть...
***
Девятые сутки миновали. Валерий в бодром расположении духа раскинулся на верхней шконке, изучая трещины на полотке. Сегодня под предлогом вызова к начальнику расстрельной коллегии, его должны были вывести из камеры, а дальше - рейс Магадан-Москва, редакция, сенсационный материал. Материал поистине был потрясающим. За девять дней пребывания в камере смертников, Валерий казалось, досконально изучил психологию приговоренного к расстрелу человека. Многие в последние часы своей жизни теряли рассудок, впадая в детство. Иные же, наоборот, с гордостью принимали уготованную участь, и с высоко поднятой головой покидали камеру. На второй день пребывания в камере Валерия, конвой явился за блатарем Лысым. Тот скулил, как битая собака, умолял не лишать его жизни, забился под нары и навзрыд заплакал. Когда его силой достали из-под шконки, он бросился в угол камеры, лег на пол и закрыл руками лицо. В этот момент все увидели, что он обмочился в штаны. Когда его увели, кто-то сказал: "Так ему и надо... кесарево - Кесарю. Семь человек по пьянке зарезал... никакого раскаяния...".
Когда пришли за Женей, добродушным рыжим толстяком, с которым Валера успел завести дружбу, тот попросил положенную ему по закону чистую белую сорочку, и переодевшись прямо в камере, с достоинством последовал за конвоем в темноту коридора. Ни у одного надзирателя не поднялась рука подтолкнуть его в спину, как это часто делали с блатными. На прощание он сказал Валерию: "Я это заслужил...". После того, как щелкнул дверной засов, в камере еще несколько минут, царила гробовая тишина, затем кто-то робко спросил: "Как его звали?". Через мгновение с другого конца камеры кто-то ответил: "Евгений Бестужев. Убил любовника своей жены. Убил в честной дуэли...".
Медленно текли минуты, превращаясь в часы. Семя беспокойства начало давать первые всходы. "Неужели что-то пошло не так?" - думал журналист. "Не могли же про меня забыть...". Вдруг за железной дверью послышались глухие шаги. Валерий в трепетном ожидании сел по-турецки, не сводя глаз с потертой железной двери. "Ужин!" - раздалось эхом по коридору, и где-то в соседней камере скрипнула форточка-кормушка. "Как все это нелепо..." - подумал он. "Время к ужину, а я еще здесь. Наверняка все-таки, что-то пошло не так...". После ужина время стало тянуться еще медленнее. А когда в камере приглушили свет, означающий "отбой", уверенность в том, что все идет не по плану, крепко укоренилась в сознании. Собрав в кулак волю, Валерий попытался уснуть. Пролежав с закрытыми глазами всю ночь, он под утро все-таки провалился в короткий и тревожный сон без сновидений. Разбудил Валерия скрип входной двери. Через решетку светило яркое утреннее Солнце, отбрасывая на стену клетчатую тень. Утренняя поверка. Заключенных как обычно выстроили в линию у стены, и дежурный проверил по списку фамилии. В это время в камере шла стандартная процедура обыска. После того как узников по одному завели обратно в "хату", вслед за ними вошел высокий человек с погонами майора.
- Моя фамилия Зимин. - металлическим голосом произнес он. - Я теперь временно исполняю обязанности начальника колонии. Сегодня не будет исполнения приговоров. Так же сегодня не будет дневной прогулки. Это временные меры, завтра же все встанет на свои места.
- А где же старый "хозяин"? - выкрикнул кто-то из блатарей.
- Его больше здесь нет! Теперь я исполняю обязанности начальника колонии! - Зимин покровительственно посмотрел на притихшего блатаря и добавил: - Вчера "Волга", в которой ехали полковник Соловьев и федеральный инспектор полковник Жданов, слетела с перевала в кювет. Погибли все, включая водителя. - он снял фуражку. - На время решения кадрового вопроса, вынесение и исполнение приговоров откладывается. - затем, он надел фуражку и вышел. Глухо лязгнула задвижка, и камера погрузилась в тишину.
Валерий сидел с белым, как снег лицом. Сердце его учащенно билось, выскакивая из груди, все тело колотила мелкая дрожь, а пот крупными каплями выступил на лице и спине. "Ну, вот и все..." - думал журналист. - "От внешнего мира я полностью отрезан, нет возможности даже позвонить родным... остается только одно - просить аудиенции с новым начальством, и рассказать ему все как на исповеди... единственный шанс на спасение...".
***
Трое суток до исполнения приговора.
Валерий не мигая смотрел на серые низкие облака через грубую решетку камеры. Аудиенция с Зиминым закончилась, так и не начавшись. Как только журналист начал свой рассказ о фальсификации дела, его тут же вернули в камеру, посчитав, что он лишился рассудка. Теперь время летело с невообразимой скоростью, приближая неминуемое мгновение расплаты за беспечность. Уже четыре дня Валерий ничего не ел. Кусок не лез в горло. Окружающие звуки давно приняли форму раздражающего слух монотонного жужжания, а предметы обстановки "хаты", лица сокамерников сливались в серую плоскую картинку. Несколько раз в сутки тяжелая железная дверь со скрипом отворялась. Кого-то уводили, кого-то приводили. Бесстрастным взглядом журналист провожал в последнее путешествие одних, и не вглядываясь в лица, безмолвно встречал других. За последние несколько суток, Валерий поднялся с кровати всего два или три раза, чтобы попить воды и справить нужду. В стопке книг, стоявшей на столе, он увидел Библию. Бессмысленно листая страницы, Валерий будто бы пытался найти в ней ответ на вопрос "почему?". На глаза попался псалом двадцать два. "... Господь, Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться...". Слова писания лихорадочным эхом отскакивали от уголков его души, ненадолго вселяя надежду и умиротворение.
- Господь, Пастырь мой... - тут Валерий понял, что повторяет это вслух. Кто-то из блатных цинично бросил: - "Еще один помешался!". Закрыв книгу, журналист снова поднял глаза в свинцовое небо. По его щекам текли слезы. Слезы отчаяния.
***
Два часа до исполнения приговора.
- Господь, Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому, что Ты со мной... Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня... - Валерий в тысячный раз повторял давно заученные слова, и казалось, что пока он произносит их, время теряет привычную скорость течения, а в душе наступает покой. "Твой жезл и Твой посох..." - звуки струились из пересохшего рта, глухо отражаясь от стен. Никто из сокамерников не осмеливался нарушить последнюю надежду на спасение души безвинно приговоренного. Даже блатные с недовольными лицами, не произносили ни слова. За окном шел мелкий осенний дождь. Серо-синее небо низко наклонилось над маленьким окошком камеры. Монотонная дробь капель по карнизу более не раздражала слух. Наоборот, Валерий слышал каждый удар капли по ржавому металлу, удивляясь могуществу и удивительному изяществу природы.
- Как я раньше не замечал красоту дождя...? Его великолепие и силу? А ведь, я его даже почти не вижу... только шум капель о ржавый карниз... но и это прекрасно! Господь, Пастырь мой... - Валерий вслух заговорил сам с собой.
- Прекрасно... и удивительно… - вторил ему низкий голос откуда-то из полумрака камеры.
***
Знакомый глухой звук открывающейся металлической задвижки нарушил тишину. Дверь отворилась. На пороге показались двое конвоиров и начальник расстрельной команды.
- Приговоренный Валерий Минин, прошу проследовать за нами. - как удар плети, прозвучали слова человека в форме. Валерий спустился на пол с верхней шконки. Ноги его подкашивались. Холодные руки не чувствовали ничего. Конвоир протянул ему пакет. В нем лежала чистая белая сорочка, бритвенный станок, чистый лист бумаги, почтовый конверт, и коротенький карандаш.
- Вы можете переодеться и привести себя в порядок на месте, или пройти в отведенную для этого комнату. Так же вы можете написать небольшое письмо родным, которое по факту исполнения приговора будет доставлено почтой адресату. - прочеканил начальник расстрельной команды.
- Да... я пройду в комнату... - голос Валерия сорвался. В глазах темнело.
По коридору в сопровождении конвоя, Валерия привели в комнату с умывальником, большим зеркалом за тонкой металлической решеткой, и письменным столом.
- У вас пятнадцать минут. - сказал конвоир, и закрыл дверь с обратной стороны. В комнате было сыро и пахло плесенью. Валерий раскрыл пакет, достал чистую рубашку и бритвенный станок. Побрившись, и умывшись холодной водой с запахом ржавого железа, журналист надел чистую сорочку, и сел за стол. Он взял в руки карандаш, и лист бумаги. В голове совершенно не было мыслей. Разум неистово отказывался принимать действительное. Еще несколько минут назад мысли каскадом обрушивались из самых дальних глубин подсознания, наскакивали одна на другую, толпились подобно беснующимся волнам, а теперь - ничего. Валерий смял лист в руках, и с силой швырнул от себя. "Господь, Пастырь мой..." - снова эхом зазвучали в голове слова из Библии. Только на этот раз, казалось, их читал не сам Валерий, а кто-то со стороны. Голос был глубокий и прекрасный, подобно громовому раскату. "Господь, Пастырь мой..." - еле шевеля губами, вторил этому голосу журналист. За дверью послышались быстрые шаги, дверь открылась, и в проеме показался конвоир.
- Пройдемте.
- Да-да, одну минуточку... - невнятно пробормотал Валерий, застегивая пуговицы.
Его вели по коридору в цокольный этаж. Ноги отказывались слушаться, в глазах все плыло. Сердце снова бешено забилось. Затем была еще одна большая зеленая металлическая дверь. За ней находилась бетонная стена. Тускло горела единственная лампочка, пахло хлоркой и сыростью. Начальник расстрельной команды зачитывал приговор, по правую руку от него стоял человек в белом халате, и делал заметки в большой тетради. "...надлежит привести в исполнение..." - отрывисто читал документ палач. Но Валерий его почти не слышал, его голос сливался в неразборчивый гул. "...Господь, Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться..." - бескровными губами шептал обреченный. Затем все стихло. Приговоренному завязали глаза и поставили к стене. Раздался лязг нескольких затворов, и ... выстрела не последовало. Кто-то подошел к Валерию, и сдернул с его глаз повязку. Журналист стоял, зажмурив глаза и крепко, до крови сжав кулаки. "Господь, Пастырь мой... Пойду дорогой смертной тени, и не убоюсь зла..." - как в бреду повторял он. Снова лязгнул тяжелый засов. Валерий открыл глаза. Дверь медленно отворилась, и в комнату вошли два человека в форме. В одном из них он узнал полковника Соловьева.
- Приуныл, друг мой? - с улыбкой в голосе спросил Дмитрий Алексеевич. - Ну, что... бывает... - полковник улыбнулся. - Хочу тебя кое с кем познакомить, Валера. - он указал на невысокого седовласого мужчину. - Мой старый друг, полковник Жданов.
- Теперь, я думаю... - мягко промолвил Жданов. - У вас, получится поистине великолепная статья...
Валерий упал на колени и закрыл руками лицо. - Господь, Пастырь мой...
***
Ветер срывал желтые листья с крон высоких берез, поднимал их в воздух, и неслышно опускал на сверкающую водную гладь. В это праздничное воскресенье на Валааме было людно и оживленно. Сотни паломников и туристов неспешно прогуливались по острову, вдыхая холодный влажный воздух. Послушник в черной рясе граблями собирал еще золотую, не тронутую тленом листву, и сгребал ее в большую кучу возле стены. Ярко горели в свете осеннего солнца купола колоколен, и проворные чайки низко проносились над головами.
- Валерка, ты ли это? - окликнул послушника женский голос. Человек в рясе обернулся.
- Людмила Михайловна! Мое почтение! - хрипло сказал он, и снял шапку. Его волосы были совсем седыми.
- Какими судьбами? Сколько я тебя не видела? Ты теперь монах? - Людмила раскинула руками.
- Два года. Нет, я еще послушник. Но собираюсь принять постриг. - Валерий улыбнулся.
- Ты не знаешь, наверное... Дима год назад погиб... - в глазах Людмилы Михайловны блеснули слезы.
- Дмитрий Алексеевич... как это произошло?
- Ночью, в дождь... служебная машина съехала с трассы и загорелась... Я думала, что не переживу этого...
- Я искренне соболезную вам, Людмила Михайловна. Он был хорошим человеком. Он... он многому меня научил... Упокой Господь душу его...
Валерий после разговора с вдовой полковника еще долго стоял, и не мигая смотрел в небо. Белые воздушные облака неслышно скользили по лазурному своду, и скрывались за горизонтом. - Упокой, Господь душу раба твоего Дмитрия... - снова повторил он. – Господь…. Пастырь мой...





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 04.06.2019 Антон Апрелков
Свидетельство о публикации: izba-2019-2569639

Метки: Тюрьма, Магадан, фантастика,
Рубрика произведения: Проза -> Фантастика










1