МАМА. (Мистико-эзотерический роман). Исключительно для взрослых.


МАМА. (Мистико-эзотерический роман). Исключительно для взрослых.

                                                                От автора

  Мистико-эзотерический роман. В стиле Ангелаида. Сюжет  развернут  на  основе  Древнего  мира. В  момент  сюществования  Древнего  Рима. Во времена правления Цезаря Клавдия Тиберия. Также  сражениями  на  границах  с  варварами  одного  из  знаменитых  легионов  Рима. Шестого, легиона  Феррата.    
  Насыщен изрядно отменной  махровой эротикой. И гладиаторскими поединками на арене  Рима.
  Полон, тоже  трагедизма, льющейся  ручьями  крови, и мистической  развязки. Не претендует  как  и  прочие  мои повести  и  романы  на  историческую  достоверность сюжета.

                               (Исключительно, и  только для взрослых).

                                                                      С  уважением  к  читателю автор Киселев А.А.

       Вступление:

                                                        С небес на Землю

- Маленький  мой - тихо  шептала  она  своему  сыну – Тише, не  шуми пока, тише. 
  Сверкая  огненным  светом  синих  горящих  глаз  и  распустив  в стороны  светящиеся  астральным  светом  ангельские, похожие  на птичьи  крылья, она  шептала  ласково, будто  распевая  ему колыбельную, вполголоса  трелью  слившихся  воедино  нескольких голосов.
 - Мама  не  оставит  тебя - она  шептала  ему – Мама  придет  за  тобой, когда  наступит  время.
  Зильземир  прощался  со  своим  ребенком  в  доме  рыбака, его  жены  и двух  маленьких  дочерей. В  доме  на  берегу  древнего  Тибра  недалеко от  самого  Рима.
  Он  спустился  с  Небес  в  этот  дом  в  ярком  свечении  лучистого  астрального  света. В  момент  отсутствия  в  нем  его  жителей. В  жалкую  крестьянскую  рыбака  из  дерева  и  глины  лачугу.   
  Он  спешил. Спешил  оставить  здесь  своего  маленького  ребенка. Своего  сына. Сына  Небесного  ангела. Так  было  сейчас  нужно. Просто было  необходимо.
  Там, откуда  он  пришел  ему, теперь  не  было  места. Там  была настоящая  война. Между  Богом  и  ангелами. Сколько  их  там  пало  из-за  его  любви. Любви  к  своему  повелителю  и  Богу. Сколько  не сумевших  понять  этой  безумной  ангельской  неудержимой  любви. Итогом  которой, был  их  общий  Небесный  сын.
  Зильземир  изгнанник. Зильземир  не  прощенный. Зильземир  падший.   
  Он  изгнан  сам  на  эту  проклятую  самим  Богом  землю.
  Его  гнев. Гнев любимого. Гнев  за  свою  же  к  Зильземиру  любовь. Любовь, пошатнувшую  законы  Рая! Его  же  созданные  им  же  законы!
- О, мой  Создатель  и  мой  любимый! -  подняв  к  небесам  в  длинных  и  парящих  светящихся  ярким  пламенем  волосах  безумно  красивую  своим  лицом  голову, Зильземир  произнес - За, что, ты  караешь  меня! За  что, ты  караешь  своего  маленького  сына! Моя  любовь  к  тебе безгранична! И  я, не  виню  тебя  за  твой  выбор! Но  пожалей  своего сына! Мой  господин  Неба!
  Зильземир  опустил, горящий  синим  огнем, свой  взор  своих  красивых наполненных  слезами  и  неудержимой  любовью  и  горем  синих  глаз на  светящееся  ангельским, как  и  он, светом  перед  ним  маленькое  и живое  создание. Лежащего  перед  ним  на  столе  рыбака  в  рыбацкой избушке. И  улыбающееся  своей  любящей  его  матери, что-то лопоча детским  писклявым  голоском. Пускающего  слюнявые  детские младенца  пузыри. И  превращающегося, постепенно  в  обычного земного  ребенка.
- Маленький  мой - пел  Зильземир  на  нескольких  языках, своему отпрыску  от  Бога, прикасаясь  нежно  руками  и  пальцами  к  нему в драгоценных  неземных  изумрудах  перстнях  и  кольцах.
 - Папа  простит  нас. Придет  время  и  он  простит  нас - пел  он  ему - Простит  твою  мать  за  ее  к  нему  любовь  и  безумную  красоту. Сумевшую  затмить  его  Божественный  разум. Нужно  только подождать. 
  Он   услышал  голоса  недалеко  от  этого  покосившегося  маленького дома  на  краю  Селенфии, деревни  рыбаков  и  крестьян  у  самой практически  воды  вблизи  Апиевой  дороги, выложенной  и вымощенной  руками  пленных  рабов  большим  булыжником.   
  Зильземир  сверкнул  светом  синих  своих  астральных  небесного ангела  глаз  и  в  отчаянии  произнес, тихо  наклонившись  и  целуя малыша, своему  сыну – Запомни  свою  маму, мальчик  мой. Запомни  ее, какой  ты  ее  сейчас  видишь. 
  Он  произнес  это, роняя  ангельские  искрящиеся  и  превращающиеся в  сверкающие  алмазы  слезы  на  машущего  маленькими  пухленькими ручонками  малыша. Малыша, ловящего  его  длинные  волосы. Волосы сверкающие  ярким  астральным  светом, и  парящие  в  воздухе. Над склоненным  над  ним  небесным  ангелом. Волосы, меняющие  свою сущую  истинную  природу  и  цвет. Превращающиеся  в  обычные  русые волосы  земной  женщины. Очень  красивой  молодой  женщины. Женщины  врезавшейся  в  память  маленького  ангельского  ребенка. Женщины  оставившей  его  здесь  в  маленьком  свертке  ткани. Одного на  произвол  судьбы  в  неизвестном  доме. И, неизвестном  ему  еще жестоком  человеческом  мире. Поспешно, спасаясь  от преследования  и  мести. Гнева  своего  взбешенного  небесного  супруга.
  Зильземир  боялся  не  за  себя. Он  боялся  за  это  маленькое  существо рожденное  ею. Там  возле  Божественного  его  Трона. Там  у  ног  своего Повелителя. И  он  был  в  гневе. В  гневе  за  свое  временное  и  безумное помешательство. Помешательство  от  любви  к  ней.
  Он  очарованный  небесной  красотой  Зильземира  создал  его. Этого малыша  в  ее  утробе. И  прейдя  в  себя, изгнал  из  Рая. Изгнал  вместе  с ребенком. Он  не  мог  простить  себя  за  это  временное  безумие, посеявшее  зерно  раздора  между  ним  и  его  подчиненными. Нарушив свои  им  же  созданные  законы, он  преступил  сам  их, перед  лицом всех, кто  был  в  его  подчинении  в  Раю. Эта  их  двоих  безумная  и страстная  любовь  переполошила все  Небеса. И  вот  Зильземир  спешит. Спешит  оставить  его  сына  здесь  в  этой  жалкой  рыбацкой  лачуге. Чтобы  замести  следы, и  спасти  себя  и  уберечь  его  этого  маленького малыша. Маленькое  ее  ангельской  утробы  творение. Он  спешит  от войны  там  наверху. Оттуда, где  врагом  стал  ей  сам  ее  любимый  и чуть  ли  ни  все  Небесные  ангелы. Где  все  стали  друг  другу непримиримыми  врагами. И  многих  уже  нет. Нет  тех, кто  заступился за  Зильземира. Они  убиты  руками  своих  же  братьев  и  самим  Богом. А  те, кто  остался  там, жаждут  только  отмщения  и  смерти  ему  ангелу, сбежавшему  с  Небес  из  родного  Отцовского  дома.
  Ему  не остается  ничего, как  только  так поступить  и  спрятать ребенка. Бросив  его  здесь. И  прячась  самому  в  облике  этой несчастной  плачущей  женщины. Прятаться  самой  от  преследования  и быть, где-то  с  ним  незримо. Охранять  его, присматривая  со  стороны.
  Почему  он  поступил  так?! Зильземир  не  мог  его  понять. Почему  так все  вышло? Но  этот  его  и  ее  общий  ребенок  переполошил  там  всех наверху. И  разозлил  его. Всему  виной  бесполая  любовь. Любовь между ангелами. Ангелами, не  имеющими  пола. Таковыми  изначально рожденными  и  созданными  из  астрального  света  самим  Создателем, ревностно  охраняющим  законы  безбрачия  в  своем  Мире. Всему  виной  эта  возможность  менять  пол  при  желании, и  лишь  разница  в том  чего  больше. Больше  ты  женщина  или  мужчина. Разница  в самом  сердце, разуме  и  душе  самого  ангела. Разница, определяющая сам  пол  Небесной  сущности. И  вот  теперь, он  сам  создавший  этот Небесный  мир  и  их. Сам  стал  жертвой  безумной  любовной  страсти. Сам  основоположник  всех  сводов  и  законов  мироздания  и  бытия. Сам  перешагнул  черту  дозволенного. Потому  как  сам  не  имел  пола.
  Эта  неискоренимая  особенность  всех  рожденных  в  Хаосе  Левиафанов. Всех  его  братьев  и  сестер. Природа  его  матери. Великого дракона  Хаоса. Природа  самой  Тиамат.
  Он, Бог, сын  самой  Тиамат. Самого  дракона  Хаоса. Сын, созданный из  ее  энергии  и  сотворивший  свой  мир  из  самого  себя. Сын, отрекшийся  от  ее  мира  и  создавший  свой  мир, не  смог  изменить  то, кем  был  сам  рожден  изначально. И  не  смог  создать  то, что не уподобилось  бы  ему  самому. И  что  навлекло  несчастья  в  созданном им  же  Небесном  Раю.
  Этот  им  же  созданный  из  яркого  лучистого астрального  света  небесный  ангел. Этот  ангел, красота  которого  совратила  его. Его, самого  Бога. Создателя всего сущего и несущего. Красота Зильземира. Красота  самого  красивого  ангела  в  его  Небесном  Раю. Красота, принесшая  раздор  и  войну  в  его  мире, за  что  он  не  смог  ее простить. Именно  ее, а  не  его. Потому, как  именно  этот  ангел  был  в своем  разуме  и  душе, на  свою  же  беду, больше  женщиной, чем мужчиной. И  вот, она  оставила  своего  сына  в  этой  жалкой крестьянской  рыбака  лачуге  на  берегу  Тибра. И, простившись  с сыном, быстро  растворилась  в  воздухе, покидая  его  и  этот  дом  в  тот момент, когда  на  пороге  его  уже  появились  хозяева. Рыбак  уже  не молодой  и  потрепанный  своим  крестьянским  положением. И  его  жена  с  двумя   пятнадцатилетними  дочерьми.
- Я  вернусь  за  тобой - сказала  она, исчезая  у  ребенка  на  его  глазах. Сверкнув  горечью  синих  как  океан, заплаканных  слезами  женских глаз, напоследок  своему  совсем  еще  маленькому  небесному  сыну - Я вернусь  за  тобой  и  верну  тебя  в  твой  по  праву  рождения  Рай.

                                                      Часть I. На Апиевой дороге
-Едут! –  прокричал  Ганик.
  Он  под  чириканье  на  улице  воробьев  и  карканье  ворон, влетел  в  избушку, как  ненормальный  с  выпученными  глазами.
 - Едут, шесть  всадников! – он  прокричал – Шесть  всадника едут  в  Рим! 
  Он  пробежал  до  деревянного  стола, где  у  горящего  очага, почти  развалившегося  от  ветхости  дома,  возилась его  приемная  земная  мать.
 - Мама! А, где  Урсула  и  Камила?! - он, громко запалившись  слегка  от быстрого  бега, прокричал, кареглазой  женщине. В  старенькой, крестьянской изношенной  уже  до  дыр  длинной  до  пола, подпоясанной  простым  тонким поясом  из  холстины  домашней  тунике. Надетой, на  ее  голое  тело, и  на  босую  ногу. С  забранными  в  хвост  длинными  и  торчащими  во  все  стороны  вьющимися  уже  с  сединой  черными  волосами.
- Что  ты  так  разорался, сын – Мать  произнесла  ему.
  Она  испугалась  и  даже  вздрогнула.
 - Весь  дом  переполошил – она  прикрикнула  на  своего  сына – Они  еще  спят.
  Сильвия  подошла  к  своему  сыну  Ганику  и  его  спросила - Кто едет?
- Всадники, мама – уже  спокойнее  произнес  Ганик – Я  слышал  от  ребят, сам  едет  Германик  и  командующий  легионами  Блез. Они  едут  в  Рим. К императору Тиберию.
  Ганик  взял  за  обе  руки  свою  приемную  мать  и  произнес  ей - Я  хочу  увидеть  Рим.
  Он  не  видел  и  не  был  с  рождения  в  нем, хотя  Ганик  с  сестрами  и матерью  жили, буквально  у  него  под  боком. Он  не  видел  римских  воинов  всадников. Приемная  мама  всегда  прятала  его, еще  совсем  маленького, как  кто  проезжал  по  этой  дороге  мимо  Селенфии. Внутри  их старенького  перекошенного  временем  крестьянского  дома.
- Я  не  пущу  тебя  туда. И  ты  это  знаешь, Ганик – она  произнесла  ему  строго – Я  боюсь  за  тебя, сын  мой.
  Она  оставила  его  стоять  посреди  дома, и  пошла  снова  к  глиняной  печке, где  варилась  опять  рыба, и  запах  стоял  на  весь  дом.
 - Камилла  и  Урсула  спят  еще – она  ему произнесла  негромко - Ты же знаешь  они  еще  маленькие. А  ты  вырос  вперед  их. Кто  ты, я  и  не  знаю до  сих  пор
  Она  говорила  высокому  и  здоровому  широкоплечему  парню, на  вид  лет уже  двадцатидевяти  или  даже  старше. Одетому, тоже  по-крестьянски  в  короткую  до  колен тогу, с  короткими  рукавами. С  сильными, мускулистыми  руками  и  босыми  запыленными  уличной  пылью  ногами.
 - С  того  момента  как  нашли  с  твоим  приемным  отцом  тебя  здесь  в  этом  доме – она  произнесла  Ганику - Твой  возраст  я  не  могу  определить. И  не  знаю, откуда  ты, Ганик. Сыночек  мой. И  я  боюсь  за  тебя. Особенно, после  того  как  умер Митрий, твой  отец.
  Приемный  отец  Ганика, тоже  уже  в  годах  рыбак. Лет  пятидесяти  с  лишним, и  старше  приемной  его  сорокалетней  матери. Которая   уже  выглядела  порядком  измученной  от  такой  вот  крестьянской  нелегкой  жизни.
  Митрий  Пул, утонул  в  Тибре. Пошел  рыбачить  и  утонул. Вообще  не  ясно  даже  как, но  его  нашли  мертвым  уже  на берегу. И  похоронили  недалеко  от  селения  Селенфия. Говорят, видели даже, как  он  выполз  на  берег, но  нахлебался  воды. И  не  смог  прийти  в себя.
  И  вот,  Ганик, жил  только  с  приемной  не  родной  ему матерью  и  двумя  сводными  ему  сестрами  Урсулой  и  Камилой. На  самом  краю  своей  деревни  в  той  старой  завалившейся  набок  избушке.
  Они  были, чуть  ли  не самыми  бедными  из  всех  крестьян  в  деревне. И  жили  на  одной  пойманной  теперь  Гаником  рыбе.
- Скоро  там  будут  гладиаторские  игры, мама – он, стоя  перед  ней, посреди  дома  произнес  ей.
  Ганик   разочарованно  посмотрел  на  неродную  свою, но очень  любящую  его  как своих  дочерей  крестьянку  мать, заботливую, и  невероятно  добрую  и  снова  произнес – Я  не  был  ни  разу  в  Риме. Ни  разу  не  видел  гладиаторов, только  от  мальчишек  слышал  о  них. Говорят, они  красивые  и  сильные  все  как  один, и  есть  даже  школы, где  их  учат  драться  друг  против  друга  на  забаву  горожан  Рима.
- Я  сказала, нет, значит, нет – ответила  строже  ему  Сильвия.
- Мама! - он  упрашивал  ее, но  она  не  согалашалась.
  Он, Ганик, выросший  непонятно  как  до  возраста  практически  уже  взрослого  мужчины  с  полугодовалого  младенца  всего  за  пять  лет. И  Сильвия  прятала  его  ото  всех. Благо  их  почти  завалившаяся  крестьянская  рыбацкая  хижина  стояла   в  стороне  от  самой   деревни. И  Ганика  видели  не  часто, даже  соседи  крестьяне. Хотя  не  раз  задавались  вопросом  о  возрасте  Ганика. И  постоянно  Сильвии  этим  докучали. Особенно  селянки, женщины. И  Сильвия  боялась, чтобы  слух  не  разнесся  далеко. И  особенно  до  самого  Рима. Она  постоянно  прятала  Ганика  от  посторонних  глаз. Особенно, проезжих  по  Апиевой  дороге  в  город.
  Но  сегодня  Ганика  было  не удержать. Он  так  и  рвался  туда, на  ту  дорогу. 
- Нет, мальчик  мой – Сильвия  строго  произнесла  ему - Все  соседи  и  те знают, что  с  тобой, что-то  не  так. И  они  смотрят  на  нас  косо  и  боятся. Я тоже  боюсь, чтобы  сюда  не  нагрянула  какая-нибудь  стража  из  города  или  солдаты. Узнай  о  тебе  и  какой  ты.
- Тем  лучше, если  я  уйду  отсюда, когда-нибудь – он  произнес  уже серьезнее - Я  уже  взрослый  почти, ты  сама  мне сказала.
- Ты  еще  ребенок, Ганик – произнесла  мать  и  подошла  к  своему приемному  сыну. И  добавила  – И  это  еще  больше  беспокоит  меня. Просто  ребенок, выросший  очень  быстро  и  не  по  понятным  естественным  причинам. Так  обычные  дети  не  растут. И  хорошо, что  мы живем  на  большом  отдалении  от  остальных  соседей. И  они  тебя  редко видят. И  быстро  забывают  о  тебе. Но  это  временно. Когда-нибудь  все равно  случиться  что-нибудь  нехорошее. И  я  это  чувствую, Ганик.
  Ганик  подошел  к  Сильвии  и  поцеловал  приемную  мать.
  Она  ему  опять  напомнила  о  его  возрасте. Но  кто, он  не  знал, и  не  знала, ни  она, ни  сводные  сестры, ни  его покойный  рыбак  отец.
  Ганик  видел  странные  сны. Странные  и  настолько  четкие  и  ясные, что сам  их  не  мог  объяснить.
  Он  видел  себя, почти  постоянно  бредущим  по  какой-то  неземной пустыне. Сплошной  бесконечной  и  бескрайней  пустыне. Почти  все  время в  одном  и  том  же  эпизоде  и  месте. Среди  потрескавшейся  выжженной  солнцем  земли  и  валяющихся  камней. Подымающим  под  собой, босыми своими  ногами, с  ее  поверхности  песок  и  пыль. Этот  сон, он  видел  с самого  малолетства. С  разницей  ощущений  себя  в  них  от  совсем  маленького  мальчишки  до  уже  вполне  взрослого  мужчины. Именно  в  возрасте  двадцатидевяти  лет, он  начал  видеть  эти  сны  вообще  регулярно  с  завидным  постоянством. И  видеть  ее. Странную. Бредущую, чуть  поодаль  от  него  в  оборванном  в  подоле  истрепанного  рубища  платья. Еще  не шибко  старую, вполне  привлекательного  вида  русоволосую  женщину, которая  даже  общалась  с  ним  в  тех  снах  и  называла  его  своим  сыном.
  Раньше  она  была  моложе, когда  он  был  совсем  маленьким. Когда  она оставила  его  в  избушке  рыбака  и  его  жены, и  он  странным  образом запомнил  ее  тогда  гораздо, более  молодое  лицо. Так  ему  казалось. Но прошло, не  более, пяти  лет  до  его  почти  взросления, но  она  не  изменилась. Не  изменилась  в  его  тех  странных  снах. Только  стала  несколько  старше, как  ему показалось, но  попрежнему  называла  его  своим  родным  сыном  и  клялась  в  любви  к  потерянному  ребенку.
   Кто  она? Кто эта  женщина? Называющая  себя  его  матерью?
   Он  рос  слишком  быстро для  человеческого  ребенка. За  пять  лет, он  вымахал  в  почти  взрослого  здорового  не  обиженного  здоровьем  и  силой  мужчину. На  вид  лет  почти  уже  тридцати. Но  был  внутри, как, ни  странно  мальчишкой, лет  не  старше  пятнадцати. Прошли  годы, а  его  разум  и  внутренний  возраст  был  еще  как  у  мальчишки. Но  выглядел  Ганик  уже  как  взрослый  мужчина. И  внезапно  остановился  на  этой  отметке. Не  взрослея  и  не  молодея. Странно  это  было  как-то. Опередив  в  росте  и  физическом  развитии  своих  сводных  теперь  уже  двадцатилетних  сестер  близняшек, которые  были  старше  его  тогда, лет  пятнадцати, когда  он  появился  неизвестно  откуда  у  них  дома. Совсем, практически  еще  грудным  малышом, и  вырос  за  эти  пять  лет  во  взрослого  почти  мужчину. Пугая  самих  сестер  и  приемных  обоих  родителей. И  вот  они  сейчас  его  сестренки  еще  лет  двадцати  молодые  совсем, кучерявые  с  русыми  и  черными  волосами  девчонки, с  синими  и  карими  игривыми  глазами. А  он, уже  почти  взрослый  мужчина. И  это  за  какие-то  пять  лет.
  Старый   рыбак  его  приемный  отец  Митрий  Пул, до  того  как  погиб, пряча  его  с  его  приемной  матерью  Сильвией   от  соседей. Всем  потом говорил, что  он  от  умершей  сестры  его  жены. Но  те, все  равно  видели, как  Ганик  рос. Ото  дня  ко  дню, физически  выправляясь  в  красивого молодого  сильного  физически  и  довольно  крепкого  и  здорового  мужчину.
  Даже  местные  молодые  деревенские  по  берегу  Тибра  крестьянки. Двадцатилетние  пылающие  любовными  страстями  и  фантазиями  девицы. Стали  приставать  к  Ганику  со  своей  любовью. Хотя  он  не  понимал  еще, что  это  такое. Он  был  внутренне  по  разуму  еще  лет  пятнадцати. Совсем мальчишка. И  не  понимал, всего, чего  хотят  эти  резвые  на  выдане  и необузданные  в  плотских  желаниях  по  отношению  к  нему  крестьянки. И мама  его  приемная  всегда  отгоняла  их  от  него. Она  заботилась  о  нем, понимая  все. И   то, что  он  был  странный  в  развитии  и  необычный ребенок.
  Она  Сильвия, понимала, что  Ганик  появился  не  просто  так  в  ее крестьянской  женской  судьбе  и  жизни. И  он  не  был  даже  совсем  человеком. И  когда-нибудь  все  изменится, и  измениться  в корне  его  судьба. Но  до  этого  момента, она  берегла  его, как  и  своих дочерей. Он  был  ее  хоть  и  приемным, но  единственным  теперь  сыном. Сыном  одинокой   вдовы  крестьянки. И  у  Ганика  зародилась  мечта, которая  сама  по себе  пришла  как  к  нему, пока  он  сидел  на  берегу  Тибра  и  рыбачил.
  Он  мечтал  стать  известным  и  знаменитым. Известным, на  весь  Рим. Любой  ценой  или  если  придется, даже  кровью.
  Но  он  тепереь  хотел  только  одного  и  только  этого. Вытянуть   свою  эту  приемную  семью  из  того  места, где  они  были. Из  мира  бедности. Помочь  сестрам  и  матери. И  помочь, хоть  как-то  улучшить  их  крестьянскую  жизнь.
  С  того  самого  момента  он  только  и  рвался  в  сам  Рим. Он  знал, он чувствовал, что  там  его  ждет  яркая  судьба. Неизвестно  еще  какая, но  очень  яркая  и  интересная. Что-то  тянуло  его  туда. Туда, где  он  еще  не был  ни  разу, но  очень  хотел.
 
                                           ***
  На  каменной  дороге  из  крупных  больших  булыжников  появились всадники. Целая  группа  всадников  в  блестящих  военных  доспехах. Сверкающих  на  ярком  солнце  и  на  их  красных  военных  одеждах. Коротких  красных  туниках, которые  носили  исключительно  только высшие  воины  Рима. Украшенных  красивой  золоченой  оборкой  по нижнему  краю  и  коротким  рукавам. С  широкими  с  золотоми  бляшками поясами  белтеусами, перекрещенными  и  связанными  на  бедрах  солдат римской  гвардии. И  мечами  гладиями  и  кинжалами  на  них. В  солдатских сандалиях, похожих  на  сапоги, закрывающие  почти  целиком  голени  ног   калигах. В  блестящих  медных  шлемах  с  гребнями  птеругами  с оформлением  из  страусинных  разноцветных  наверху  перьев. В  красных широких  застегнутых  на  правом  плече  медной  пряжкой  фибулой отороченных  золоченой  оборкой  по  нижнему  краю, как  и  их  одежда, длинных  воинских  плащах  лацернах.
  Их  было  больше, чем  трое. Еще  к  троим  всадникам  едущим  впереди, еще  трое, что  примыкали  трое, что  ехали  сзади.
  Казалось, они  ехали  прямо  в  саму  Селенфию. Всадники  верхом  на украшенных  красивой  военной  попоной  и  сбруей  лошадях, подымая  пыль на  дороге, спешили  в  Рим. И  может  на  беду, а  может  на  само  счастье, проезжали  мимо  дома  Ганика.
  Дом  Ганика  и  его  сестренок  и  приемной  матери  Сильвии, как   раз  стоял  совсем  недалеко  от  этой  Апиевой  дороги  и  первым  с  этой  стороны  самой  дороги.
  Чуть  не  сбив  ногами  на  пороге  с  воробьем  в  зубах  домашнюю  кошку, Ганик  выскочил  из  своего  крестьянского  рыбацкого  дома  в  момент  как раз  к  их  появлению. Он  подлетел  к  краю  самой  Апиевой  из вымощенного  булыжником  запыленной  ветрами  дороге. Стоя  там босоногий  в  своей  рыбака  крестьянина  дряхлой  и  порядком  уже  изношенной, как  и  у  его  приемной  матери  Сильвии  одежде.
  Первым  ехал  сам  Германик, племянник  Тиберия  по  родственной  линии Юлия  Октавиана  Августа. Сын  Нерона  Клавдия  Друза  старшего, брата Тиберия  Клавдия  Нерона.
  Германик  Юлий  Клавдиан  был  сыном  его  родной  сестры  Октавии. И мать  Тиберия  всегда  Тиберию  напоминала  об  опасности  захвата  власти, которой  Тиберий  боялся. Боялся  из-за  популярности  Германика  Клавдиана среди  солдат  легионов. Он  был  легатом  половины  легионов императорской  армии, и  главным  Трибуном  и  патрицием  Рима. И представлял  для  Тиберия определенную  военную  опасность. У  самого  же  императора  Тиберия власти  такой  и  популярности  не  было. Кроме  того, у  Германика  было много  детей, включая  самого  будущего  императора  Гая  Германика Калигулу, но  это  дальнейшая  история, не  имеющая  к  этой  никакого  пока  отношения.
  Так  вот  первым  ехал  Германик  Юлий  Клавдиан. За  ним, чуть  сзади военачальник  и  правая  рука  Германика  и  такой  же  подчиненный, как  и теперь  императору  Рима  Тиберию, тоже  легат  и  генерал  Гай  Семпроний Блез. Рядом  с  ним  еще  один  бравый  солдат  и  ветеран  Рима, и  ординарец самого  Гая  Семпрония  Блеза, центурион  Октавий  Рудий  Мела. А  следом еще  трое. Двое  младших  командующих, центурион  Династий  Римий  Мерва  и  Сесмий  Лукулл  Капуллион. Тоже, при  боевом  оружии  и  такой же  военной  одежде. И  еще  один. Из  числа  гражданских. В  короткой, белого  цвета  с  золоченной  тоже  оторочкой  по  нижнему  краю  и  коротким  рукавам  походной  одежды  богатого  римлянина. И  в  кожаных  красных  сапогах  зажиточного  горожанина  калцеях. С  кинжалом  на гладиаторском  поясе  с  металлическими  бляшками. И в сером  плаще  пенуле  с  рукавами  на  белой  в  пятнах  лошади. Лет  где-то  пятидесяти. Не  высокого  роста. Со смуглым  лицом  и  зелеными  из-под  вздернутых  бровей, на вылупку, маленькими, но  далеко  не  глупыми  и  очень  хитрыми  глазами. С небольшим  пузиком  под  своей  походной  одеждой  конника, и  седой  не  по  годам  полностью  головой. С  короткой, как  и  у  всех  военных  стрижкой. О  нем  то  и  пойдет  в  дальнейшем  речь.
  Всадники, подымая  пыль, копытами  лошадей, подъезжали  к  стоящему  на обочине  дороги  любопытному  и  с  интересом  смотрящему  на  них  Ганику.
  Он  на  свою  беду, а  может  и  на  счастье, стоял  один  здесь, и  никого  не было  как  раз  рядом. Все, кто  знал  о  прибытии  верховых  едущих  в  Рим, тоже  выбежали  из  своих  жилищ, но  были  гораздо  ниже  по  самой  Апиевой дороге. Ближе  к  самой  деревне  Селенфии.
  Вот  Ганик  и  оказался  тем, кто  первый  попался  на  глаза  конникам  в красивых  сверкающих  на  ярком  солнце  раннего  утра  блестящих  медью доспехах  и  красных  плащах.
   Первый  едущий  всадник  поднял  вперед  и  вытянул  раскрытой  ладонью вниз  в  приветствии  ему  Ганику  правую  в  перстнях  руку. Обычно  так приветствовали  высокородные  римляне  друг  друга  или  военные. Так  же приветствовали  самого  императора  Рима.
  Тот  всадник, вероятно, это  сделал  просто  в  шутку. Но  Ганик  этого  не знал. И  тоже  в  ответ  поднял  так  же, вверх  и  ладонью  вниз  впереди  себя вытянутую  руку. Всадники, было, видно  удивленно  переглянулись  и слышно  было, как  захохотали, подъехав  к  стоящему  Ганику.
  Лошадь  первого  из  них  в  красном  длинном  плаще  и  в  золотистых военных  доспехах  и  шлеме, остановилась, прямо  у  самого  Ганика.
- Ты, видно, глупец  или  очень  смелый  человек! - громко  произнес  всадник – Коли  сделал  тоже  самое!
   Он  не  переставал  хохотать, присматриваясь  к  молодому  на  вид  неплохо сложенному  парню. Всадник  был  тоже  молод  и  высокого  роста.
- Как  тебя  звать, смельчак? - перестав  смеяться, как  и  за  ним, остальные всадники  уже  спокойнее  произнес  первый  всадник, сидя  на  лошади.
- Ганик – произнес  Ганик – А  вы, кто  будете? Вы  сам, Германик?
  Всадники  все  переглянулись, а  первый  смотрел, не  отрываясь  от  Ганика, и  заулыбался, глядя  на  молодого  крепкого  парня. Его  серые  бесцветные широко  открытые  глаза, на  мужественном  прямоносом  с  легкими морщинами  молодом  лице, лет  тридцати  пяти  умудренного  военным делом  воина, уставились  на  Ганика. Он, молча, слез  с  коня, и  встал  перед молодым  здоровым  парнем. Он, не  произнеся  пока  ни  слова, взял его  Ганика  правую  сильную  и  крепкую  как  уже  почти  взрослого  мужчины  руку  в  свою. В  красивых  больших  золотых  перстнях  почти  на каждом  пальце. И  посмотрел  на  нее. Удовлетворенно  и  тоже  молча. И  потом  обеими  руками  взял  Ганика  за  его  плечи.
- Добрый  может  получиться  воин - неожиданно  он  произнес, и  оглянулся на  своих  подчиненных, сидящих  сзади  за  ним  на  лошадях.
 - Как  скажешь, Гай  Семпроний  Блез? – он  произнес  и  отошел  несколько  назад, словно давая  возможность  еще  одному  всаднику  обратиться  к  Ганику.
  Второй  тот, кто  был  на  лошади  с  левой  стороны  подъехал  и  поравнялся верхом. Тоже  слез  с  лошади  и  подошел  к  Ганику.
  Он  был  ниже  гораздо  первого  всадника. Несколько  толстоват  и  коренаст. Значительно  старше  и  в преклонном  возрасте. С  морщинистым  почти  квадратным  лицом, тоже  прямоносым  и, лет  не  менее  пятидесяти  с  лишним  на  вид. И, тоже  с  серыми  бесцветными  глазами. Он, снял  шлем  с перьями. И, осмотрел  всего  с  ног  до  головы  Ганика.
- Отлично  сложен  для  воина – произнес  тот, которого  первый  всадник назвал  его  именем  Гай  Семпроний  Блез – Сколько  тебе? – он  задал Ганику  вопрос.
- Мне  пятнадцать  лет - ответил  даже, не  думая  Ганик, и  не, понимая  сам, что  говорит, по  своей  детской  еще  наивности.
  Второй  всадник  в  годах  посмотрел  на  первого, стоящего  чуть  на  отделении  его  и   от  Ганика.
- Пятнадцать?! – удивленно  произнес  первый   высокий, лет  тридцати  с  серыми  бесцветными  глазами, и  видимо  здесь  самый  старший  конник  воин.
- Выглядишь  как  взрослый  вполне  мужчина – проинес  он, и  он  повернул голову  к  еще  одному  всаднику  из  заднего  ряда. И  тот, поняв  его  жест, подъехав, тоже  на  лошади, спрыгнул  быстро  на  землю.
- Обрати  внимание – произнес  он  и  обратился  к  тому, что  теперь  тоже  стоял  перед  Гаником - Мы  нашли, кажется  уклониста  дезертира, Октавий  Мела.
  Тот  третий, стоя  рядом  с  пятидесятилетним  почти  уже  стариком  воином, тоже  осмотрел  всего  с  ног  до  головы  стоящего  на  краю  Апиевой  дороги  Ганика.
  Первый  и  самый  главный  из  всадников, молча, и  уже  не  улыбаясь, подошел  из  отдаления, и  поровнялся  с  двумя  воинами, и  снова  взял  Ганика  за  правую  руку, своей  тоже  правой  рукой. Он  крепко  сжимал  ему  кисть  руки  и  пальцы, сдавливая  мощной  хваткой, привыкшей  держать  меч  гладий  в  бою, и  смотрел  в  лицо  Ганику. Словно  ожидая  от  него, что  ему  будет  больно. Но  понял, что  рука  Ганика  не  слабей  его  руки, и  не  менее, крепче, чем  у него. И  ослабил  свою  хватку.
 - Отличная,  крепкая  рука, чтобы  держать  щит  и  меч – произнес  он - Как  раз  для  того  и  создана.
   Он  отпустил  руку  Ганика, и  повернул  голову  к  третьему, еще  сидящему  на  коне,  тоже  в  блестящих  доспехах  с  правой  стороны  воину. И  тот,  тоже  слез  с коня  и  подошел  к  ним.
 - Что  будем  делать? – спросил  он  уже  своих  троих  воинов  в  блестящих  шлемах  и  красных  воинских  плащах.
  Он  смотрел  на  Ганика  не  очень  дружелюбно, но  Ганик  их  всех  не понимал. Не  понимал, что  значит  слово  дезертир  и  уклонист.
  Первый  и, видимо  тот, кто  главный  высокий  воин  в  блестящем  в страусинных  перьях  шлеме  отошел  от  Ганика  снова  немного  назад, и  смотрел  на  него. Он, словно, что-то  думал.
 - Как  твое  имя? - он  вдруг  переспросил  Ганика  еще  раз.
- Ганик – ответил  ему  Ганик.
 - Почему  не  в  армии? – он  спросил  Ганика  снова. Но  Ганик  и  понятия  не  имел, что  это  такое  армия. Он  молчал  и  не  знал, как  ответить.
- Что, молчишь?! – уже  серьезнее  и  громко  спросил  второй  из  воинов, тот,  что  был  старше  всех  и  седой, которого  первый  конник  назвал  Гаем  Сепронием  Блезом - Отвечай  сейчас  же! 
   Он  положил  левую  руку  на  свой  меч. А  правой, взялся  за  рукоять  своего  длинного  в  золотой  оправе  ножен  кинжала.
- А  что  такое, армия? – спросил  неуверенным  голосом  Ганик, действительно  первый  раз  слыша это.
   Он  прожил  в  своем  доме  со  сводными  сестрами  и  приемной матерью, и  речь  об  армии  не  раз  не  заходила  при  их  разговорах. Даже  при  еще  живом  приемном  отце. И  Ганик, действительно  ничего  об  армии  толком  не  знал. Приемные  его  родители  даже  речи  специально, видимо  не  заводили  об  этом. Пряча  его  ото  всех. Он  вообще  мало  чего  знал. Только  о  гладиаторах  Рима. Потому, что  об  этом  постоянно  трещали  сельские  мальчишки.
- Он, видно, дурак! – произнес  громко  стоящий  рядом  с  седым  стариком  воин  и  засмеялся. Ему, вторя  замеялся  и  самый  первый, и  самый  главный  из  всадников. И  даже  сам  пятидесятилетний  старик, из  военных. И  подхватили, смеясь  над  Гаником  еще  двое, более  младших  воинов, тоже  в  красных  плащах  с мечами  гладиями  на  широких  воинских  поясах  и  сидящих  на  лошадях  Сесмий  Лукулл  Капуллион  и  Династий  Рудий  Мерва. Имен, которых  Ганик  тоже  не  знал.
  Один  из  них  смеясь, крикнул – Придурком  рожден  он, потому  и  не  в  армии!
- Зато  он  неплохо  сложен! – перекрикивая  смеющихся, громко  произнес  с  короткой  стрижкой  человек  с  зелеными  хитрыми  на  вылупку  маленькими  глазами.
  Он  как-то  оставался  сзади  всех  и  верхом  на своей  лошади. Он  и ехал  сзади  всех, но  тут  проявил  видимый  интерес  к  двадцатидевятилетнему  Ганику. Похоже, Ганик  произвел  на  него  хорошее  впечатление  своей  высокой  широкоплечей  мускулистой  фигурой.
  Он  тоже  спрыгнул  со  своего, как  и  у  первого  и  самого  главного  воина  белого, только  в  серых  пятнах  коня, и  подошел  к  стоящим  трем  в  красных  плащах  и  блестящих  медью  доспехов  конникам.
  Слезший  с  лошади  и  подошедший  к  стоящим  военным, Это  был  тот  в  гражданской  короткой  до  колен  и  с  короткими  рукавами  до  локтей, как  и  у  всех  конников  воинов, и  в  дорожной  серой  от  пыли  одежде. Тунике до  колен  с  золотой  вышивкой  по  краям. В  отличие  от  остальных, что  были  в  красных  воиских  туниках. В  сером, поверх  себя  и  с  рукавами  длинным  узким  кожанным  плащом  пенулой. Застегнутом  тоже  фибулой  на  правом  плече  из  обычной  меди. С  вычеканенной  львиной  головой. И  тоже, подпоясанный, широким  с  металлическими  бляшками  поясом. Стянувшим  его  хорошо  выделяющийся  округлый животик. Лет,  сорокадевяти  уже  поседевшего  головой  мужчины.
  Сразу видно  было, что  этот  человек  был, по проще  в  сравнении  с  другими  конниками. Но  тоже  не  из  бедных.
  Это  был  содержатель  школы  гладиаторов  при  Риме  Хароний  Диспиций Магма.
  Весомая  фигура  в  среде  ланист, как  и  его  школа  гладиаторов. Он  был человек  завидной  справедливости  и  честности. Правда  со  своими интересами  и  грехами  внутри  своей  столь  кристально  чистой  души. Но если  не  брать  это  во  внимание, то  человек  в  отличие  от  многих довольно  порядочный, но  весьма  жесткий, расчетливый  и  порой хладнокровный. И  даже  иногда  циничный. Особенно, когда  касалось споров  на  деньги. И  большие  денежные  ставки.
  У  ланисты  Харония  Магмы  была  отличная  гладиаторская  школа  при  самом  Риме, и  он  как  раз  был  в  поиске. И  ездил  по  своим  делам, чтобы  подыскать  себе  подходящий  товар  для  своей  Олимпии.
- Верно, Германик? – он  обратился  по  имени  к  главному  воину. Оценивая физические  данные  на  вид  и  глаз, стоящего  на краю  Апиевой  дороги  молодого  и  на  вид  очень  здоровго  и  сильного  крестьянского  парня.
 – Если  он  немного  и  вправду  не  в  себе – произнес  ланиста  Хароний  Диспиций  Магма -  Я  в  качестве  наказания  за  дезертирство, заберу  этого  крестянского  ублюдка  к  себе  в  гладиаторскую  школу. Мне  не  хватает  сейчас  Ритариев.
  Главный  воин  в  красном  длинном  и  широком  воинском  плаще  с золоченой  пряжкой  фибулой  на  правом  плече, отороченном  по  нижнему краю  золотой  каемкой, посмотрел  одобрительно  на  просьбу  человека  из гражданских.
- Хорошо – произнес  тот, кого  называли  главным  легатом  и  трибуном Германиком  Юлием  Клавдианом - Он  твой, Хароний.
  И  тут  же  обратился  громогласно  к  смотрящему  на  него  напуганными  глупыми  глазами  взрослого  мальчишки  Ганику.
- Слышешь, полоумный! - он  громко  обратился  к  молчавшему, теперь  как рыба  и  напуганному  Ганику – Ты  теперь  его  человек. Раз  он  заступился за  тебя. Не  подведи  его.
   Ганик  тогда  и  знать  не мог, как  его  меняестя  жизнь. Именно  сейчас. И  с  этой  самой  минутой, у  этой  Апиевой  дороги. И  неизвестно, чем  бы  для него  закончилась  эта  встреча. Если  бы  не  этот  его, пока  ему  неизвестный  заступник  из  гражданских. Оказавшийся, наверное, неслучайно  рядом  в  числе  конников  и  военных.
- Прошу  вас, господин! – вдруг  раздался  голос  матери  Ганика. Голос, буквально, напугал  всех  своим  криком. Даже  лошадей. И  те  даже  дернули  поводья  в  руках  конников. И  все  вздрогнули  и  повернули  головы  на  крик  бегущей  по  дороге  от  дома  Сильвии, приемной  матери  Ганика.
 - Прошу  вас, господин! - она  кричала  на  бегу, приподымая  подол  своего крестьянского  из  холстины  в  дырах  и  заплатах платья. Она  неслась  сломя  голову босиком  по  выжженной  траве  и  камням  к  Апиевой  дороге. Бежала  от  самой  деревни. И  своего  дома.
  Она  поняла, куда  убежал  ее  Ганик, и  уже  искала  его  и  нашла.
  Подбегая к  стоящим  у  Апиевой  дороги  военным  конникам  легионерам,  она  прокричала – Прошу  вас, господин, не  убивайте  моего  сына! Я  молю вас, господин!
   Она, подлетев, упала  на  голые  свои  женщины  колени  в пыль  самой  дороги  перед  всадниками. И  прижалась  к  голым  жилистым ногам  стоящего  Ганика  головой.
 - Он  у  меня  единственный  сын! – она  взмолилась  конникам -  Я виновата, что  прятала  его  от  армии! Я  должна  отвечать  за  это! Пощадите  моего ребенка! Он  немного  не  в  себе, господин!
- Нужен  он  кому-то - проговорил, брезгливо, сморщив  свое  лицо, главный  всадник  воин – Ответь  только  мне  женщина – произнес  громко  он – Он  у тебя  от  кого  такой? От  осла  или  козла?
  И  снова  засмеялся  и  добавил - Хоть  и  полудурок, но  здоровьем  не  обижен. На  нем  пахать  можно  вместо  лошади.
- Простите, господин! - она  продолжала  рыдать, словно  не  слыша  и  не понимая  его, и  прижиматься  седеющей  растрепанной  на  ветру  головой  к ногам  молодого  на  вид  взрослого  здорового  и  сильного  парня. Она тряслась  вся  от  страха  и  боли, и  Ганик  так  и  не  мог  понять, что происходит. Он  тоже, упал  рядом  с  матерью  на  колени. И, уставившись тупо  на  военных, молчал, обнял  свою  приемную  маму  Сильвию.
- Они, наверное, все  здесь  ненормальные – произнес  третий  в  блестящих  на  солнце   медью  доспехах  воин  и  в  красном  плаще. Центурион  по имени  Октавий  Рудий  Мела.
 – И  мать  и  ее  этот  дурак – произнес  он – Ты  хоть  не  оставляей  без  присмотра, этого  своего  дурака, мать.
  Сильвия  прижалась  к  своему  приемному  сыну, защищая  его, как  только можно. И  обняв  его  своими женскими  руками. Она  рыдала  навзрыд, и  это  тронуло  и  ранило  само  сердце  Ганика. Сейчас  что-то  произошло. Что-то  в  его  душе  и  его  голове.
  Он  даже  не  представлял  такой  к  нему  любви. К  приемышу  и  подкидышу. Неизвестно  откуда. 
  Он  просто  опустил  свою  с  вьющимися  русыми  волосами  голову  на  плечо  матери, потупив  с  вой  взор.
- Подыми  мать  на  ноги, недоумок! – произнес  тот, которого  называли  генерал  Гай  Семпроний  Блез.
- Замолчи, Блез! – произнес, обрывая  его, громко  и  резко  главный  всадник  по  имени  Германик  Юлий  Клавдиан, обращаясь  к  Блезу. И, сверкнув  недобрым  взглядом  серых  бесцветных  из-под  военного  шлема  с  перьями  глаз, сказал - Я  буду  решать  и  говорить  сейчас, как  быть  дальше, и  что делать.
  Первый  воин  в  золоченых  красивых  доспехах  и  красной  военной короткой  тоге  и  красном  длинном  плаще, подошел  к  Ганику - Ты  знаешь, кто  я? - он  обратился  к  поднявшему свою  мать  с  земли  Ганику. И, не  дожидаясь  ответа, произнес - Я  командующий  императорских  легионов Рима  Германик  Юлий  Клавдиан. Я  брат  самого  императора  Рима  Цезаря Тиберия  Клавдия  Нерона. Ты, хоть  знаешь  такого? Кто  это? –
  Он  замолчал  ненадолго  и  смотрел, не  отрываясь  на  уже  самого напуганного  стоящего  с  плачущей  матерью  Ганика.
   Ганик  напугался  не  на  шутку  уже  за  себя  и  свою  ревущую  горькими слезами  мать. И, понимал, что  дело  худо. И, поэтому  молчал, считая вообще  ничего  не  говорить  теперь. Он, догадывался, кто  есть, кто. И  до того  как  Германик  назвал  свое  имя, но  промолчал. И  хоть  он  играл  с  пятнадцатилетними  деревенскими  мальчишками, он  не  был  дураком. Так  как  его  обозвали, его  сильно  задело. Хоть, он  был  еще  в  душе  не  погодам  выросший  во  взрослого  мужчину. И  Сильвия  его  берегла  ото всех  и  прятала  как  какую-нибудь  драгоценность. И  не  пускала  далеко  от своего  дома. А  он, хоть  и  покорно  слушался  ее  как  приемный  сын. Совершенно  не  переча  матери. Все  равно  убегал  из  своего  дома. И  он  все  прекрасно  понимал. И  понимал, теперь, что  его  жизнь  должна  измениться. И  он  не  хотел  быть  просто  как  его  приемный  отец  рыбаком  и  бедняком. Он  понял, что  достоин  большего. И  именно  сейчас. Он  уже  знал, что  делать. И  ему  еще  больше  захотелось  в  Рим.
- Ты, видно  и  впрямь  безумный – произнес Германик  Юлий  Клавдиан.
  И, молча, отвернувшись, сел  на  свою  лошадь. За  ним  последовали  остальные  двое.
  Главный  воин, и  конник, уже  с  лошади, дернув  красивую  золоченую сбрую, посмотрел  на  Ганика  и  стоящую  и  прижатую  теперь  сильными  мускулистыми  руками  сына  его  мать. Он  одернул  свой  по сторонам  свисающий  красный  широкий  с  золотой  по  краям  вышивкой воинский  плащ, поправил  гладий, висящий  на  широком  воинском  с  золочеными  вычеканенными  узорами  бляшками  поясе  и  в  золоченых  ножнах  кинжал. И  произнес  громко, чтобы  все  слышали – Раз  он  у  тебя  полоумный - он  обратился  к  рыдающей  от  страха  за  приемного  своего  сына  Сильвии – То, пусть  сидит  дома  и  не  лезет  на  проезжую  дорогу. Не  ровен  час, задавят.
   И  произнес  громко  своим  всадникам -  Поехали?! 
   Он  скомандовал  остальным, и  воины  быстро  поскакали  по  Апиевой дороге  в  сторону  Рима. Только  один  тот, кто  ехал  сзади, в  запыленной дорожной  одежде  обычного  римлянина. На  белой  в  серых  пятнах  лошади. В  серой  накидке  в  виде  кожаного  плаща  пенуле, с  седой  короткой  прямой  стрижкой  на  голове, приостановился  и  посмотрел  еще  раз  своими  маленькими  хитрыми  зелеными  на  вылупку  глазами. Видимо, запоминая  Ганика  на  лицо  и  оценивая  его  со  стороны.
  Хароний  Диспиций  Магма.
  Он  ехал  с  вотока. Вместе  с  воинами  и  все  еще  пустой. Без  своего  живого  товара.  Ему  не  повезло. Он  искал  для  своей  школы  рабов, но  не  нашел  никого. И  был  расстроен  своей  бесполезной  поездкой. Ганик  тогда  еще  не  знал, что  попадет  в  его  школу  гладиаторов. И  вся  его  жизнь  перевернется  в  одночасье.
   А  Сильвия  боялась  за  сына. Боялась  потому, что  знала  правду. Не  всю, но правду. Она  встречалась  втайне  от  своего  мужа, утонувшего  рыбака  с одной  странной  еще  довольно  на  вид  молодой  женщиной. Женщиной, очень  похожей  на  нищенку  или  бродяжку. Встретившись  с  ней  не  далеко от  их  дома. Она  приходила  со  стороны  Рима  в  Селенфию  по  Апиевой дороге. Та  женщина, несколько  странная  с  виду  и  по  манере  общения, сказала  и  предупредила  о  том, чтобы  она  берегла  его  как  родного  сына.
  Что  он  будет  таковым, каким  сейчас  есть. И  лучше  его, чтобы  держали за  ненормального. Это  будет  меньше  привлекать  к  нему  внимание, даже соседей. Сильвия  не  знала, кто  эта  женщина, но  советам  вняла.
  Но  не  все  было  так. Ганик  вырос  и  внимание  соседей  даже  возрасло  к  практически  взрослому  уже  парню. И  Сильвия боялась  за  него  больше, чем  даже  за  своих  пятнадцатилетних  дочерей.
- Мама -  произнес  Ганик – Что  они  говорили  про  армию? Что  такое дезертир? Почему  ты  так  напугалась  за  меня. И  просила  их, меня  не трогать? Я  же  им  ничего  не  сделал?
- Глупыш - выплакавшись, она  прижала  его  к  себе  и  прижалась  к  нему сама.
- Глупыш, ты  мой – она  повторила, оторвавшись, посмотрела  на  него, в  его  взрослого  мужчины  мальчишеские  глаза – Там  внизу  по  дороге  вся  деревня  и  все  твои  мальчишки, Ганик. Я  бегала  и  искала  тебя  по всей  деревне, а  нашла  здесь  вверху  по  дороге. Не  делай  так  больше. Понимаешь меня? Не  расстраивай  маму.
  Ганик  обнял сильными  своими  молодыми  руками, молча, приемную  свою мать  Сильвию, и  они  пошли  с  Апиевой  дороги  назад, под  громкое чириканье  прыгающих  по  земле  маленьких  воробьев  к  своей  рыбацкой завалившейся, почти  уже  набок  одинокой  от  всех  крестьянских  рыбацких домов  хижине.
 
                                              ***
  Он, разгоняя  каркающих  ворон, спустился  с  Небес  в  ярком  астральном свете. И  теперь, стоял  в  дорожной, обволакивающей  поднятой  его собственными  крыльями  серой  пыли. Он  смотрел  вослед  уходящей сорокалетней  женщине  и  ее  молодому  сыну. Он  искал  его  настоящую мать. Это  его  была  цель. Он  посланник  с  Небес. И  он  должен  был  успеть, сделать  то, что  не  успеют  сделать  посланные  как  он  другие. Они тоже  ищут  ее. Но  он  сбил  их  с  пути. Так  надо. Так  надо  ему  самому. У него  личные  счеты  с  тем, кто  был  ему  нужен. Тот, кто  должен  быть  где-то  недалеко  от  этих  мест. Мест, где  живет  этот  взрослый, но  в  душе  еще  совсем  мальчишка. Ганик  ему  был  не  нужен  сейчас. Он  искал  его настоящую  мать. Он  искал  Зильзерима. Это  была  его  первостепенная  цель. Цель  этого  красивого  с  горящими  как  огонь  глазами  ангела. Зильземир, беглый  ангел. Зильземир  преступник  для  них  и  всего Рая.
 Он  сложил  крылья  и  принял  видимый  вид. Принял  облик  взрослого, но молодого  очень  красивого  черноволосого  миловидного  на  вид  мужчины, с  почти, женским  лицом. В  длинной  до  самой  Апиевой  дороги  сутане.
  Сотканной  из  ярчайшего  живого  света. И  светящейся  странным  ярким небесным  астральным  светом  в  двигающихся  по  ней  и  ее  плавно перемещающимся  по  его  телу  складкам  живым  звездам  и  галактикам. Его длинные  черные, вьющиеся  на  невидимом  ветру  волосы  были  до  самого пояса  и  его  узкой  талии. Подпоясанной  широким  сотканным  из  звездной пыли  в  небесных  изумрудах  бриллиантовым  поясом. С  большой  такой  же изумрудной  пряжкой. Миллемид, сложил  на  груди  свои  руки  крестом, прижимая  окольцованными  перстнями  с  драгоценными  небесными изумрудами, тонкие  как  у  женщины  пальцы  к  мужской  своей  ангельской  груди. И, поклонившись  земле, вошел  в  обитель  землян.
  Ангел  Неба, плавно  переступая  по  незнакомой  его  еще  ногам  твердой опоре  из  камня, пошел  быстро  по  Апиевой  дороге. Переступая  плетеными золочеными  сандалиями  в  изумрудных  пряжках  под  оставляющей светящийся  в  воздухе  след  на  ветру  своей  ангельской  одеждой  ногах.
  Он  направился  в  сторону, которой  уехали  всадники. Его  не  интересовало сейчас  ни  жилище  Ганика  ни  его  приемная  мать  с  сестренками. Ни  их Селенфия, рыбацкая  крестьянская  деревня. Он  направлялся, прямо  в  сам Рим.
- Я  найду  тебя - произнес, смотря  впереди  себя  Миллемид, сверкая  огненно-красными, горящими  огнем  и  становящимися  мгновенно  черными, как  ночь  глазами.
 - И  тогда  поговорим, Зильземир, любимец  мой. Мой  красавец  Небесный. И  ненаглядный, мой  любовник. Любимец  самого  Всевышнего. Прячься  от меня, где  хочешь, я  найду  тебя  беглец – произнес  очень  красивый  лет  на вид  тридцати  молодой  миловидный, как  женщина  брюнет – От  меня  не сбежишь.
  Он  знал, где  искать  Зильземира. Он  один  напал  на  его  след. След беглеца. И  он  спешил. Он  должен  его  найти, пока  можно. Пока  до  него  не  добрался  Гавриил  или  Архиомид. Пока  у  Трона  Бога  в  прикрытии стоит  Михаил, надо  было  вернуть  беглеца  Зильземира.
  Его  цель  могла  принять  любой  облик. От  бродяги  старика  до  красивой богатой  римлянки  в  красивых  нарядах. И  придется  досконально  обыскать каждый  уголок  древнего  и  главного  города  на  Тибре. Он  превратился  в  черную  скользящую  по  булыжникам  Апиевой  дороги  тень. Которая понеслась  со  скоростью  пущенной  стрелы  туда, где  должен  находиться тот, кого  эта  тень  искала.
 
                                              ***
  День  был  на  исходе  и  темнялось. Близилась  ночь. Хароний  Диспиций  Магма, попрощавшись  с  путниками  и  с  доброго  разрешения  Германика, верхом  отсоединился  от  группы  конников, спешащих  в  сам  Рим, и  поехал в  сторону  своего  имения  Олимпия. Он  спешил  в  гладиаторскую  школу.
Туда, где  он  давненько  не  был. И  не  знал, как  идут  сейчас  дела  в  его школе. Как  идут  тренировки  гладиаторов. Мало  того, он  ехал  с  новой новостью. С  новостью  о  предстоящих, вскоре  боевых  соревнованиях  и играх  на  арене  Рима. И  еще, он  был  рад  тем, что  нашел  еще  одного будущего  по  его  мнению  подрастающего  воина. Он  нашел  его  между Валенсией  и  Римом. Прямо  на  дороге. Прямо  на  проезжей  дороге. И причем  недалеко  от  самого  Рима. И  не  важно, какой  он  на  голову, главное  он  здоров  и  силен. И  Хароний  знал  это. Он  это  знал, просто  на глаз. Он, Ланиста  Олимпии, знаменитой  на  весь  Рим  школы  гладиаторов. Школы  достойной  большой  арены  Рима  и  вечной  соперницы  школы гладиаторов  из  Капуи, Помпеи, которым  он  сможет  бросить  снова  вызов.
  И  он  нашел  то, что  надо. И  пребывал  в  хорошем  теперь  настроении. Он, сбросил  на  ходу, прямо  на  пол  свой  серый  от  пыли  пенулу  плащ, и кожаные  такие  же  запыленные  пылью  калцеи. Идя  босиком  в  свой  на вилле  ланисты  гладиаторов  кабинет, приказал  прямо  с  дороги  рабам  и слугам, приготовить  ему  бассейн  с  горячей  водой  и  распорядился принести  много  еды  и  вина. Он  вообще  любил  хорошо  поесть. Особенно любил  фрукты  из  своего  сада  при  своей  загородной  с  колоннадами  и скульптурами  богов, довольно  богатой  вилле, в  зарослях  оливковых деревьев  и  персиков, которая  и  была  гладиаторской  школой  по совместительству. И  напивался  частенько  вдрызг. А  еще, он  любил  ходить на  сторону. И  это  знала  его  исполняющая  роль  супруги  Сивилла. Красивая  темнокожая  мулатка  рабыня, купленная  им  у  своего  знакомого сенатора  Лентула  Плабия  Вара, и  ставшая  первой  рабыней  у  хозяина.
  Сивилла  была  доверенной  старшей  в  его  доме, и  теперь  заправляла  на вилле  Харония  Магмы  в  его  долгое  отсутствие. Вместе  с  доверенным  и здоровенным  высоким  негром  эфиопом  Ардадом, тренером  гладиаторов  в прошлом  ритарием, который  держал  дом  в  стальных  тисках. И  всем  давал  постоянно  нагоняя. И  присматривал  тоже  за  хозяйством  и  самой Сивиллой, по  наставлению  Харония.
  Сивилла  была, порочная, как  и  большинство  всех  женщин  рабынь, да  и вообще  всех  женщин  Древнего  Рима. И  похотливая  весьма  женщина, как впрочем, и  сам  Хароний. И  жила  в  свое  удовольствие. Но  на  правах практически  неофициальной  супруги  ланисты  школы. И  об  этом  мало, кто вообще  знал, даже  в  среде  его  друзей  и  знакомых. По  сути, Сивилла  и была  его  супругой, так  как  у  Харония  Диспиция  Магмы  не  было  вообще официальной  жены. И  единственное, что  их  объединяло. Его  с  рабыней  по  имени  Сивилла, это  сама  школа  и  домашнее  хозяйство. Где  Сивилла выказала  незаурядные  способности  в  управлении  самой  школой  в  его отсутствие. И  управление  прочими  хозяйскими  делами  и  самими  слугами в  самом  имении. А  главное, школа  при  Сивилле  расцвела  и  обустроилась.
  И  Хароний  был  доволен, что  появилась  у  него, вот  такая  хозяйственная и  еще  к  тому  же, очень  молодая, лет  не  старше  тридцати, не  плохая весьма  на  внешность  и  фигуру  рабыня. С  черными  длинными  дико вьющимися  завитушками  волосами  и  темной  смуглой  кожей. Черноглазая красивая  с  полненькими  алыми  губками  и  гибкой  тонкой  талией, как бестия  Алжирка. Как  сам  отзывался  о  ней  Хароний. Дикая  и  словно, вечно  не  объезженная  лошадь  для  быстрого  заезда. При  том  при  всем заботливая, что  касается  услуг  к  самому  Харонию, как  рабыни  и доверенная, на  которую  можно  в  свое  отсутствие  положиться. Так  иногда он  тоже  отзывался  о  Сивилле, когда  не  напивался  до  дури. А  это случалось  у  Харония  довольно  часто. И  особенно, после  ее  танцев нагишом  возле  его  бассейна, наедине  и  ночью. После  чего, они занимались  всю  ночь  любовью  прямо  в  самом  бассейне. Но  в  отсутствие Харония  Сивилла, например, частенько  ублажалась  гладиаторами  школы.
  Хароний  это  тоже  знал  и  не  препятствовал. Так  как  Сивилла  была  из своих  же  рабынь. И  давно  близко  со  всеми  здесь  снюхалась, еще  до получения  близкой  доверенности  и  права  быть  первой  рабыней  в  доме Харония  Магмы. Приблизившись  к  уровню  жены. Но, так  и  не  став  ему женой. Она  здесь  так  и  жила  между  всеми  к  кому  подкатит. И  Харония это  не  волновало, потому, как  не  выходила  Сивилла  за  порог самой школы  и  самого  имения. Это  было  главное. И  никто  не  видел, что твориться  в  пределах   виллы  Харония  и  его  гладиаторской  школы.
  Школа  охранялась  самими  гладиаторами  под  командованием  бывшего гладиатора  Ритария  Ардада, который  тренировал  гладиаторов. Этот высоченный  под  два  метра  раб  негр, лет  сорока  пяти, был  еще  и  личным охранником  самого  ланисты  Харония  Магмы. И  был  главным  охранником его  имения. Он  образовал  из  профессиональных  уже  ветеранов  школы свое  подразделение  охраны  школы  ланисты, назначенными  в  охранники гладиаторами, которые  уже  не  дрались  на  арене  из-за  серьезных  увечий, но  не  получили  вольную. И  жили  на  довольствии  Харония  за  свои боевые  перед  школой  выслуги. И  никто  не  мог  без  дозволения  хозяина, выехать  и  проникнуть  на  территорию  школы  ланисты  Харония  Магмы. И Сивилла  придерживалась  этих  правил  и  дорожила  своим  местом. И  управляла  имением, почти  на  равных  правах  со  своим  хозяином. Но  она сидела  взаперти. И  Хароний  Магма  не  разрешал  ей, как  и  другим  рабам и  слугам  совершенно  высовывать  нос  за  пределы  имения. Хароний  Магма  долго  отсутствовал  и  не  знал  о  ряде  перемен  ожидающих  сам Рим. Он  еще  не  был  готов  к  такому. Он  не  знал, что  скоро  не  станет  его друга  Германика  и  еще  некоторых  знакомых  ему  людей  и  консулов  как  и  сенаторов  самого  Рима. Об  этом  позаботится  сам  император  Тиберий со  своей  матерью  Ливией. И  что, он  сам  станет  жертвой  заговора, как  и его  гладиаторы. Что  сам  будет  на  волоске  от  собственной  гибели. Это случиться  в  скором  времени. Что  его  судьба  будет  скоро  совершенно неразделима  с  теми, с  кем  он  делил  свой  кров  за  окраиной  Рима.
  Он  долго  отсутствовал  вместе  с  военными. Он  хотел  найти  себе  новых рабов  воинов. И  привезти  их  прямо  с  поля  боя  или  из  плененных легионами  деревень  из  восточных  Земель, после  набегов  римлян  на кочевые  племена. Чтобы  не  покупать  рабов  на  рынке. Но  не  вышло. Получился  полный  облом  с  бесплатными  пленниками. И  ему  пришлось возвращаться  ни  с  чем. Но  Хароний  Диспиций  Магма  присмотрел  себе уже  одного  воина. Присмотрел  нового  гладиатора  для  своей  школы. Но, пока  молчал  об  этом, делая  равнодушный  вид  на  все  вопросы  Сивиллы, которая  плавала  теперь  с  ним  в  его  бассейне  голой. Блистая  перед  ним красивым  молодым  мулатки  женским  телом.
- Что-то  ты  молчишь, совсем  любимый, и  не  говоришь, как  были  твои дела, там, в  дальней  поездке - произнесла  Сивилла, подплывая  к  Харонию и  прижимаясь  к  ланисте  Олимпии.
- О  чем  хвастаться - произнес  в  ответ  ланиста - Пока  нет  нужного  мне товара  в  тех  кровавых  и  жестоких  варварских  землях. Попадались  одни недокормыши  и  дохляки, а  сильных  всех  побили. Дохляков  смысл  брать, не  доедут  даже  до  Рима. Передохнут  по  дороге.
   Слуги  в  коротких туниках  и  служанки, поднесли  фрукты  и  вина, и Хароний  выпил  и  обнял  Сивиллу.
- Ну  и  чем, будем  заниматься  сегодня  ночью? - произнес  он  Сивилле - Я так  долго  устал  от  воздержания. Ты  тут  без  меня, я  знаю, не  особо скучала.
- Может  и  так, любимый - произнесла  Сивилла  и  запрыгнула  сверху  на его  торчащий  вверх  и  уже  готовый  к  соитию  член. Разгоряченный, и  возбужденный  видами  голой  мокрой  в  воде  Сивиллы  и  водой  самого  бассейна. Насаживаясь  своим  под  волосатым  черным  лобком  мокрым  от  половых выделений  раскрывшимся  черными  половыми  губами  влагалищем. На  него, расставив  вширь  полные  крутыми  бедрами  свои  женские  смуглые красивые, как  она  сама  ноги  рабыни  алжирки. Вцепившись  своими  женскими  рабыни  мулатки  руками  в  голую  мужскую  грудь  Харония.
- Ну  и  что - произнесла  ему  в  ответ  ни  сколько, не смущаясь  и  не обижаясь  Сивилла - Я  тебя  все  равно  сегодня  хочу, Хароний –
  И  она  приклеилась своими  полненькими  алыми  губками  рабыни  алжирки  к  тонким  губам  своего  хозяина. К  губам  уже  не  молодого  сорока девятилетнего  седого  и  уже  лысеющего  и  с  округлым  небольшим  пузиком  ланисты  Харония  Диспиция  Магмы.
 
                                             ***
  Ганику  снился  опять  этот  сон. Опять  тоже  самое, и  эта  женщина. Женщина, называющая  его  своим  сыном. Этот  сон, стал  более  частым сейчас, чем  раньше. Он  стал  его  видеть, чуть  ли  не  каждую  ночь.
  Сон помогал  ему  взрослеть. Он  общался  с  той  женщиной, и  она  ему, рассказывала  об  его  Отце  Боге, и  Рае. Пока  у  них  было  время  общаться.
  Она  вообще  ему  говорила, что  он  оттуда  с  Небес, а  не  с  земли. Что  он принадлежит  Богу  как  и  она. И  самое  главное  она  называла  себя  его мамой. Его  Ганика  мамой. Ее  это  не  стареющее  еще  молодое  женское лицо. Во  снах. Но  почему-то? Седина  в  волосах  ее. Она  раньше  была моложе. Он  хотел  задать  ей  этот  вопрос, но  чувствовал, что  неудобно. Но это  как-то  связано  и  с  ним. Что, вероятно  они  одно  целое. Она  будто поддерживает  его  в  этом  мире. Поддерживает  собой, отдавая  ему  частью себя.
  Этот  сон. Сон  без  конца  и  начала. С  грудного  возраста. Все  пять  лет.
  Пять  лет, за  которые  он  вырос  во  взрослого  мужчину. Но  в  душе остался  еще  ребенком. Женщина, говорила  с  ним  о  Небесном  Рае. Об  его Отце  Боге  и  о  Небесном  золотом  Троне. И  вела  его  по  пустыне, куда-то вдаль и  открывала, прямо  в  воздухе  какие-то  двери. И  в  этот  момент появлялись  снова  они. Появлялись  преследователи  их. Их  обоих, и молодая  русоволосая  женщина, буквально  за  руку  его  за  собой  выводила из  того  мира, как  бы  в  этот  мир. И  растворялась  в  воздухе, как  бы  Ганик  не  просил  с  ним  остаться.
  Она  говорила  ему, что  будет  с  ним  всегда  рядом. И  будет  охранять  его и  поддерживать  как  может. А  он, должен  жить  ради  нее. И  когда-нибудь они  вознесутся  на  Небеса. После  прощения.
  Какого  такого  прощения?
  Ганик  понятия  не  имел. И  этот  навязчивый  преследующий  его  постоянно  очень  реалистичный  сон  изматывал  его  психологически  своими  непонятными  действиями. А  главное, он  не  знал  точно, кто  эта женщина. Женщина, зовущаяся  его  матерью. Женщина, у  которой  были светящиеся  крылья, и  она  летела  рядом  с  ним. Он  ее  не  видел  никогда.
Лишь  слабо  помнил  некое  женское  молодое  над  собой  лицо. Лицо, склоненное  к  нему  и  что-то  говорящее  о  любви  и  Небесах. Еще говорящее  о  том, чтобы  он  помнил  его, то  лицо  с  невероятно  красивыми синими  женскими  глазами. И  помнил  яркий  свет  над  собой. И  то лицо  в том  свете. И  как  оно  превратилось  в  лицо  женщины. И  потом  лицо исчезло, оставив  что-то  в  его  маленькой  Ганика  тогда  сжатой  младенца  руке. Он  помнил  эти  капельки  слез  в  руке  младенца.
  Он  хотел, получше, расспросить  приемную  свою  маму  Сильвию  о  той  женщине, о  которой  говорила  она  ему  одному  и  в  тайне.  И   куда  она  делась. Но  не  решался  как-то. Не  мог  понять  почему. И  что  у  него  было в  его  детской  тогда  руке. Какие-то  блестящие  красивые, похожие  на  бриллианты  капельки.
- Это  слезы - сказала  ему  приемная  мама  Сильвия – Слезы  твоей  настоящей  матери, Ганик. Береги  их.
  Он  понятия  не имел, что  эти  слезы  были  реальны  и что  Сильвия  припрятала  эту от  него  драгоценность.
  Сильвия  положила  их  в  маленький  тряпичный  сшитый  ею  на  завязочке  мешочек  и  спрятала.
  Странно! Но  он  помнил  все  это! Странно! И  опять  этот  сон. Сон, и  она, та  женщина, что называет  себя  его  матерью.
  Ганик  знал, что  он  подкидыш. И  возможно, она  на  самом  деле  его  мама. Но  где  она. И  кто  та  женщина, о  которой  рассказывала  ему  в  тайне, от утопленника  отца  его  приемная  мама  Сильвия. Та  странная, очень красивая  молодая  женщина, открыла  опять  те  Небесные  двери. И  они опять, устремились  куда-то  вниз  на  огромной  скорости. И   в  этом  месте Ганик  проснулся.
  Он  всегда  просыпался  в  этом  месте. Всегда  прерывался  его  этот странный  непрекращающийся  уже  все  пять  лет  сон. Сон  с  самого практически  рождения. Ганик  повернулся  на  бок  к  лежащим  рядом  к  своим  двадцатилетним  сводным  сестренкам. Они  все  время  спали  вместе. Просто  у  всех  была  одна  большая  широкая  деревянная  и  уже  старая, как и  сам  старый  дом, скрипящая  крестьянская  кровать. Кровать, наполненная соломой. И  накрытая  старой  льняной тканью. С такими  же  старыми потрепанными  одеялами  из  козьих  шкур.
  Ганик  лежал  по  одну  сторону кровати, его  приемная  мама  Сильвия  по другую. И  сестренки, лет  двадцати  Камила  и  Урсула  посередине. Сильвия спала. Она  обняла  лежащую  под  ее  боком  Урсулу. Ганик  обнял  и  прижал  к  себе  Камилу. Он  прижался  к  чернявой  кучерявой  ее  девичьей молодой  головке  своей  русоволосой, тоже  кучерявой  головой.
  Ганик  не  спал. Он  думал  о  своем  этом  постоянно  преследующим  его сне  и  о  случае  на  дороге. Приемная  мама  Сильвия  защитила  его. Защитила  как  своего  ребенка. Она  была  хорошая  мама. Хоть  Ганику  и не родная, но  любила  его  и  девчонок  его  приемных  сестренок, как  никто другой.
- Мама – очень  тихо, шепотом, глядя  через  сестренок  на  Сильвию, произнес  Ганик - Мама. Я  люблю  вас. Что  я  только  могу  для  вас  сделать? Сделать  и  изменить, хоть  как-то  вашу  жизнь? Мама.
  Он  думал сейчас, что  сделать, чтобы  стало  им лучше. Он  думал  о дальнейшей  жизни  и  уже  не  как  совсем  ребенок. Сейчас  после  того  у дороги  случая, что-то  внутри  Ганика  сработало. Что-то  сработало  в  его сердце  и  душе. И  он, почему-то  смотрел  уже  на  жизнь  по-другому  и  уже как  взрослый  мужчина. Что-то  произошло, там  у  дороги. Он  стал меняться, а  может  время  подошло  ему  взрослеть. И  Ганик  уже  не  думал как  ребенок. Он  вдруг  отбросил  вмиг  все  игры  с  мальчишками. И  решил, занялся  хозяйством  и  рыбалкой  как  его  приемный  и  покойный утопленник  отец  Митрий  Пул. Он  решил  ловить  рыбу  и  мечтал  о  Риме. Он  хотел  торговать  той  пойманной  рыбой  в  Тибре. На  рынке  Рима. И  еще  он  хотел  увидеть  бои. Бои  гладиаторов, о  которых  так  говорили  деревенские  мальчишки. И  он  хотел  их  сам  своими  глазами  увидеть.
   Все  изменилось  за  эту  ночь. После  того  как  он  проснулся. Его  детский  отстающий  от  взрослого  тела  возраст догнал  его  тело. Он  и  сам  был  удивлен, когда  начал  рассуждать  как  взрослый  мужчина. Сам  с  собой  и лежа  ночью  в  постели.
  Кто он? И  что  с  ним  происходит? Может, он  напугался  у  той  тогда дороги, и  что-то  сработало  в  нем  в  его  странном  отстающем  друг  от друга  раздвоенном  организме. Он  первый  раз  тогда  почувствовал  на  себе опасность. Опасность  за  себя  и  за  Сильвию, приемную  свою  маму. Он смотрел  на  Сильвию  и  не  мог  отвести  глаза. Он  думал  о  ней. И  о погибшем  приемном  отце  Митрии  Пуле, которого  он  не  очень  хорошо помнил, потому, как  тот  утонул, когда  Ганик  еще  был  совсем  маленьким. И  Сильвия  растила  их  троих, вот так  одна  и  на  том, что  у них  было  с Митрием  нажито  за  годы  совместной  крестьянской  жизни. Это  старая  уже  Коза  в  старом  таком  же  амбаре, рядом  с  домом  и  огород. Да  еще рыба, которую  Ганик  теперь  сам  собирался  ловить  и  приносить  вместо отца  в  дом. А  еще, он  вдруг  задумался  о  девушках. Да, о  девушках. Вдруг вот  так, открыв  глаза  и  прижавшись  лицом  к  сестренке  Камиле. Вдыхая запах  девичьего  молодого  тела. Раньше, он  и  не  думал  о  них. О женщинах. Он  был  как  просто  малолетний  мальчишка. Он  избегал деревенских  на  выдане  девиц. Да  и  они  на  него  смотрели, как  на недоделанного. Хотя  его  тело  их  прельщало. И  они  пытались  овладеть Гаником, но  как-то  у  них  это  слабо  получалось. Вернее, Ганик  от  них просто  убегал, слыша  в  спину  их  издевательскую  ругань  и  смех. Но  вдруг, что-то  случилось, когда  он  открыл  глаза. Как-то  удивительно  и странно, но  Ганик  перестал  за  одну  ночь  быть  ребенком. И  это  его  тоже напугало. Напугало  самого. Он  обнял  маму  и  обеих  сестренок  и  прижался  к  ним.
- Мама – он  снова  прошептал  Сильвии, и  закрыл  свои  глаза – Я  люблю тебя, мама.
 
                                              ***
  Хароний  ехал  по  Апиевой  дороге  в  направлении  деревни  Селенфии  и дома  Ганика. Его  цель  была  найти  этого  присмотренного  им  для  своей школы  будущего  молодого  и  сильного  гладиатора. Найти  и  приобрести любой  ценой.
  Он  Хароний  Диспиций  Магма, только  об  этом  и  дума л всю  дорогу. Он  ехал  верхом  на  лошади  и  вторую  вел  за  собой  на  привязи. С  ним  ехали еще  двое  на  лошадях  из  его  дома. Сам  эфиоп  и  учитель  гладиаторов негр  Ардад  и  галл  по  происхождению  Мисма  Магоний, один  из  лучших гладиаторов  самой  школы  Харония  Магмы.
  Хароний  похвастался  им  о  том, что  нашел  свою  интересную  находку  в рыбацкой  деревне. И  вот, он  вез  их  как  экспертов  показать  Ганика. Ну  и посоветоваться, походу  движения  с  ними, стоит  такой  товар  денег, практически  любых  или  нет. Всадники, одетые  в  короткие  дорожные туники  конников  в  коричневого  цвета  гладиаторских  калигах  и  плащах  пенулах. С  кинжалами  на  широком  поясе. На  лошадях  скакали  по Апиевой  дороге  к  дому  Ганика  его  сестер  и  приемной  матери. Они торопились. Ехали  быстро. Лишь  поглядывая  на  покосившиеся  распятия кресты  на  серых  выжженных солнем  холмах  у  дороги. И  ворон, сидящих на них, которые  неунимаясь  провожали  карканьем  каждого  по  этой камененной  дороге.
  Хароний  Магма  узнал  у  Германика, что  Тиберий  готовит  игры  в  Риме. И  будут  бои  гладиаторов. В  том  числе  и  его  Олимпии, как  обязательной школы  Рима. Хароний, хотел  успеть  подготовить  своего  нового  бойца  к этим  играм. Он  быстро  оценил  возможности  физические  наглядно  того  увиденного  на  дороге  с  его  матерью  здоровенного  и  мускулистого  русоволосого  парня. И  остался  им  доволен. Пока, доволен. Внешними  данными. Теперь  надо  было  его  заполучить. И  успеть, хорошо натренировать  в  Олимпии. Ну, это  дело  уже  его  Ардада  и  Мисмы Магония. Эти  умеют  из  ничего  сделать  такое! Сами  выиграли  множество боев  на  Арене. Причем  на  смерть. Так, что  ланиста  Хароний, особо не волновался  за  будущий  свой  товар. Ему  нужна  была  только  очередная слава  на  весь  Рим, как  ланисты  и  за  его  пределами  по  всей  Римской империи  до  самых  Помпеев  и  Альп. Слава  лучшей  школы  гладиаторов. И  слава  ланисты, ну  и  конечно  деньги. Много денег. Хароний  Магма  был жаден. Особенно  до  денег. Но, когда  ему, что-то  нужно  было, он  их  не жалел  и  тратил  в  избытке. Вот  и  теперь, он  вез  с  собой  целый  кошель сестерциев  за  того  будущего  своего  гладиатора  Ритария. Он  знал, нужда заставит  крестьян  взять  эти  деньги. И  мать  отдаст  сына  в  его  школу, чтобы  хоть  как-то  поправить  свое  нищенское  практически  состояние  и положение  как  крестьянки. У  Харония  Магмы  было  достаточно гладиаторов  для  арены  Рима, Сивилл, Лукреций  Цымба, Гаридий. Эти  трое из  пятнадцати  гладиаторов  не  участвовали  в  играх. Были  еще  пятнадцать. Их  Хароний  Магма, почему-то  не  выставил, пустил  в  расход  других. Более  молодых, и  не  очень  опытных, и  они  все  погибли. Теперь  очередь была  этих. Еще  был  один  из  лучших, которых  он  постоянно  выставлял для  боев, был  Секутор  сириец  Ферокл, лет  двадцатидевяти. Был, наверное, еще  и  самым  молодым  из  всех  в  школе  Олимпия  при  Древнем  Риме. Но ему  нужен  был  теперь  Ганик. Он  хотел  его  Ганика. И  любой  ценой. И вот, Хароний  Магма  и  его  трое  помощников  скакали  к  его  дому. Предварительно  в  Селенфии  узнав  про  место  жительство  Ганика  и  его матери  Сильвии.
  Им  не пришлось  долго  искать  и  расспаршивать  деревенских  местных, кто  тот  здоровенный молодой  парень  у  сороклетней  с  сединой  уже  крестьянки. Те  быстро  за  несколько монет  выложили  все  о  рыбацкой  хижине  у  самого  Тибра  и  недалеко  от  самой  Апиевой  дороге.
- Это  по  твоей  как  раз  части, Ардад - произнес  Хароний  Магма - Ты мечтал  воспитать  своего, точнее  моего, Ритария  каким  был  сам.
- Да, сейчас  Ритарии  в  школах  редкость - произнес  помощник  Харония негр  эфиоп  Ардад. Все  предпочитают  увидеть  на  арене  все  больше меченосцев  и  владеющих  искусно  булавой  или  молотом, как  наш  Мисма.   
  Мисма  посмотрел  искоса  на  Ардада.
- А  что  плохого  в  булаве  или  молоте?! – спросил  громко  рядом  едущий, на  вороном  коне  Мисма  Магоний. Под  стать  рослому, почти  в  два  метра черноглазому  эфиопу  Ардаду, возрастом, лет  тоже  сорокапяти. Только гораздо  ниже  ростом. Метр  семьдесят  пять. Но  широкий  в  плечах Мурмелон  гладиатор. С  синими  едкими  и  злыми  всегда  хищными глазами. В  отличие  от  Ардада  все  еще  сражающийся  на  арене, время  от времени  и  любящий  это  дело. Как  и  тренировки  подопечных. Он  отлично владел  своими  двумя  Мурмелона  кривыми  мечами, равно  как  и  прочим оружием. И  мог  драться, даже  одним  только  своим  квадратным  большим заточенным  с  краев  щитом, убивая  вокруг  себя  всех, кто  осмелился  на него  напасть.
   Были  моменты, когда  он  вообще  повергал  всех  противников  в  ужас, и они  бегали  по  всей  арене  от  него, спасая  свою  жизнь. И  прося  пощады  у римского  плебса. Но  умирали  позорной  смертью. Их  мясо  шло  на прокорм  зверью, как  и  мясо  преступников  казненных  на  арене. Ардад  тот уже  давно  не  выступал  в  качестве  гладиатора. Когда-то, он  тоже  был грозой  арены, но  потом  понял, что  хватит  убивать  самому  и  пора  этому учить  остальных  из  числа  подопечных  гладиаторов. А  вот  Мисма  обожал это  кровавое  дело. Особенно  добивать  молотом  безнадежных, тяжело  и смертельно  раненых  гладиаторов, прямо на  арене  в  качестве  Бога  смерти.
В  блестящей  театральной  маске  и  черном  балахоне  до  самой  земли  и своим  большим  и  тяжелым  железным  молотом. Раскраивая  черепа несчастных. Эта  роль  была  его  только  ролью  по  совместительству  с гладиаторскими  боями. И  он  никому  ее  не  отдавал. Мисма  был  просто рожден  для  арены  и  не  отдавал  это  первенство  никому.
- Ничего  Мисма, ничего - вмешался  Хароний  Магма - Нам  просто необходим  Ритарий  и  все.
  Он   посмотрел  на  Ардада, словно, заручаясь  его  поддержкой.
- Поглядим  сначала, кто  это  такой  и  на  него  самого - произнес  громким сильным  грубым  голосом  негр  эфиоп  Ардад – Подойдет  он  для  Ритария или  нет.
- Вот  и  тебе  как  раз  судить, Ардад - произнес  Хароний - Ты  в  этом специалист. И  если, что-то  он  весь  твой, Ардад. Вложи  в  него  все, что  сам  умеешь  как  Ритарий. Но  мне  нужен, именно  Ритарий. Пусть единственный, но  непобедимый  и  знаменитый  н а весь  Рим.
- Я  же  говорю – произнес  серьезно, не  глядя  своими  черными  негра глазами, даже  на  своего  хозяина  эфиоп  Ардад - Посмотрю, сначала  на него. Потом  скажу.
  Хароний  Магма  посмотрел  на  своего  раба  негра  Ардада, не  очень довольно, но  ничего, ни  сказал. И, переглянувшись  с  Мисмой  Магонием, все  трое, они  поскакали  дальше  по  Апиевой  дороге, подымая  копытами лошадей  с  булыжников  утреннюю  дорожную  пыль  и  уже  напрямую  из  Селенфии  к  дому  самого  Ганика.
                                              ***
  Он  незримым  призраком  скользил  по  улицам  Рима. Он  искал  его, искал свою  цель. Уже  прошла  ночь. Но  он  только этим  и  занимался. Миллемид обшарил  уже  весь  город  вдоль  и  поперек. Каждые  закоулки  древнего города  и  переходы.
  Он  снова, пролетел  мимо главного  амфитеатра  и  ораторских  площадей  и цирков. Мимо  пантеонов  мифических  богов  и  триумфальных  арок. Мимо площадей  с  народом, идущим  туда  и  обратно. С  Востока  на  Запад. И прошелся  по  Югу. Оставалась  теперь  только  северная  часть  города.
  Сплошь  застроенная  низкими  жилыми  постройками. Разбитыми  на кварталы  узкие  улицы  и  переходы.
  Миллемид  искал  Зильземира. И  не  мог  найти. Его  это  бесило. Он  чувствовал, что  он  где-то  здесь, но  не мог  понять  где.
  Он  искал  того, кто  был  его  когда-то  другом. Когда-то  там  на  Небесах. Еще  до  войны. Еще  когда  Зильзерим  был  в  Небесном  мире, мире  Бога.
  Зильземир  тоже  его  почуствовал, ведь  он  тоже  был  ангел  и, где-нибудь ждал  Миллемида. И  знал, что  тот, все  равно, его  найдет, где  бы  он  не прятался.
   Миллемид  облетал  все  кварталы  огромного  Вечного  города. Он  искал. Искал того, за  кем  прибыл  сюда. Он  искал  ангела  Зильземира. И  он, вот  уже, кажется, напал  на  его  след.
  Это  как  дуновение  ветерка. Это  запах  ангела. Запах  ярко  выраженный  и ощутимый, но  только  ангелами. Это  запах  Зильземира. Запах  цветов.
  Почувствовав  его присутствие  даже  в  многолюдной  толпе  месного римского плебса. Слабый  аромат, похожий  на  запах  цветов. Тот  запах, которым  обладали  только  ангелы. И  его  присутствие  в  самом  Риме. Осталось  только  найти  пропавшего, и  Миллемид  нашел  верный  маршрут. И  даже  место, где  тот  мог  в  данный  момент  прятатся  от  него.
- Где  ты, мой  друг? - проговорил, вдохнув  с  наслаждением  и  жадностью этот  знакомый  запах  Миллемид – Ты  нужен  мне. Нужен  как  никогда. И  я найду  тебя. Все  равно  найду. И  раньше  других. Где  бы  ты, не  прятался, и где  бы, не  был. Я  найду  тебя, Зильземир, красавец  мой  любимый. Любимец  Бога. 
  Миллемид  пронесся  сквозь  главный  переполненный  народом  городской рынок. Мимо  городских  больших  общественных  терм. И  вышел  на главную  площадь, тоже  полную  народа. Он  прозрачной  тенью  и  призраком, прошмыгнул  под  солнечными  навесами  зданий  из  плотной материи. И  углубился  в  узкий  переулок. Один  из  многих  переулков Древнего  Рима. Мимо  низких  двухэтажных  домов. Почти, однотипных, из камня  и  глины. С  небольшими  окнами  и  заборами  с  внутренними дворами.
  Миллемид  пролетел  мимо  носильщиков, несущих, какого  то, Римского патриция. И  вскользь  обратил  на  него  внимание. Тот  с  носилок, вел разговор  с  каким-то  знакомым  только  ему  молодым  человеком.
  Он  вдруг, снова  ощутил  тот  запах  цветов  и  дуновение  ветерка. Словно  сам  Зильземир  звал  его  к себе. Он  снова  почувствовал  Зильземира.
   Возможно, и  тот  снова  почувствовал  его. И  чувствуя  опасность, мог  спрятаться  где  угодно. Или  напасть, откуда  угодно. Он  ведь  был  тоже ангел. И  будет  драться  до  конца. До  смертного  конца. Как  только почувствует  опасность  и  его  Миллемида.
  Зильземир  боялся  всех. Он  беглец. Беглец  из  Рая. И  поэтому  нужно  было  его  выследить  и  раньше  других  ангелов. И, кажется, Миллемид  напал  уже  точно  на  его  след. И  надо  опередить  двух  других. Гавриила и Арихомида. Пока  те  ищут  не  там.
- Вот  здесь – произнес  сам себе  Миллемид – Вот, именно  здесь.
   Он  опустился  на  землю, снова  сложив  светящиеся  огнем  и  яркими лучами  астральные  крылья, и  принял  снова  видимый  облик  молодого красивого  черноволосого  брюнета  мужчины. С  черными, как  ночь  глазами и  длинными  черными, вьющимися  на  невидимом  ветру  волосами. В светящейся  Небесным  ярким  светом  ангельской  красивой  в  звездах  и галактиках  сутане. Живой  из  лучистого  астрального  света  одежде подпоясанной  широким  в  небесных  изумрудах  и  узорах  поясом  по  узкой талии  с  красивой  золотой  пряжкой.
- Я  чувствую  тебя, а  ты  меня? – он  произнес, громко  и  его  голос раскатился  звонким  эхом  во  все  стороны  длинной  уставленной  домами улицы. Он  стоял  между  домами  и  заборами. И  улицав  была  пустой  и  никого, не  было  видно  в  округе.
  Он  стоял  перед  входом  в  один  дом. Он  нашел  его. Но  пока  стоял  у входа  и  не  заходил  внутрь.
  Возможно, Зильземир  почувствовал  сейчас  тоже  его  и  ждет  тут  в  этом доме. Он  усыпил  всех  в  округе. Спали  даже  овцы  куры  и  коровы. Все  спало  на  целой  улице. И  все кто  заходил  сюда  просто  засыпали  на  ходу  и  падали  у  заборов  и  дверей  домов. Либо  проходили  мимо  и  просыпались  где-нибудь  уже  на  другой  улице  города.
  Проделки  Зильземира. Он  мог  такое  делать. И  он  ждал  его. Его  ангела  Миллемида.
  Миллемид  пока  стоял  у  входа  и  не  заходил  во  двор. Он  стоял  напротив  одного  из  домов. В  котором, и  должен  был  находиться  его  Зильземир. Но  не  входил  во  двор. Довольно просторный  и  широкий  хозяйственный  дома  двор. С  той  стороны  во  дворе  было  слышно  мычание коров  и  блеяние коз, и  кудахтанье  кур. Это  был  призывной  знак  оставленный  ему  Миллемиду. Как  приманка. Здесь  домашние  животные  были  в  обычном  состоянии  и  не спали  как  в соседних  домах. И  Зильземир  был  точно  тут.
   Миллемид  рассмотрел  строение  все   от  земли  до  верха.
  С  виду  обычный  двухэтажный  дом  рядового  не  богатого, но  и  не бедного  римского  плебса. Миллемид  поднял  правую  руку, ладонью  и  в сторону  деревянных  закрытых  на  входе  дверей. И  раскрыл  в  стороны  все в  перстнях с  небесными  изумрудами  тонкие, как  у  девицы  пальцы. И  та  высокая  деревянная  увесистая  дверь  ограды  открылась. Открылась  настежь, медленно, и  скрипя.
  Он  сам  медленно, и  не  торопясь, но  уверено  вошел  в  тот  просторный  и  широкий хозяйственный  двор  дома.
  По  двору  бегали  в  большом  количестве  куры. И  завидев  Миллемида, они  разбежались, кто, куда  и  попрятались  в  курятниках  под  специальными  закрытыми  навесами. Разом  как-то  замолчали  и  коровы, и козы. И наступила  гробовая  во  дворе  тишина.
  Миллемид  тем  же  жестом  своей  ангельской  руки, тихо  так  же  закрыл вход  во  двор, не  подымая, совершенно  шума. Ворота  тихо  и  беззвучно плотно  закрылись. И он, повернулся  к  двухэтажному  невысокому  дому  уже  у самих  дверей  входа  в  этот  дом. Низ, которого  был  из  сложенного неровного  на  глинистом  растворе  камня, а  верх  из  обычного  дерева. И крыша  из  черепицы  на  два  ската.
  Миллемид  по  воздуху  поднялся  на  второй  сразу  этаж  дома.
  Он  опустился  безшумно  на  дворовый  небольшой  верхний  длинный  балкон  и  вошел  в  дом  под  его  крышу. Он  вошел  внутрь  большой комнаты, идущей  через  весь  этаж. Разделенной  перегородками  из  плотной холстяной  расшитой  в  ручную  узорами  льняной  материи. Кругом  стояли деревянные  резные  стулья  и  большие  столы. Под  потолком  висел  нож. Как  оберег  от  злых  духов.
  Миллемид  огляделся  и  увидел  тех, кто  здесь  жил. Жильцов  практически всех  этого  дома. Женщин  мужчин  и  их  детей, разных  возрастов. В длинных  и  коротких  из  овечьей  шерсти  туниках. И  в  простых  на тесемках  сандалиях. Кто  стоял, кто  сидел  на  стульях  у  стола. Кто  застыл в  подвижной  позе, будто  куда-то  передвигаясь. Но  все  были  в  состоянии какого-то  гипноза  и  словно  крепко  спали. Такое  мог  сотворить  только ангел. И  Миллемид  это  знал. Он  и  сам  так  мог. Так  как  сам  был  из сонма  Небесных  ангелов  Бога.
- Ты  пришел  за  мной? – он  услышал  за  спиной  молодой   и  мягкий  мужской  голос  и  резко  обернулся.
  Его  глаза, черные  как  ночь  сверкнули  злобой. За  его  спиной  стоял молодой  очень  красивый  римлянин  в  короткой  белой  расшитой  узорами из  золотых  нитей  богатой  тоге  с  широким  поясом  с  золоченой  пряжкой.
С  открытыми, почти  целиком  стройными  голыми  ногами  в золоченых  сандалиях  на золотых  пряжках, застегнутых  на  его  красивых  лодыжках  ног  и  икрах.
  Он  смотрел  на  Миллемида  синими, как  небо  широко  открытыми обворожительной  красоты  глазами  на  миловидном  мужском, как  и  у Миллемида  прямоносом  утонченном  лице. Русоволосый  с  вьющимися кудрями  на  голове. На  руках  его  были  такие  же, как  у  Миллемида изумрудные  перстни. Наряд  его  был  куда  более  богат, чем  у  простых римлян  и  всего  здешнего  плебса. Более  походил  на  наряд  из дворцовой знати. Тога  трабея  из  пурпурной  материи  с  золотыми  полосами. Поистине царский  наряд.
- Я  ждал  своего  убийцу - произнес  светловолосый  молодой  римлянин - Но не  думал, что  им  будешь  ты.
  Миллемид  молчал, только  смотрел  на  своего  врага  черными,  наполненными  злобою  глазами. Он  стоял  напротив  Зильземира, расправив за  спиной  огненные  яркие  из  астрального  ослепительного  света  большие крылья. Его  одежда  вся  светилась, и  на  ней  двигались  звезды  и галактики.
  Миллемид  молчал. Он  смотрел  глазами  полными  не  только  злобы, но еще  и  какой-то  обиды  на  своего  противника, которого  долго  искал, как  и другие  ангелы.
- Хорошо  устроился - произнес, вдруг  неожиданно, сдавленным  злобным голосом  Миллемид – Соседи  не  беспокоят? Вы  тут  друг  другу  не мешаете? Или  тебе  их  совсем  не  жалко? Не  похоже  это  на  Зильземира.
- Они  просто  крепко  спят – ответил  спокойно  и  не  громко  Зильземир - До твоего  появления  они  все  бодрствовали. И  я  им  не  мешал. Я  был  рядом, но  они  меня  и  не  чувствовали. Сейчас  просто  спят  и  все. Зачем  им видеть  нас  и  слышать  все, что  ты  мне  сейчас  наговоришь.
- Вот  как! До  этого  не  видели  и  не  слышали, а  теперь  все  услышат  и увидят! - произнес, как  бы  удивленно, все  тем  же  голосом  Миллемид – Приятно  слышать. Ты  способен  никого  здесь  ни  беспокоить. Чего не скажешь  о  Небесах.
- Да, это  возможно - произнес  Зильземир – Ты  вторгся  в  мой  предел. И   нарушил  состояние  моей  земной  тайной  обители.
  Миллемид  сделал  несколько  шагов  в  сторону  противника.
 - Живешь  у  них  на  подселении – он  снвоа  произнес  другому  ангелу – Проще  говоря, на  шее.
- Нет, я  их  ни  сколько  не  беспокою. И  они  меня – произнес  все  тем  же тихим, сдержанным  и  спокойным  голосом  Зильземир – Просто  живу  с ними  рядом.
  Миллемид  подошел  еще  ближе, но  Зильземир  даже  не  отступил.
  Миллемид  всмотрелся  своими  черными, светящимися  светом  мести, наполненными  гнева  глазами  в  синие  как  ясное  дневное  небо  глаза Зильземира. Глаза, наполненные  невинности  и  доброты. Их  томный  взгляд с  горящим  изнутри  ярким  светом  пронзил  снова  небесной  любовью наполненный  обидой  и  злобой  взор  Миллемида. Он  осмотрел  противника с  довольно  красивых  оголенных, почти  целиком  мужских  стройных  ног  в золоченых  сандалиях  с  золотыми  пряжками. До  довольно  красивого молодого  лица  этого  внимательно  смотрящего  на  Миллемида  своими синими, как  океан  глазами  мужчины.
- Как  всегда  безобиден – произнес  уже  тише  и  спокойнее Миллемид - Сама  невинность  и  любовь. Зильземир  любимец  Неба  и  самого  Бога. Я думал, увижу  старика, а  увидел  почти  мальчика. Красивого  мальчика. Красивую  безобидную  и  безгреховную  личину. Так  ли  это? Здесь  на земле  время  совсем  течет  по-другому, чем  среди  звезд. Я  вижу  ты, такой, как  есть. Все  еще  молодой  и  губительно  красивый. Мой  Зильземир.
- Ты  не  хуже, любовь  моя – ответил  Зильземир – И  по-прежнему  мною любим  и  любимым  останешься  всегда. Между  мною  и  Богом.
- Вот  как! – удивленно и  возмущенно, произнес  громко  Миллемид - Ты понятия  не  имеешь, как  страдал  я! Когда  тебя  сбросили  вниз  с  Неба! Ты не  знаешь, как  я  тебя  любил! И  люблю  до  сих  пор! Не  смотря  на  гибель своего  брата  Геромида! Он  заступился, как  некоторые  из  нас  за  тебя, Зильземир  перед  самим  Богом  и  были  просто  убиты! Ты  понимаешь, что это  значит! Значит, для  меня  потерять  своего  брата  Геромида!
- Прости  меня, любимый! – произнес  горьким  сочувственным  голосом Зильземир – Но  я  есть  то, что  я  есть. И  другим  мне  не  стать. Прости  и сделай  то, зачем  пришел. Я  готов  к  смерти.
  Глаза  черные  как  ночь сверкнули  Миллемида, и  он  крикнул - Заткнись! Хватит  о  любви, Зильземир! Твоя  любовь  привела  к  войне  между  нами! Так, что  хватит  и  замолчи! Твоя  такая  вот  любовь  к  самому  Богу  дорого обошлась  нам  всем. И  особенно  моему  брату  Геромиду! Он  умер, защищая  тебя, Зильземир! Как  и  Аббесинобод  и  Меорг, Вуаленфур  и Аполипурус! И  ты  его, и  их  всех  убийца!
- И  ты  пришел, чтобы  отомстить  мне  за  него  и  за  всех  их – тихо  также как  и  раньше  произнес  ангел  Зильземир - Отомстить  за  Геромида  и погибших  моих  братьев  и  сестер.
- Заткнись! – снова  прокричал  громко  и  злобно  Миллемид – Не  смей  даже произносить  их  имена! По  твоей  вине, они  погибли, Зильземир! Как  и многие  из  нас!
- Так  забери  мою  в  отместку  жизнь, Миллемид – произнес  очень  молодой красивый  светловолосый  мужчина  в  короткой  серебрящейся  чистой, как небо  белизной  материи  тоге. Затянутой  довольно  туго. На  гибкой  тонкой талии  золоченным  узорчатым  поясом. С  голыми  стройными  ногами  в золотых  сандалиях. Он  положил  крест, на  крест, руки  на  своей  груди ладонями, широко  раскрыв  тонкие, как  и  у  ангела  Миллемида, похожие на  женские, пальцы. В  перстнях  в  небесных  сверкающих  красотой изумрудах.
 - Вот  забери  мою  жизнь – произнес  Зильземир  ему – И  я  даже  не  стану сопротивляться. Лишь  моя  к  тебе  любовь  останется  вечной. И  я  буду любить  тебя  всегда  Миллемид. И  оставь  моего  мальчика. Прошу  тебя  не трогай  его  и  защити  Миллемид. Ради  нашей  в  прошлом  любви.
  Он  повысил  голос, произнося - Молю  тебя, Миллемид! Он  Божий  сын! Не трогай  его! Он  совершенно  не  виноват  в  любовных  грехах  своей  матери!  
  Зильземир  сделал  вперед  тоже  шаг, навстречу  Миллемиду.
 - Я  весь  твой, Миллемид, только  мальчика  моего  не  трогай, он  не причем! - произнес  Миллемиду  Зильземир - Гнев  Божий  велик. И  он  настиг  и  это  безвинное  создание! Я  его  мать  и  отвечу  за  все  перед  вами, но  только  не  он! И  я  не  прощу  никому  его  смерть! Никому  даже самому  Богу!
  Миловидное  лицо  Миллемида  изменилось, видя  отчаянное  выражение лица  Зильземира, и  сделалось  вдруг  иным. Черные  как  ночь  глаза, только, что  мечущие  искры  лютого  гнева, сменились  на  милость.
 - Жертва - произнес  тихо  Миллемид - Снова  жертва. Жертва  ради  жизни. Даже  среди  ангелов. Брось, Зильземир - произнес  уже  успокоившись, и  видимо  этого и  желающий  услышать, ангел  Миллемид  вплотную подошел к  молодому  русоволосому  мужчине. Подошел  совсем  вплотную, чуть  ли не  касаясь  его  светящейся  из  лучей  света  ангельской  одеждой. Он взмахнул  огромными  из  лучей  света  крыльями.
 - Смерть  ради  жизни – произнес  Мидемид – И  так  всегда. И  так  был сотворен  весь  этот  мир.
   Он   вздохнул  всей  грудью  и  добавил - Жертва.
  Мужчина  опустил  свою  русую  голову, чуть  ли  не  касаясь  правого  плеча ангела  Миллемида. Он  плакал. Плакал  навзрыд  и  слезы  его  капали  на одежду  Небесного  ангела. Превращались  в  новые  звезды  и  галактики  на длинной  до  самого  дощатого  пола  в  верхней  комнате  дома  небесной звездной  живой  тоге  Миллемида.
- Я  виноват  перед  вами  мои  братья  и  сестры  Неба - произнес, рыдая Зильземир.
- Брось, Зильземир - произнес  Миллемид – Ты  все  еще  такой  же, каким  был  всегда. Ты  невинен  и  гоним, как  и  твой  сын. Брось  лить  слезы, я пришел, чтобы  спасти  тебя, а  не  убивать  ни  тебя, ни  твоего  сына. Ты нужен  Богу. И  он  послал  меня  за  тобой, Зильземир. Так  сказал  Михаил  и отправил  меня  к  тебе. И  Отец  наш  ждет  тебя  у  своего  Небесного  Трона – Миллемид  произнес  это  и  положил  свои  в  перстнях  руки  на  плечи Зильземира – Любовь  ради  жизни. Гавриил  бы  с  Архиомидом  этого  бы  никогда  не  поняли. Они  привыкли  рубить  все  с  плеча  и  тупо  выполнять команды  и  приказы  Отца  нашего –
   Он  схватил  теми  пальцами  Зильземира  за  его  человеческие  молодого красивого  русого  мужчины  плечи  и  прижал  к  себе. Обняв  его  крепко  за спину.
 - Брось, Зильземир - произнес  Миллемид - Ты  всегда  был  таким  нежным  и слабым. Ты  женщина, Зильземир  и  всегда  будешь  ею. Ты  мать  и  только настоящая  мать, может  так  умолять  и  защищать  жизнь  своего  ребенка.
Жертвуя  собой  ради  его  жизни. И  еще  тебе  не  очень  идет  это  тело. И  облик  мужчины. И  ты  сам  это  знаешь, Зильземир. Ты  сам  больше женщина, чем  мужчина  в  душе  Зильземир. Вернись  в  то, кем  ты  был рожден. Зильземир, мгновенно  принял  облик  невероятно  красивой  молодой  женщины. С  очень  длинными, чуть  ли  не  до  пола  вьющимися  по  ее  гибкой  спине  и  тонкой  талии  русыми  светящимися ярким  светом волосами. Не  той  нищенки, в  оборванной  серой  запыленной  и  грязной одежде  бродяжки, которую  видела  приемная  мать  Ганика  Сильвия. Это был  ангел  невероятной  небесной  божественной  красоты. В  таком  же светящемся  из  парящих  галактик  и  звезд  в  живом, сотканном  из небесного  яркого  света  наряде. Подпоясанным  таким  же  широким  из звездной  пыли  с  неземными  изумрудами  поясом.
  Теперь  ангел  держал свои  женские  руки  на  своей  трепетной  в  страстном  любовном  дыхании тяжело  дышащей  женской  груди. Прижав  их  плотно  раскрытыми ладонями  и  тонкими  на  всех  широко  раскрытых  в  перстнях  с изумрудами, как  и  у  ангела  Миллемида  пальцах. Распустив  огромные, как  и  у Миллемида  светящиеся  ярким  астральным  огнем крылья.
  Сверкнув  ярким, светящимся  синим  светом  синих  горящих глаз, Зильземир  отвел  в  любовной  застенчивости  перед  стоящим  рядом  с  ним другим  ангелом  свой  взор. В  сторону, потупив  его  в  деревянный  пол дома.
- Так  лучше? - спросил  он  тихо, словно  стесняясь  Миллемида.
- Намного, Зильземир - ответил  ему  снвоа  восторженный  красотой  ангела, Миллемид.
 – Я  завидую  Богу, Зильземир – произнес  Миллемид, восторженно  любовно вздыхая  и  не  отводя  горящих  ярким  тоже  огнем  своих  глаз, перехватив руками  за  гибкую  талию  ангела  любовника. Миллемид  прижался вплотную  к  Зильземиру, прижимая  за  пояс  его  своими  руками  к  себе. Он схватил, правой  рукою  за  длинные  волосы  Зильземира. Прижал  его красивую  до  безумия  женскую  голову  к  своей  щеке  щекой. И  они  оба приподнялись, размахивая  огромными  крыльями, и  засветились  астральным  ярким  лучистым  светом, растворяясь  в  нем  телами. Распустив свои  длинные  светящиеся  волосы  на  незримом  ветру. Подымая  все практически, что  в  доме. Вокруг  сидячих  и  стоящих  в  гипнотическом  сне находящихся  здесь  людей. Стулья  и  столы. Посуду  на  них. В  вихре вокруг  себя. Это  все  летало  быстро, не  задевая  никого  и  ничего  вокруг них  в  невидимом  воздушном  энергетическом  вихре.
  Миллемид  прижался  головой  к  голове  Зильземира. А  тот  положил  ему руки  на  плечи  и  обнял  Миллемида  за  его  ангел а шею. И  прижался плотно  женской  щекой  к  мужской  щеке  своего  в  прошлом  и  теперь  настоящем  любовника.
- Он  ждет  тебя – громко  сказал  Зильземиру  Миллемид, размахивая, как  и тот  огромными  своими  из  лучистого  астрального  ни холодного  и, ни горячего  света  крыльями – Он  все  простил. Он  простил  тебя, Зильземир, любимый.
  Его  голос  эхом  разносился  по  верхнему  этажу  римского  дома. Вибрируя на  разных  тонах  в  незримом  узком  и  тесном  пространстве  жилища.
   Миллемид  дышал  тяжело  и  любовно, прижимая  к  себе  любимую.
 - Он  хочет  вернуть  тебя  себе. И  я  успел  тебя  найти  раньше  Гавриила  и Архиомида. Я  их  обманул  ради  твоего  спасения, любимая – он  ласково  и тихо  шептал  Зильземиру  в  ухо, прижимаясь  нежно  к  нему  губами - Я отправил  их  по  ложному  пути. Все  ради  тебя, любимая.
  Зильзерим  прижался  еще  сильнее  к  Миллемиду, обхватив  обеими  руками  его под  развивающимися  черными  длинными  волосами  шею.
- Он, правда, хочет  меня  вернуть? - произнес, страстно  лепеча  на  разных голосах, ангел  Зильземир - Он  хочет  вернуть  меня, именно  сейчас?
- Да, Зильземир – сказал  громко  Миллемид – И  чем  быстрее, тем  лучше любимая.
- А  мой  сын? Его  сын, Миллемид? Он, же  как? Он, ему  не  нужен? – произнес  взволнованно  Зильзерим - Я  его  не  могу  здесь  оставить  одного. Здесь  время  течет  по-другому. Он  погибнет  один  здесь  и  без  меня. Умрет  как  человек. Умрет  без  моей  поддержки, Миллемид.
- Он  сейчас  хочет  видеть  только  тебя. Только  тебя, Зильземир - произнес Миллемид - О  сыне  речи  не  было. Тебе  надлежит  предстать  пред  Богом, и  молить  за  своего  сына. Иначе  его  не  вернуть  с  земли.
- Сжалься  надо  мной, Миллемид! - взмолился  громко  ангел  Зильземир – Это  жестоко! Это  невероятно  жестоко! Почему  он  так  поступает?! Поступает  со  мной?! Это  плата  за  мою  преданную  к  нему  любовь?! Или ему  не  нужен  мой  сын?! Его  сын?! Чистокровный  ангел, как  и  я?!
- Он  хочет  видеть  только  тебя, Зильземир – произнес  Миллемид - Только тебя  и  никого  сейчас  другого.
- Мальчик  мой! – застонал  от  горя  ангел  Зильземир - Он  ничего  ни  сделал такого! За  что  его  можно  было  бы  бросить  на  земле!
- Не  бойся, Зильземир. Мой  любимый - произнес  Зильзериму  ангел Миллемид, обнимая  его – Судьба  твоего  сына  и  сына  Бога предопределена. Бог  позаботится  о  нем. Но  не  сейчас. Ты  вернешь  его. Но не  сейчас. Он  разрешит  его  вернуть, когда  прейдет  время. Но, сейчас, он хочет  только  тебя  видеть, Зильземир.
  Миллемид  обхватил  еще  крепче  за  женскую  гибкую  талию  Зильземира - Ты  дорог  мне  не  меньше, чем  самому  Богу. А  о  твоем  сыне, как  и  о моем  брате, поговорим  позднее. Идем, он  ждет. Нет  времени, Зильземир.
  Миллемид  прижался  снова  своими  жаркими  ангела  любовника  губами  к уху  Зильземира  и  произнес  почти  шепотом - Он  хочет  только  тебя  сейчас  видеть. Пока  Археомид  и  Гавриил  в  поиске. И  сам  знаешь, эти двое  не  любят  долго  думать. И  что-либо  обещать. Они  сразу  рубят, только  головы  летят.
- Мой  сыночек! Я  вернусь  за  тобой, мальчик  мой  любимый! - сверкая ярким  лучистым  светом  горящих  уже  синих  глаз, проревел  громко  не своим  голосом, а  похожим  на  гром  с  небес Зильземир  в  объятьях  Миллемида. Окутываясь, как  и  он, тем  ярким  астральным  все поглощающим  светом. Превращаясь  в  светящийся  шар  и  издавая  низкий гудящий  громкий  звук. Пугая  во  дворе  все  живое. И  излучая  во  все стороны  яркий  ослепительный  све. Этот  огненный  пылающий   искрящийся  длинными  лучами  шар, прорезав  пространство  и  время, исчез в  вихре  поднятой  вокруг  в  обширной  комнате  мебели. Роняя  с  шумом  ее  на  пол  между сидящих  во  сне  жильцов  плебеев  этого  римского  дома. Пробуждая  их  всех  из  сонного  оцепенения. Под  блеяние  во  дворе  коз  и сумасшедшее  мычание  коров, кудахтанье  носящихся  в  суматохе  по широкому  двору  перепуганных  до  смерти  кур.
  Они, проснувшись  и выйдя  из  ледяного  сонного  оцепенения, переглядываясь  друг на друга, так  и  не  поняли, что  с  ними  произошло, но поняли, что  произошло, что-то  досель  невероятное.

                                                                          Часть II. Ритарий Ганик 
  Секутор  и  Гоплит, сцепившись  щитами, копьем  и  мечем, в смертельной схватке, ударились  о  каменную  стену  барьера  арены. Разбрасывая  желтый песок  ногами  в  боевых  воинских  калигах  и  металлических  защитных наколенниках. Они  с  грохотом  налетели  на  этот  последний  барьер  перед последней  в  их  схватке  развязкой. Гремя  своими  доспехами  о  каменный высокий  оградительный  барьер. Оба  истекая  уже  кровью  от  полученных глубоких  порезов  и  колотых  ран, они  последними  бились  под  вой обезумевший  от  ликования  римской  одуревшей  от  вида  крови  и  смерти людской  толпы, сидящей  на  трибунах  выше  их. И  лицезревших  их итоговую  в  групповой  стычке  последних  бойцов  арены  схватку.
  Длинное  копье  Гоплита, пробив  остроконечным  треугольным  и  длинным стальным  наконечником  большой  овальный  щит  Секутора, прошло буквально  в  миллиметре  от  его  лица  в  металлической  с  мелкими отверстиями  маске, ударилось  и  соскользнуло  по  широкому  козырьку  его шлема  сбоку, оставив  на  шлеме  глубокую  царапину  своим  краем, и застряло  в  его  щите. Это  был  сокрушительный  удар. Удар  в  прыжке Гоплита, который  ударив  Секутора  маленьким  круглым  своим  щитом  по его  короткому, но  широкому  у  основания  мечу, чуть  не  сбил  его  с  ног  и прибил  своим  телом  и  доспехами  к  каменному  ограждению  арены.
  Этот  сокрушительный  удар, Секутор  смог  выдержать, как  и  сам  натиск Гоплита. Под  ликующий  крик  римского  раззадоренного  битвой  плебса, и финального  группового  сражения.
  Эти  двое  были  последними  из  семерых  вышедших  на  этот  желтый амфитеатра  песок. Которые  уже  лежали  кто  мертвым, кто  раненым  и ожидающим  своей  кончины  на  залитой  кровью  арене  Древнего  Рима.
  Пятеро  были  мертвы  либо  смертельно  ранены  и  не  в  состоянии  были даже  подняться  от  полученных  ран, и  истекали  кровью. Их  пролитая кровь  была  не  первой  и  не  последней  на  этой  арене, где  до  них  уже умерло  или  было  ранено  еще  несколько  десятков  гладиаторов  и приговоренных  к  смерти. Которых  казнили  перед  началом  кровавых представлений. Здесь  же  была  кровь  и  убитых  животных, смешавшись  с кровью  людей. Рабов  и  преступников. Обслуга  театра  быстро  прибирала все  трупы. Кого  несли  на  специальных  деревянных  грубо  сделанных прямо  из  скрещенных  палок  носилках. А  кого  просто, выволакивали  за ноги, привязав  веревкой, прямо  по  окровавленному  песку  обычные  рабы, и  загребали  кровь, специальными  граблями, выравнивая  площадку кровавых  театральных  действий  для  вида  и  красоты, смешивая  кровь  с желтым  и  сухим  песком  убиенных, которым  не  повезло  в  этот  день.
  Вот  и  теперь  на  песке  лежали  пятеро  из  семи  гладиаторов  двух  школ. Олимпии  и  Капуи. Двух  ведущих  и  оспаривающих  право  первенства известных  на  весь  Рим  школ. И  за  каменной  стеною  барьера  арены внутри  амфитеатра  недалеко  от  выхода  на  его  кровавый  желтый  песок, слышалось  бряцанье  металлических  лат  и оружия  и  все  это  тонуло  в крике  ликующей  взбешенной  от  схватки  римской  толпы  на  трибунах  и  смотровых  площадках  амфитеатра. Что там  сейчас  происходило  в последней  смертельной  схватке  те, кто, стоял  внутри  понятия, не  имели. Они  стояли  и  слушали  этот  звон  оружия  и  крик  обезумевшей  толпы, кто, с  отвращением  морщась, кто  с  нескрываемой  жаждой  убийства  и крови. Это  были  Ардад  и  Мисма  Магоний. Оба  ветераны  арены. Ритарий и  Мурмелон. И  оба  тренеры  и  учителя  своих  сражающихся  на  желтом песке  арены  подопечных  рабов  гладиаторов  и  их  учеников. Точно  такие же  тренеры  и  учителя  были  на  противоположной  стороне  амфитеатра  у другого  входа  и  выхода  на  арену. Там  были  учителя  и  тренеры  школы Капуи. Их  извечные  конкуренты  и  даже  враги. Причем  прямые. И  лучше им  было  не  встречаться  друг  с  другом. И  особенно  сейчас, когда  каждая школа  потеряла  уже  достаточно  своих  подопечных  гладиаторов  на  этих играх.
  Ардад  стоял  бок  обок, с  Мисмой  Магонием  и, как  и  тот  слушал последний  исход  группового  боя. Перед  финальным  завершающим  сегодня  сражением. Сражением  двух  Ритариев. Двух  лучших  Ритариев обеих  школ.
- Еще  двоих  мы  потеряли - произнес  резко  Ардад  Мисме  Магонию – И  это  в  конце  самых  игр. Последних  из  пятнадцати  уже  убитых  и покалеченных  гладиаторов. Скоро  выставлять  некого  будет. Эти  сражения на  смерть – он  не  закончил  речь, как  за  него  продолжил  Мисма  Магоний.
- Естественно. Капуя  потеряла, не  меньше  нашего - произнес  Мисма Магоний - И  это  правильно. Они  лучших  оставили  на  самый  конец  боев. Ведь  сражения  сегодня  насмерть. И  наши  были  ничего. Продержались  до самого  конца. И  умерли  с  честью, как  и  полагается  гладиаторам.
- Честь – Ардад  произнес  и  посмотрел, криво  усмехнувшись  на  Мисму Магония - И  ты  о  ней  мне  говоришь. Много  ли  в  тебе  ее  самой, Мисма.
- Ты  это  про  что? - настороженно  и  зло  ответил  Мисма  Магоний.
- Да  так, ни  про  что – проговорил  Ардад, уже  не  глядя  на  Мисму Магония – Скольких  ты  убил  ради  собственного  удовольствия, Мисма.
- Ардад – проговорил  злобно  Мисма – Ты  будь  осторожен  в  словах. Если бы  я  не  знал, что  ты  это  так  просто  говоришь, и  тебя  хорошо  зная, я  бы расценил  это  как  вызов  на  дуэль.
- Успокойся, Мисма - проговорил  спокойно, как  ни  в  чем, ни  бывало  Ардад – Все  нормально  и  извини, если  тебя  это  задело.
  Мисма  Магоний  ответ л свой  взгляд  от  Ардада, но  был о видно  что  был  крайне  недовлен  его  словами.
   Мисма  действительно  в  отличие  от  Ардада  был  человеком  без  чести  и совести. Галл  по  происхождению, он  был  предельно  жесток. И  ни  имел, ни  малейшего  сострадания, как  к  своим, так  и  к  чужим. Он  был  жесток ко  всему. И  ни  слушал  практически  никого  кроме  ланисты  Харония Магмы. Своего  хозяина  и  покровителя. Он, как  и  Ардад  стал  Рудиарием.
Они  оба  получили  как  ветераны  гладиаторы  свободу  и  оливковую  ветвь с  деревянным  мечем. Но Мисма  в  отличие  от  Ардада  все  еще  жаждал убийств  и  крови. И  не  мог  усмириться. За  что  Ардад  его  не  любил  и немного  даже  опасался. Мисма  был  просто  маниакален  до  крови  и убийств. Он  в  тренировках  своих  подопечных  тоже  проявлял  незаурядную  жестокость, и  Ардаду  приходилось  ловить, буквально  его  за руку, когда  тот  хватался  за  меч, чтобы  убить  нерадивого  ученика.
- Значит, двоих  потеряли - произнес  вдруг, Мисма  Магоний, подойдя  к  прорези  из  камня  в  стене  амфитеатра  и  смотря через оконную  щель, как и Ардад, тоже  подошедший, к  окну  в  каменной  округлой  стене  арены. Они видели, как  умирали  их  подопечные, убивая  своих  соперников  - Харонию снова  придется  раскошелиться  на  новых  рабов.
   Он  произнес  это  в  тот момент  покуда  Хароний  магма  сбежав  вниз  по  каменным  ступенькам  давал  какие-то  распоряжения  своим  двоим  рабам.
- А  нам  снова, надо  будет  их  тренировать – произнес  Ардад, и  посмотрел, своими  черными  негра  эфиопа  глазами, на  стоящего, и  уже  очень недружелюбно, и  искоса, смотрящего  на  него  Мисму  Магония.
- Ну  и  что – произнес  громко  Мисма  Магоний, не  отводя  синего  взгляда  от  черных  глаз  Ритария  эфиопа – Главное  это  ему  приносит доходы. Большие  доходы, чем  расходы  на  сам  товар. Сам  цезарь Тиберий помню  прошлые  игры, через  сенатора  Лентула  Вара, позолотил  ему  ручку солидным  кошельком  сестерциев.
- Еще  мой  Ганик  не  выступал – произнес  как  сам  про  себя  Ардад, отойдя  от  стены  и  отведя  взгляд  от  узкого  вытянутого  зарешеченного  железными  прутьями  окна  в  стене  арены. Он  смотрел  вниз  куда  убежал  Хароний  Магма.
 - Его  Хароний  оставил  на  финал  против  Ритария  из  Капуи. Тоже, сильного, как  и  он. И  искусного  во  владении  сетью  и  трезубцем – произнес, все  еще таращась  в  зарешеченную  каменную  прорезь  в  стене  окна  арены  Мисма  Магоний - Он  поспорил  с  учителями  и  ланистой Милесфой  Варунием  пятым  в поколении  ланисте  Капуи. Школа, все  же  была  лучшей  при  нескольких поколениях  Ботиатов, унаследованная  ими  после  восстания  Спартака  еще  при  легате  и  военачальнике  Красе  и  сенаторе  и  самым  уважаемым  патрицием  Рима  Гракхе – сказал  Мисма Магоний.
- Да, они  подняли  ее  с  нуля - произнес  Ардад.
- Они  поспорили  на  тысячу  сестерциев - продолжил  Мисма  Магоний - Что его  Ритарий  победит  нашего  Ганика - произнес, несколько  успокоившись  и  снова  в  прекрасном  настроении, Мисма  Магоний. Уже  не  глядя  так напряженно  и  агрессивно  на  Ардада - А  ты,  я  вижу, боишься  за  своего лучшего  ученика.
- Он  мой  лучший, ученик – произнес Ардад  и  одернул  свою  серую  без рукавов  короткую  до  колен  гладиатора  учителя, простую  из  шерсти  без
всяких  украшений  тунику. И  широкий  с  металлическими  бляшками поправил  гладиатора  пояс - Зато  у  тебя, их  никогда  не  было, Мисма – добавил  Ардад, так  же  все, не  глядя  на  коллегу  по  работе  над  учениками гладиаторами. Который  был  одет  в  черную  цветом  в  противовес  Ардаду такую  же  короткую  из  шерсти  тунику  с  таким  же  широким  с металлическими  бляшками  гладиаторским  поясом – Я  вложил  в  него  все, что  сам  знаю  и  умею. Мало  того, он  сам  доработал  некоторые  приемы  и владения  трезубцем  и  сетью. И  все  равно, каждый  раз  за  него  боюсь. Уже  двенадцать  боев  и  все  равно  страшно.
- Скажи  просто, что  он  нравится  тебе, Ардад, как  и  многим  в  школе - съязвил, не  упуская  отомстить  шанса  Мисма  Магоний.
- Он  мне  как  сын – искоса  посмотрел  Ардад  на  Мисму  Магония - Таких одаренных  бойцов  Ритариев, как  он  я  еще  не  видел.
  Мисма  ничего  не ответил. Точнее  не  успел  ответить. За  стеной  на  арене раздался  в  момент  звона  оружия  душераздирающий  вопль, переходящий  в смертельный  стон  и  крик  толпы  зрителей  наверху, сменился жутким диким  ликованием.
- Все  закончили! - сказал  восторженно  Мисма - Ферокл  победил. Наша взяла. Школа  Олимпия победила!
- Из  троих  один – произнес  горько  Ардад.
- Да - произнес, его  чуть  не  перебивая  Мисма – Дарку  и  Алекте  не повезло  сегодня.
  Он  имел  в  виду  двух  своих  учеников, негра египтянина  и  высокого жилистого  фракийца, которых  сам  и  тренировалэ
 - Хоть  в  бега  не  ударились, а  умерли, как  подобает  гладиаторам! Твой выжил, Ардад! Радуйся! Твой  раб  преступник  снова  выжил! – произнес  скривя  ехидную  физиономию  Мисма  Магоний - А мог, просто  умереть, как тех, кого  приговорили  к  смерти. И, причем  от  моей  руки!
   Ардад  холодно  своими  черными  глазами  Ритария  ветерана, посмотрел  на  Мисму  Магония. Он  промолчал. Ардад  недолюбливал  Мисму  Магония. Более  того, он  его  просто  ненавидел. И  терпел, как  только  мог. Внутри себя  он  презирал  Мисму  Магония. Мисма  в  бою  был, словно сумасшедший. И  убивал  свою  жертву, совершенно  не  задумываясь  о  том, что  перед  ним  человек, хотя  и  такой  же  раб, как  и  он  Мисма. Убивал  с желанием  и  непередаваемым  наслаждением. Особенно  под  крик обезумевшего  от  обилия  пролитой  крови  Римского  плебса, перед трибуной  императора  Рима, и  трибуны  весталок  храма  Весты. Ардад  видел  его  перед  этим  глаза. Глаза  сумасшедшего, глаза  маньяка. Он  еще  в Риме, выполнял, роль  палача. Так  на  подхвате. Причем, за  так, за бесплатно. Казня  преступников. Короче, не  гнушался  грязной  работы. Что не  свойственно  было  совершенно  Ардаду. Считающим  такой  род  занятий мерзким  и  совершенно  недостойным  чести  гладиатора.
- Много  ли  чести  в  том, что  мы  гладиаторы – как-то  раз, Ардаду высказался  сам  Мисма  Магоний – Рабы, мы  есть  рабы. Многие  из  нас просто  преступники, а  ты  говоришь  о  какой-то  чести. Даже  роль  ланисты, роль  сутенера, торгующего  нашими  телами, как  проститутками. И ты  о  чем-то  говоришь. О  какой-то  чести  гладиатора. Ты  смешишь  меня Ардад. На  что  Ардад  ему  ничего  не  ответил, а  просто  промолчал, потому, что  так  оно  и  было. Лишь  только  Хароний  Магма  в  отличие  от  других ланист  Рима  был  еще  более, менее  любим  и  народом  и  в  верхах  в  среде некоторых  сенаторов. Умеючи  заводить  тайные  выгодные  лояльные  связи.
Потому  как  роль  ланисты  была  грязной  ролью  в  Древнем  Риме. И  на ланисту  смотрели  именно, так  как  говорил  Мисма  Магоний. Как  на торговцев  рабами  и  сутенеров  проституток. И  порой  даже  обзывали всячески  и  плевали  им  в  след. Мисма, вообще  себя  считал  честным самим  с  собой  и  не  заморачивался  на  всякие  правила  и  понятия, какой-либо  чести. Вот  и  сегодня  перед  гладиаторскими  боями  Мисма  Магоний нарядившись  в  свои  доспехи  Мурмелона  с  маленькой  рыбкой  на широкополом  с  боковым  козырьком  большом  блестящем  шлеме. После громогласного  приговора  произнесенного  эдитором  и  руководителем гладиаторских  кровавых  игрищ, взяв  длинный  и  широкий  меч, свой гладий, Мисма  казнил  приговоренных  на  смерть  преступников. Как мужчин, так  и  женщин. Недрогнувшей  рукой. Одним  просто  отрубил голову, других  пронзил  мечем. Сверху  вниз. Через  левую  ключицу  в сонную  артерию, легкое  и  сердце. Окропив  первой  пролитой  обильной кровью  приговоренных  на  смерть  преступников  желтый  песок  арены.
 
                                            ***
   Бой  был  окончен. Римский  эдитор, громко  кричал  на  весь  амфитеатр  со своего  положенного  ораторского  места  о  следующем  финальном  и решающем  смертельном  сражении. В  тот  момент, когда  открылись  двери  с  арены  внутрь  входа  тому, кто  выжил  и  выиграл  свой  смертельный  бой.
Одному  из  троих  своих. Фероклу. В  прошлом  преступнику  и  убийце, приговоренному  на  смерть, но  с  отсрочкой   в гладиаторской  школе ланисты  Харония  Магмы. Фракийцу  по  происхождению. И  даже  сейчас его  вина  была  смертным  приговором. Невзирая на то, что он уже много раз бился  на  смерть  и  своими  ранами  искупил  свою  вину. Но  народ  Рима жаждал его смерти, и  он  все  время  умудрялся  все, же  выживать. Выживать назло всем, только  что, уделав  гоплита, гладиатора  копейщика  школы Капуи. Ферокл, буквально  теряя  свои  последние силы  и  упав  изрезанной трехгранным  отточенным  как  бритв а копьем  копейщика  противника спиной  на  каменную  стену  входа  и  выхода  за  большими  деревянными прочными  высокими  квадратными  на  засовах  дверями, весь  в  крови  и глубоких  колотых  и  резаных  ранах. Под  крики, доносящиеся  с  арены ревущей  зрительской  толпы, был  подхвачен  на руки  двумя  рабами Харония  Магмы  из  домашней  обслуги.
  Ферокл  сняв  с кучерявой  коротко  стриженной  с  колечком  сплетенным  из  волос  на  самом  темечке  головы  свой  широкополый  секутора гладиатора  блестящий  и тяжелый  шлем. Уронив  его  со  звоном  на каменные  ступени  входа, повис  на  руках  Лакасты  и  Римия. Египтянина  и другого  мидийца, купленных  на  Римском  невольничьем  рынке  рабов Харонием  Магмой  по  дешевке.
- Унесите  его - скомандовал  Ардад – И  побыстрее, пока  он  не  истек  совсем  кровью. Унесите  и  пусть  ему  остановят  кровь.
- Теперь  моя  работа – надевая  блестящую  маску  Бога  Смерти  и  черную длинную  с  капюшоном  хламиду, сказал  Мисма  Магоний - Мой, снова, выход.
   Он  взял  вновь  в  руки  большой  на  длинной  металлической  рукояти увесистый  боевой  молот.
- Там  мой  друг - еле  слышно  прохрипел  раненый  обессиленный  Ферокл - Там  он  еще  живой. Не  смей  его  трогать.
  Он  вцепился  слабыми  от  потери  крови  пальцами  в  черную  одежду, подошедшему  к  воротам  на  арену  уже  одетому  в  Бога  Смерти  Мисме. Но  тот  выдернул  одежду  из  его  руки  резким  движением, и  ударив  рукой по  руке  гладиатора  произнес  предупредительно  и  жестко -  Не  смей  меня хватать, ублюдок! – он  выругался  на  раненного  ученика  Арада - Тебе просто  в  очередной  раз  повезло, сволочь. Но  учти, возможно, следующего раза  не  будет! Остался  еще, пока  жив, и  радуйся  этому! И  моли, чтобы мне  не  пришлось  добивать  тебя, как  твоего  друга, урод! Унесите  этого ублюдка  вниз  и  сделайте, хоть  что-нибудь, чтобы  он  не  сдох!
- Унесите  его! – прокричал  уже  и  Ардад – Быстро  вниз! А  то  поубиваю вас  сам! Быстро!
   И  рабы, чуть  ли  не  бегом, потащили  практически  волоком  тяжелое  тело еще  живого  гладиатора  Ферокла  в  специальную  внизу  комнату. Где ждали  уже  врачи  и  лекари. Туда  куда  сносили  еще  живых  раненых гладиаторов, способных  дойти  до  края  арены  и  вернуться  через  ворота  с кровавого  песка  назад  на  своих  ногах.
- Не  трогай  его! - прокричал  через  силу  и  боль  Ферокл, уносимый  рабами   Лакастой  и  Римием  вниз  по  ступеням  в  нижние  этажи  амфитеатра - Не прощу  тебя, Мисма! Слышишь! Не  прощу  за  Дарка! Ублюдок! Убийца! Ненавижу!
  Но  Мисма  брезгливо  одернув  свой  длинный  черной  до  земли  хламиды рукав, закинув  на  широкое  свое  плечо  свой  сокрушительный  боевой молот, которым  ему  тоже  приходилось  биться  еще  вначале  на  заре  своей карьеры  гладиатора  Цестуса  с  одним  кастетом  в  руках  или  молотом. Либо  палицей  или  кистнем. Еще  до  того  как  стал  Мурмелоном, переступив  дверной  порог, вышел  через  проход  на  желтый  песок  арены.
Ступая  по  разлившейся  крови, марая  подол  длинной  черной  хламиды. И за  ним  закрылись  деревянные  большие  квадратные  двери. Руками прислуги  амфитеатра. На  длинные  деревянные  в  квадратных  вбитых  в ворота  и  косяки  петлях  засовы. На  арене был  слышен  сквозь  рев бушующей  толпы  зрителей  крик  одного  несчастного  гладиатора, участь которого  была  предрешена. Тот  кричал  о  пощаде  и  не  желал  сдаваться смерти, но  дикая  неуправляемая  и  жаждущая  его  смерти  Римская зрительская  аудитория, скачущая  на  своих  местах  и  подлетевшая  к  краю верха  арены, чуть  ли, не  выталкивая  друг  друга  за  верхний  каменный бортик  ограждения, кричала - Смерть! Смерть! Вскоре  послышался  глухой удар. Звон  и  хруст. Это  была  голова  гладиатора  и  его  шлем, расплющенный  ударом, сокрушительного  и  тяжелого  молота  Мисмы  Магония. И  радостный   и  ликующий  крик  толпы.
- Урод – выругался  Ардад. Он  сплюнул  через  свое  негра  эфиопа  плечо  на каменный  пол  внутреннего  каменного  помещения  амфитеатра  и  произнес  сам  про  себя  вслух - Никогда  его  не  любил. Чертов  ублюдок.
   И, повернувшись, пошел  по  ступеням  идущим  вниз  и  длинному  внутреннему  каменному  тому  коридору  в  сторону  больничного  помещения, куда  унесли  истекающего  кровью  Ферокла. Слышно  было, как  толпа  зрителей  не унималась, сотрясая  ревом  стены  большого  каменного  кровавого  сооружения. Мисма  праздновал  снова  свой  звездный  час. Он ходил  по  кровавой  арене, размахивая  своим  окровавленным  молотом. И  осматривая  остальных  лежащих  порубленных  и  исколотых  мечами  и копьями  рабов  гладиаторов. Но  они  были  уже  мертвы. В  это  время Эдитор  вновь  объявлял  выход  еще  гладиаторов  и  последний  уже  на сегодня бой на этой кровавой арене. В  этот  же  момент  следом  за  Мисмой  в образе  Бога  Смерти  прислуга  амфитеатра  прибирала  арену. Пока  он, шел в  направлении  императорской  ложи, где  сидел  император  Тиберий  со своей  уже  в  годах  матерью  Ливией. И  прочая  элита  царственных  кровей и  знать  Рима. Большая  часть  всего  Римского  Сената. Рабы  на  деревянных носилках  уносили  убитых  и  заравнивали  специальными  граблями окровавленный  песок  для  нового  последнего  боя. Боя  двух  Ритариев. Ритариев  Олимпии  и  Капуи.

                                               ***
  Открылись  снова  двери  и  Мисма  Магоний, вновь  вошел  внутрь  под каменные  своды  внутренних  помещений  амфитеатра. Толпа снаружи не унималась, и ее было слышно, даже когда закрыли снова рабы двери на саму арену. Он  догнал, и  прошел  быстро  мимо  идущего, не  торопясь  Ардада, коснувшись  его  плечом, и  сняв  по  пути  свою  железную  блестящую  маску  из-под  капюшона  черной  длинной  хламиды.
- Скоро, твой  выкормышь  биться  будет - произнес  Мисма, глядя  в  черные глаза  Ардада, своими  прищуренными, довольными  свежим  убийством синими  острыми  гала  хищными  глазами - Посмотрим, чья, возьмет.
  И  пошел  дальше, не  оглядываясь. Ардад  проводил  его  злым  и презрительным  взглядом  черных  как  ночь  глаз  эфиопа  негра, и  произнес негромко  всхул  вослед  идущему  Мисме  Магонию - За  Ганика  я  тебя придушу  голыми  руками.                       
- Что  ты  сказал? - обернулся, приостановившись  ненадолго  Мисма Магоний.
- Тебе  послышалось - произнес, глядя  на  него  Ардад, идя  не  торопясь  и по-прежнему  не  сбавляя  хода. И  Мисма, повернувшись, зашагал  быстро дальше  по  коридору  впереди  Ардада  внутри  большого  каменного впитавшего  жизнь  и  смерть  амфитеатра. В  это  время  неожиданно  Ганик появился  из  одного  каменного  ответвления  коридора, идущего  прямо  на желтую  из  песка  арену. Он  появился, прямо  за  спиной  своего  учителя  и наставника  Ритария  ветерана  Ардада.
- Учитель - произнес  громко  Ганик – Я  готов.
- Не  спеши - произнес  Ардад – Не  спеши  и  не  торопись – Никогда  не торопись  в  сторону  смерти, мальчик  мой. Всем  нам  улыбается  смерть, но мы  можем  ей  только  улыбнуться  в  ответ. Помни  это  всегда.
- Вы  это  о  чем, учитель? - спросил, не  понимая  настроя  своего  учителя Ганик  уже  экипированный  как  Ритарий.
- Ничего, Ганик – сказал  тихо  ему  Ардад - Помнишь, всему  чему  я  тебя учил? Ничего  не  забыл?
  Ганик  покачал  кучерявой  русоволосой, коротко стриженной  головой  с плетеным  колечком  из  локонов  солос  на  темечке  и  произнес – Ничего,  учитель. Все  помню.
- А  где  сам, Хароний  Магма? - спросил  Ганик  у  учителя  и  наставника Ардада.
- Был  на  трибуне, рядом  с  сенатором  Лентулом  Плабием  Варом  и  его злобной  сучкой  Луцией. У  самого  золотого  трона  Тиберия  и  его  матери Ливии – ответил  Ганику  его  учитель  Ардад. Тут  немного потолкался, пока  бился  твой  друг  Ферокл. Сейчас  внизу  у  Ферокла. Готовься  к предстоящему  бою. И  думай  только  о  победе. И  всему  тому, чему  я  тебя учил. А  не  о  чем-то  еще. Понял  меня, Ганик?
- Да, учитель - произнес  Ганик, прижав  к  себе  в  своей  сильной  правой руке  острый  на  длинной  металлической  рукояти  трезубец. И  в  левой большую  с  металлическими  грузилами  по  бокам  веревочную  плетеную  большую  сеть.
- Ты  должен, как  можно  быстрее  закончить  бой - произнес, давая наставления  ученику  Ардад – Не  должен  тянуть  с  победой. Это  может тебе  дорого  стоить. Понял  меня, Ганик? Противник  под  стать  тебе. Такой, же  искусный  и  умелый  и  здоровьем  не  обижен. Ты  должен  победить  его тем, чтобы  не  дать  ему  опомниться  и  нанести  смертельный  удар  до  того как  он  поймет, что  ему  конец.
- Я  все  понял, учитель - произнес, внимательно  с  пониманием, слушая своего  наставника  Ганик – Я  готов  к  бою.

                                             ***
  Противники  ходили  по  кругу, внимательно изучая друг друга. Два гладиатора  Ритария. Они  ходили  внутри  стоящих  по  краю  арены торчащих  вверх  как  мужские  фаллосы  каменных  высоких  колонн.              Отгораживающих  кольцевую  полосу  для  лошадиных  скачек  и  колесниц. В  самом  центре  внутреннего  этого  кольца. Вооруженные, каждый  сетью  и  трезубцем. Они  смотрели  друг  на  друга  открытыми  лицами. Без  какой-либо  маски  или  шлема. Так  выглядел  Ритарий. Без особой  защиты. За  исключением  защиты  плеча  левой  руки  металлическим  большим  щитком. Похожим  на  маленький  наплечный  щит  и  рукавом  из  колец  кольчуги, пристегнутым  длинными  кожаными  ремнями  к  мощному  торсу  обоих  Ритариев  с  защитной  металлической  пластиной на  кисти  руки. Умбон, закрывающей  полностью  саму  кисть  левой  руки, которая  должна  была  находиться  всегда  под  самим  прямым  ударом противника  и  пальцы  гладиатора  Ритария. Оба  в  военных  с  динными голяжками  из  кожи  и  шнуровки  красных  калигах  и  широким металлическим  из  гибких  сочленений  поясом  и  спущенной  вниз, поверх  белой  юбки  из  грубой  шерсти  пластин  металла  до  колен, прикрываюшей  у  обоих  Ритариев  их  голые  бедра  ног  от  острого  колющего  и  режущего  оружия.
  Из  оружия, у  обоих  только  трезубец  на  длинной  рукояти  для  выброса вперед  как  копье  и  боя  на  расстоянии. И  у  каждого  сеть. Сеть  сплетенная  из  волокон  жесткой  грубой  шерсти  со  множеством  грузил  по краям  для  лучшего  размахивания  сетью  и  при  броске  заматывания  сети вокруг  противника. Еще  сетью  можно  было  орудовать  при  умении  как ударным  оружием. Прямо  теми  грузилами  подсекая  противника  и повреждая  даже  при  сильном  точном  ударе  руки  или  чаще  всего  ноги врага.
  Ганик  смотрел  на  своего  противника. Он, не  торопясь, пока  была возможность, изучал  конкурента  арены. Опасного, по  всему  было  видно, как  и  он  сам. Тоже  умелого  Ритария  из  Капуи. Они  ходили  кругами  друг, напротив  друга, медленно  сближаясь  в  полной  тишине. Как  по команде, крик  и  рев  на  трибунах  большого  каменного  амфитеатра прервался  мгновенно, и  наступила  гробовая  тишина. После  того, как  оба противника  поприветствовав  стоя  на  горячем  песке  арены  перед  главной трибуной  императора  Тиберия. И  чуть  ли  не весь сенат, и  зрителей лозунгом – Идущие  на  смерть, приветствуют  тебя! 
  Наступила  эта  гробовая  и  жуткая  тишина. Тишина  финального  боя между  двумя  мощными  и  умелыми  Ритариями  двух  известных  на  весь Рим  школ  Олимпии  и  Капуи. По  разрешению  императора  Тиберия, противники  начали  медленно  сходиться  в  смертельном  поединке  друг против  друга.
  Ганик  не  спускал  своих  синих  глаз  со  своего  противника, который  тоже смотрел  на  него, не  отрываясь, и  изучал  его. Вароний, кажется, звали  его. Тоже  синеглазый  и  смуглый  телом  бактриец  по  происхождению. Так зачитал  Эдитор  со  своей  ораторской  эдиторской  трибуны  перед смотровым  ложем  самого  Тиберия  Клавдия  Нерона. Краем  глаза  Ганик выхватил  фигуру  сидящего  на  кресле  троне  из  чистого  золота  самого императора  Рима. Он  увидел  вновь  его, точнее  его  фигуру, одетую  в яркую  пурпурную  длинную  богато  расшитую  золотыми  узорами  и  нитями  одежду, тогу  трабею, посвященную  Богам  Рима, он  и  сам  был  как  олицетворение  Бога. Земного  Бога. Всего  в  золоте  украшений, золотых сверкающих  на  солнце  под  черным  навесом  между  колоннами царственного  трона, увенчанными  золотыми  орлами  и  львами выступающего, чуть  вперед  над  самой  ареной. Между  двумя  висящими  на них  эмблемами  и  знаменами, свисающими  вниз  с  трибуны  самого  ложа  с гербами  дома  Юлиев. В  перстнях  на  всех  пальцах  и  браслетах  на  запястьях  обеих  рук. В  золотой  царственной  тиаре  из  золотых  оливковых ветвей. Тиберий I, сидел  рядом  со  своей  матерью  Ливией. Тоже  богато  по-царски  одетой  римской  матроной, и  тоже  в  золоте  украшений. По сторонам  от  трона  императора…
 - «Трона» - вдруг  отозвалось  произвольно в  мозгу  у  Ганика - «Трона» - снова  как  чьи-то  слова  услышал  он - «Трона  Бога».
   Он  не  помнил, где  их  слышал. Уже  не  помнил. Он  стал  вообще  со своим  быстрым  взрослением  забывать  все, что  когда-то  видел  во  сне. Он где-то  слышал  про  трон. Про  Бога. Про  своего  отца. От  кого-то. Но  где  и когда  уже  не  помнил. Прошло  несколько  лет, и  он  забыл  все. И  даже  это. Ему  было  уже  тридцатьпять  и  по  возрасту  теперь  и  по  разуму. Он  был взрослый  молодой  очень  сильный  натренированный  мужчина. И  со взрослением, он  забыл  все, все  что  видел  во  снах. Он  был  теперь  воин арены, как  и  его  друзья  по  его  гладиаторской  школе. Как  его  лучший друг  гладиатор  фракиец  Ферокл. И  ему  даже  стало  нравиться  то, что  он делал. И  он  совершенно  все  забыл. Забыл  свои  те  сны, которые  когда-то видел  и  рассказывал  по  детской  наивности  своей  приемной  матери Сильвии. И  забыл, как  приемная  мама  Сильвия  рассказывала  ему  о  какой-то  встреченной  русоволосой  нищенке, которой  обещала  его  охранять  и  беречь  как  родного  сына.
- «Трон» - снова  отозвалось  в  его  голове. Кто-то  ему  произносил  это слово. Ганик  подумал, что  когда-то  слышал  его. Но  от  кого? Сильвия этого  не  говорила  ему, тогда   кто? Но  какой  трон  и  чей. И  глядя  на  трон императора  Цезаря  Тиберия, вдруг  почему-то  признал  это  слово  до  боли знакомым. Он  вдруг  пришел  в  себя, и  это  было  очень  кстати. Его противник, приближаясь  к  нему  в  круге, стал  кружить  своей  большой веревочной  плетеной  сетью  с  грузилами  над  своей  головой  в  правой руке. Он  готовился  нанести  первым  свой  удар  по  Ганику, по  противнику его  Ритарию. Ганик  пришел  в  себя  и  сосредоточил  себя  на  поединке. Ему нельзя  было  отвлекаться. Это  сейчас  было  крайне  опасно, и  он  снова сосредоточился  на  противнике, лишь  краем  глаза  улавливая  то, что творилось  на  той  императорской  трибуне. И  вокруг  нее, когда  при кружении  кругом  со  своим  смертельным  противником  становился  лицом к  ней. Он  видел  всех  сенаторов  Рима  и  их  жен  в  богатых  расшитых золотом  разноцветных  одеждах  и  прислугу, рабов  и  рабынь, суетящуюся возле  них  и  подносящую  им  напитки  и  фрукты. И  ту, что  стояла  на ногах  у  самого  верхнего  каменного  ограждения  барьера. Это  была Луцилла  Вар. Та  самая  сучка  Лентула  Плабия  Вара. Дочка  сенатора, патриция  и  консула  Рима. О которой, упомянул  его  наставник  и  учитель  Ардад. И смотрела  только  на  него. С  самого  начала  смотрела  на  Ганика. Именно только  на  него. Эта  богатая  и  очень  молодая, но  злобная  особа. Освещаемая  ярким  горячим  солнцем  и  отсвечивая  темным  силуэтом  в ореоле  света  лучей  от  яркого  горящего  светила. Стоящая  этакой  черной  почти  тенью  в  ореоле  яркого  вокруг  огня,  на  самой  жаре  и  смотрящая  на  него  на  Ганика.
- «Луцилла  Вар» - подумал  Ганик - «Дочь  сенатора  Лентула  Вара». Он видел  ее  один  раз  и  то  мимолетно, когда  Лентул  Плабий  Вар  заезжал  к Харонию  в  гости. И  эта  молодая  злобная  сучонка, еще  тогда  присмотрела его  Ганика. Случайно  увидев  тренирующимся  с  открытого  балкона  виллы. Она  долго  на  него  смотрела, и  о  чем  думала  неизвестно.
- «Это  она  специально. Стоит  там  специально  отдельно  от  всех, чтобы  он видел  ее, там  возле  императорской  трибуны  Тиберия» - Ганик, думал сейчас  и  не  знал, что  случиться  дальше, но  она  привлекла  его  внимание. И  он  то  и  дело, бросал  на  нее  в  полной  наступившей  тишине  амфитеатра  свои  взгляды. Еще  с  того момента, как  только  он  вышел  на этот  горячий  от  полуденного  солнца  песок, она  подошла  в  момент  их приветствия Тиберию и всем сенаторам и плебсу Рима к тому верхнему ограждению  барьера. И  так  и  стояла  и  смотрела  на  него. И  теперь  этот поединок. Поединок  двух  Ритариев, двух  враждующих  и  не  примеримых, как  на  песке  амфитеатра, так  и  в  миру  гладиаторских  школ.
 
                                              ***
  Вароний  раскручивал  сеть  над  головой  и  сближался  с  Гаником. Он готовился  к  атаке, но  Ганик  пока  бездействовал, и  примерялся  к  ногам Варония. Он  считал  его  глазами  шаги  в  калигах  по  горячему  песку арены.
  Ганик  скрутил  свою  тяжелую  с  грузилами  сеть  и  не  спускал  своих  глаз с  противника. Он  не  собирался  ее  крутить  над  головой, как  это  делал  его враждебный  оппонент  Ритарий. И  в  тот  момент, как  только  в  него полетела  раскрытой  во  всю  ширь, гремя  грузилами  большая  плетеная сеть. Ганик  ловко  уклонился  от  нее  понизу. И  подпрыгнув  близко  к противнику  гладиатору, забросил  на  его  ноги  свою  скрученную  в длинную  косу  сеть. Та, захлестнула  противника  Ритария  ноги, обмоталась  вокруг  обеих  ног  бактрийца  Ритария  Варония, запутываясь  вокруг  его  них, и  перепутываясь  грузилами, больно  ударяя  противника  Ганика  по ногам.  И  Ганик  рванул  сеть, на  себя   отпрыгнув  назад, выставив  свой  трезубец вперед  на  противника.
  Ритарий  противник  упал. Он  не  ожидал, видимо  такого  выпада. Он  даже понять  ничего  не  успел, потеряв, пролетевшую  над  пригнувшемся  Гаником  свою  сеть  и  выронив  свой  на  деревянном  длинном  древке  на раскаленный  на  солнце  песок  острый  трезубец. Трезубец  с  острым  на конце  древка  пикой  наконечником. Что  говорило  о  том, что  Ритарий Вароний  был  еще  и  Гоплитом. И  действовал  обеими  положениями  своего смертоносного  орудия, что  было  гораздо  опаснее. И  Ганик  это  сразу понял, и  смог  нанести  свой  ловчий  прием. Сбив  соперника  Ритария  с  ног. И  таким  образом  уже  практически  выиграл  одним  таким  выпадом последний  и  финальный  бой. Он  под  ликующий  рев  теперь  с  трибун плебса  и  всех  в  диком  кровожадном  азарте  Римской  публики, подскочившей, мгновенно  со  своих  мест  и  подлетевшей  к  краю  верхнего барьера, давя  друг  друга  от  того  кровожадного  азарта. Они, чуть  не вываливаясь  за  это  ограждение. Кричали  Ганику, славя  уже  его  победу, и кричали, чтобы  он  убил  свою  жертву  на  их  потеху. Но  Ганик, схватив противника  за  свою  обмотанную  вокруг  его  ног  сеть, потащил  его  за собой  волоком  по  песку  к  стоящему  одному  из  торчащих  вверх  как мужской  фаллос  каменному  арены  столбу. Не  давая  ему  подняться  на ноги  и  попытаться  распутаться.
  Ритарий  Вароний  проиграл. Он  потерял  свое  оружие  и  только  и  пытался  освободиться  от  сети  Ганика. Вытаращив  перепуганные  свои глаза  раба  гладиатора  этот  перепуганный  и  отчаянно  сопротивляющийся здоровый, как  и  Ганик  фракиец, цеплялся  руками  за  песок, но  все бесполезно  и  бессмысленно. Лишь, подымая  песчаную  пыль, он  тащился, скользя  по  желтому  песку  арены. И  вскоре  ухватившись  обеими  руками за  каменный  торчащий  вверх  фаллос  столб, остановился, прижавшись голой  мощной  фракийца  грудью  к  нему. И  в  это  время  Ганик  подскочил к  противнику  и  к  его  шее  приставил  свой  на  металлическом  древке трезубец. Трезубец, изготовленный, именно  для  него  по  просьбе  его учителя  Ардада, заказанный  самому  ланисте  Харонию  и  купленный  на заказ  в  Римских  кузнях  и  оружейках  за  солидные  деньги. И  вот решающий  теперь  участь  другого  Ритария  на  желтом  песке  кровавой арены. Под  крик  обезумевшей  и  взорвавшейся  внезапно  бешенной  от дикого  кровавого  возбуждения  Римской  зрительской  толпы.
  Этот  крик стоял  невероятным  громом  над  Римским  амфитеатром, оглушая  все вокруг. Победа  была  предрешена. Короткая  битва  и молниеносная  победа. Мгновенная  молниеносная  и  бескровная  победа  над равноценным  по  мощи  и  силе  противником. Такого  еще  не  было. Ганик смотрел  на  ревущие  людские  трибуны. Он  смотрел  на  ликующую  толпу, прыгающую  на  своих  местах  и, толкаясь  кричащую  ему  добить  своего поверженного  противника. Но  Ганик  не  мог. Это  было  не  для  него. Бой был  и  так  выигран. Им  Гаником, но  зачем  такая  вот  смерть. Позорная  для  гладиатора  Ритария  смерть. Хоть  он  и  был  готов  также  убить  его Ганика, но  теперь  Ганику  его  было  просто  жалко. Просто  как  человека. И он  не  знал  теперь, что  делать? Он  держал  у  шеи  противника  свой  острый  заточенный  трезубец  и  ждал  команды  от  самого  теперь императора  Тиберия. И  не  знал, как  теперь  поступит, даже  если  Тиберий ему  прикажет  убить  соперника. Ганик  смотрел  на  зрительное  ложе весталок. Они  первыми  решали  участь  осужденного  на  смерть, и  после них  решался  приговор. На  них  смотрел  теперь  и  император  Рима Тиберий  и  все  ложе  сенаторов  и  их  жен  и  сестер, сидящих  по  обе стороны  от  трона  императора  Рима. Он  смотрел  и  на  ту, что  стояла  у самого  верхнего  каменного  оградительного  барьера  сенаторского  ложа.
  Луцилла  Вар, смотрела, молча, и  не  прыгала  как  все  другие. Она  просто стояла  и  смотрела  на  Ритария  Ганика. На  победителя  финальной  битвы  и окончания  всех  сражений  на  песчаной  арене  Римского  амфитеатра. Его взгляд  остановился  на  ней. А  ее  на  нем. На  высоком  полуголом  красавце гладиаторе  желтой  кровавой  арены, не  прикрывающем  свое  лицо  в  бою, никакой  маской. Или  шлемом. Ее  глаза  смотрели  только  на него. Женские  жестокие  и  похотливые  глаза  Луйиллы  Вар.
- «Она  так  и  стоит» - думал  Ганик  сейчас - «И  почему  стоит  там, и  не уходит  и  смотрит  на  его  и  его  победу. Влюбленная, наверное, в  него, как и  многие  женщины  Рима. Эта  дочь  сенатора  Лентула  Плабия  Вара. Недалеко  сидящего  от  самого  трона  императора  Тиберия. Ганик  остановил  взгляд  на  ней. Той  стройной  и  на  вид  утонченной  невысокой молодой  особе, лет, наверное, двадцати, двадцати  пяти. В  красивой  длинной  богато  расшитой  золотом  белой  тунике. С  украшениями  на  руках  в  виде  узких  золотых  браслетов  на  запястьях  как  у  многих богатых  женщин  Рима. С  золотыми  перстнями, как  и  у  всей  знати  на руках.
  Ганику  стали  нравиться  женщины. Раньше  он  этого  совершенно  не понимал, но  теперь  почувствовал  вкус  и  стал  даже  разбираться, какая лучше, а  какая  хуже. Он  изменился  сильно  за  какие-то  пять  прожитых лет, после  того  как  оставил  свой  дом  в  селении  Селенфия  на  берегу Тибра. Оставил  свою  приемную  мать  Сильвия, которую  давно  уже  не видел, как  и  своих  сводных  сестер  Камиллу  и  Урсулы.
  Ганик  смотрел  на ликующие  трибуны  и  ждал  решения. Весталки  молчали  и  не  делали  ничего. Они  совещались  по  поводу  поединка  под крик  обезумевшей  римской  многолюдной  зрительской  толпы  амфитеатра. Его  противник  поверженный  позорно  и  в  песок  арены, смотрел  на  Ганика  умолительно, прося  его  не  делать  ничего  ему. Хотя  прекрасно понимал, что  ему  конец. И  чем  быстрей  умрет, тем  ему  лучше. Вдруг открылись  деревянные  ворота  на  арену  с  боковой  стороны, со  стороны противников  обеих  школы  Олимпии  и  Капуи. Квадратные  решетчатые, окованные  тоже  железом  ворота, откуда  выпускали  для  забоя  на  арене диких  зверей. И  именно  оттуда  вышли  трое. Трое  в  коротких  шерстяных рабских  до  колен  тогах. С  малыми  круглыми  щитами  и  в  простых металлических  шлемах. Без  символик  какой-либо  школы  и  простыми гладиями  мечами. Причем  порядком  поношенными. И  скорей  всего  не точенными  и  тупыми. Это  были  совершенно  не  гладиаторы. То  были Ноксии. Преступники, приговоренные  на  смерть  за  преступления  и отправленные  на  арену  в  качестве  казни. И  это  Ганик  сразу  понял, увидев  их  идущих  под  крик  толпы  в  его  сторону. Те  трое, медленно приближались  к  нему, размахивая  мечами  и, наверное, стараясь  привести Ритария  в  замешательство. Было  видно, что  они  сами  боялись, но  им некуда  было  деваться, и  они  шли  на  подкашивающихся  ногах  в  его Ганика  сторону, ожидая, наверное, его  нападения  на  них.
   Было  видно, как  они  боялись. По  их  трясущимся  рукам  и  ногам. На  их лицах  не  было  масок  и  на  головах  шлемов, и  их  лица  были  полны смертельного  ужаса.
 Те  трое, преступники, оставленные  на  потом  и  для него  Ганика.
  Судя  по их  худощавому телосложению, просто  горожане  из  числа обычного  нищего  плебса. Они  шли  по  горячему  песку  арены, в  дранных из  грубой  шерсти  коротких  серых  и  черных  туниках, совершенно босиком, только  с  маленькими  круглыми  щитами  и  мечами. Их  кинули  на  смерть против  него, чтобы  Ганик  решил  их  участь  на  потеху  всем. Но такое  не  было  учтено  при  ведении  игр. О, их  появлении  не  знал  никто, даже  Хароний  и  его  учитель  Ардад. Который  было, бросился, схватив  меч к  выходу  на  арену, но  его  остановил  Мисма  Магоний, схватив  за  руку.
- Не  смей, Ардад! – крикнул  он – Пусть  Ганик  сам  разберется  с  ними!
- Но, это  против  всяких  правил! – отвернувшись  от  решетки  смотрового окна  в  стене  амфитеатра  и  подбежав  к  воротам  на  арену, прокричал, дико  сверкая  и  смотря  черными  взбешенными  глазами  на  Мисму  Ардад – Кто  такое  устроил?! Такого  не  должно  было  быть! Это, что  еще  за номер?! Это  все  Капуя! Этот  чертов  ланиста  Милесфа  Варуний!
- Не  думаю – произнес  Мисма  Магоний – Это  кто-то  сделал  другой, и  ни из  низших  чинов. Так, что  остановись, Ардад. И  пусть  твой  парень  сам решит  их  участь, как  и  участь  того  Ритария.
  Ардад  замер  в  открытых  настежь  распахнутых  входных  дверях амфитеатра, почти  выскочив  на  песчаную  его  арену, удерживаемый  за руку  Мисмой  Магонием.
- Это  бесчестно, Мисма! Какого  черта  происходит! – произнес  Ардад, не сводя  взгляда  взбешенных  черных  эфиопа  гладиатора  глаз  с  тех  троих идущих  к  Ганику  его  ученику  с  мечами  и  щитами  гладиаторов преступников.
 – Кто  это  все  устроил  и  где  наш  Хароний?! Я  хочу  его  срочно  увидеть! – кричал  Ардад, перепугав  своим  громогласным  голосом  чернокожего  раба  Ритария  всех  рабов  сзади  него  и  под  навесом  каменных  дверей  на  арену  амфитеатра.  В  то  время  как  противники  Ганика  полукругом  приближались  к  нему, охватывая  его  полукольцом, возле  лежащего  плененного  им  и  его трезубцем  у  горла  другого  Ритария.
   Ганик  наступил  на  грудь  противнику  ногой, чтобы  тот  не  дергался  и  ни  пытался  освободиться  уже  лежащий  на  спине  и  ожидающего  решения своей  участи. Он  смотрел  на  приближение  этих  троих. И  услышал  голос Эдитора. Тот  приказал  остановиться. Остановиться  всем  и  замолчать  всем по  приказу  императора  Рима  Тиберия.
  Ганик  перевел  взор  на  трибуны  и  увидел  стоящим  императора  Тиберия. Который  встал  со  своего  золотого  кресла  трона  и  поднял  руку  в  золотых  перстнях  и  браслетах  вверх. Рядом  с  ним  стоял  еще  какой-то человек  в  длинной  сенаторской  богатой  тоге. Худощавый  и  высокий  и Ганик  увидел  как  ни  странно  своего  хозяина  Харония  Диспиция  Магму.
Там  же  рядом. Хотя  там  совершенно  не  должно  было  быть  ему  места. Таких, как  он  не  пускали  н а царственные  трибуны. А  тут  что-то необычное. Наступила  снова  гробовая  тишина. Как-то  внезапно  и мгновенно.
- Слушать  всем! - прокричал  Эдитор  и  руководитель  гладиаторских  игр - Император  Цезарь  Тиберий  Клавдий  Нерон  приказывает  отпустить пленного  Ритария  школы  Капуи  в  обмен  на  жизнь  этих  троих преступников.
- Черт  подери! – прокричал  возмущенный  Ардад – Мой  Ганик  никогда  не был  палачом  Мисма! Я  никогда  не  желал  ему  такой  участи!
- Мы  не  вольны  выбирать, Ардад - произнес  довольно  и  хитро  глазами Мисма – Ты  это  только  сейчас  понял, гладиатор.
  Он, словно  всю  жизнь  ожидал  такого  для  Арада  подвоха. В  этот  момент все  трое  мнимых  гладиаторов  бросились  на  Ганика, и  ему  пришлось отскочить  в  сторону  с  поверженного  противника. И  в  тот  же  момент  в горло  Ритария  Варония  вонзили  длинный  плохо  заточенный  гладий. Тот закричал, не  успев  даже  встать, застонал, хрипя  перерезанным  горлом. Из его  шеи  ударил  фонтан  крови, и  он  задергался  под  вонзенным  мечем  в посмертных  конвульсиях. Это  привело  Ганика  в  бешенство.
- Твари! – прокричал  он  в  тишине  арены - Вы  посмели  поднять  руку  на Ритария! Мрази!
   В  этот  момент  вся  арена  разразилась  грохотом  ликования  и  криков взбешенной  толпы. И  оглушила  всех  и  самого  Ганика.
- Смерть! - Ганик  услышал - Смерть! Смерть  преступникам! Отбежав  быстро  в  сторону  Ганик  схватил  трезубец  противника  на  деревянном древке, который  просто  валялся  в  песке  поодаль  от  места, где  только  что пригвоздили  мечем  его  поверженного  соперника. Позорно  и  не  по-честному. И  размахнувшись, что  силы  метнул  его  в  того, который  вонзил меч  в  горло  Варонию  Ритарию.
- Твари! – прокричал  Ганик.
  И  трезубец  бактрийца  Ритария  Варония, пролетев  со  свистом, снес буквально  с  ног  убийцу  Варония. Воткнувшись  псевдогладиатору, прямо  в его  грудь. Войдя  на  всю  глубину  тремя  своими  острыми, как  бритва заточенными  прямыми  длинными, словно  кинжалы  остроконечными лезвиями. Прямо  сквозь  его  шерстяную  порядком  поношенную  короткую до  колен  нищего  бродяги  тунику. Тот  даже  не  вскрикнул, а  только отлетел, потеряв  свой, маленький  и  круглый, с  левой  руки  щит  и  оставив меч  в  горле  убитого  только  что  им  Ритария, на  несколько  шагов  от трупа  Варония. Он  упал  на  горячий  и  желтый  песок  амфитеатра, схватившись  за  деревянное  длинное  древко  трезубца  обеими  своими трясущимися  от  дикой  боли  худощавыми, но  жилистыми  руками. И  забился  в  агонии, дергая  своими  голыми  ногами. И  крутясь  на  спине  по песку, разбрызгивая  свою  кровь  с  проломленной  и  развороченной  дохлой худощавой  груди. Верезжа, как  свинья, умирая  от  смертельного  удара Ритария. Остальные  двое  переглянувшись, стали  заходить  на  Ганика  с разных  сторон, по-прежнему  размахивая  мечами  и  выставляя  свои маленькие  круглые  щиты  в  его  сторону.
- Придурки! - прокричал  им  Ганик – Сдохнуть  пожелали! Так  вам  я  это устрою!  
  Ганик  был  в  таком  бешенстве, какого  даже  не  видел  его  сам  учитель Ардад, и  тем  более  Мисма  Магоний. Те  обомлели, увидев  неистовство своего  ученика. Замерев  в  дверном  проходе  на  арену  амфитеатра. Ганик, держа  вперед  вытянув  свой  на  металлическом  древке  в  правой  руке трезубец, присев  осторожно  поднял  сеть  убитого  Ритария  Варония. И  стал ею, крутить  над  своею  головой. Воткнув  трезубец  в  песок. Попеременно, то  правой  голой, то левой закованной  в  защиту  их  кольчуги  и  колец  с  металлическим  наплечником  рукой.
  Ганик  пошел  по  кругу, затягивая  на  себя  противников. Те, подумав, что Ритарий, бросив  свой  трезубец, отступает, так  и  не  поняли  его  маневра.
Сами  шли  на  свою  верную  смерть. В  следующую  минуту  утяжеленная железными  грузилами  широкая  большая  плетенная  из  жесткой  шерсти сеть  упала  на  голову  одного  из  противников. Он  даже  не  смог  от  нее отклониться. И  сеть  опуталась  вокруг  его  головы  и  рук  противника, стягивая  их  вокруг  вращающимися  грузилами  по  краям  сети. И чем противник  больше  пытался  дергаться  в  ней, тем сильнее  запутывался  в  ее ячейках  не  находя  спасительного  выхода. Он, бросив, свой  маленький  с левой  руки  щит, стал  быстро  отбегать  назад, пытаясь, порезать сеть своим тупым  мечем  гладием, но  не  мог  это  сделать. Когда  в  свою  очередь Ганик, быстро  подбежав  по  песку  к  своему  трезубцу, выхватил  его  из песка  и  кинулся  на  другого  своего  врага. А  тот, размахивая  своим  мечем, и  по-прежнему  выставляя  щит, завертел  головой  в  ужасе, понимая, что остался  один, на  один  со  своим  противником, и, пытаясь  отбиться, лишь умудрился  все  же  ранить  Ганика  в  ногу. Нанеся  скользящий  режущий удар  по  бедру  выставленной  вперед  ноги  Ритария. В  свою  очередь  был сбит  Гаником  с  ног  и  приткнут  трезубцем  прямо  к  песку  арены. Врага не  спас  даже  его  маленький, выставленный  в  сторону  Ритария  Ганика щит. Ганик  его  просто  отшиб  в  сторону  лезвиями  своего  трезубца  и пронзил  противника, прямо  в  живот  до  самой  спины  и  насквозь. Под оглушительный  и  не  прекращающийся  дикий  рев  зрительской  на зрительских  ярусах  трибун  и  у  края  самого  верха  арены  толпы. Ганик, буквально  распорол  трезубцем  живот  вероломному  противнику. В бешенстве, поворачивая  трезубец  в  его  животе, и  кромсая  плоть противника  сквозь  его  шерстяную  прорезанную  в  клочья  лезвиями трезубца  тунику. Было  даже  со  стороны  видно, как  намотались  кишки поверженного  врага  на  остроконечные  заточенные  клинки  трезубца. И  как  Ганик, вырвав  его  из  дергающегося  уже  трупа, поднял  их  вместе  с трезубцем  вверх, разбрызгивая  летящую  во  все  стороны  и  на  себя  кровь своего  врага.
    Оглушительный  рев  сотрясал  арену  и  весь  амфитеатр. Ардад схватившись  за  деревянные  ворота  руками, смотрел, вытаращив  свои черные  негра  эфиопа, как  ночь  глаза, ошеломленный  боем  его  Ритария против  троих  противников. Он  был  ошеломлен  тем, что  сейчас происходило. Ардад, как  и  сам  Мисма  Магоний  были  оглоушены  криком обезумевшего  Римского  плебса. И  соскочивших  на  ноги  с  мест  сенаторов  патрициев   и  самого  императора  Рима  Тиберия.
- Ай да, парень! - прокричал  Мисма  Магоний - Ай  да, молодец, твой  Ганик, Ардад! Это  уже  по-нашему! – прокричал  он, перекрикивая  толпу  римского обезумевшего  от  битвы  плебса. Он  хлопнул  по  плечу  раскрытой  ладонью эфиопа негра  и произнес  радостно – Жаль  не  мой  ученик!
   А  Ганик  уже  добивал  последнего  из  нападавших. Того, который  был опутан  его  ловчей  Ритария  сетью. Он, бросив  возле  убитого  им  Ноксия свой  с  намотанными  на  него  кишками  противника  трезубец, и  взяв  в руки  тупой  поношенный  гладий.
  Ноксий  сумел  все  же выбраться  из сети  и  пытался  убежать  от  Ганика. Но  Ганик  просто  ударил  им  по  ногам  противника  в  районе  сгиба  ног  и  колен. Разрубая  и  калеча  своего  врага  и  перерубая  ему  обе  ноги  с  обеих  сторон. Это  было  не  просто. Меч  давно  был  не  точеным, и  эта  пытка  продлилась  долго.
  Ноксия  в свою  очередь  вережжа  как свинья  от  боли  пытался  поначалу  спутанный  сетью  Ритария  отбиваться  от  Ганика  как  мог. Но  теперь  лежал  на  горячем  песке  арены  с  перерубленными  обеими  ногами, дико  крича  от  жуткой  боли. Он  вскоре  затих, после  того  как  Ганик, вырвав  из  его  рук  гладиаторскую  сеть, буквально  вытряхнув  его  как  какой-либо  поганый  мусор, перевернув  ничком  в  воздухе, безногого  и  прямо  рожей  в в  желтый  песок. Он  воткнул, благодаря  силе  своей  правой натренированной  гладиатора  руки, ему  тоже  в  шею, прямо посередине  и  сзади  длинный  и  практически  не  заточенный  меч. Перерубая  позвонки  и связки  его  шеи, и  отрубая  практически  Ноксию  голову. Тот  быстро кончился, лишь  подергавшись  еще  немного  и  разбрызгивая  льющуюся кровь  с  перерезанных  вен  и  артерий  ног  и  шеи  возле  себя.
  Ганик  так  и  оставил  лежать  с  вонзенным  тем  гладием  мечем  в  районе  перерезанной  надвое  шеи  и  торчащем  в  песке  обезглавленный  труп  своего  поверженного  врага. Он  поднял  свой  трезубец  и  сеть  Ритария  и  зашагал  к  главной трибуне, прихрамывая  и  превозмогая  ноющую  боль  от  глубокого  пореза на  правой  ноге, теряя  свою  текущую  по  ноге  на  песок  кровь. Он  шел туда, где  стояли  все  сенаторы  и  их  жены  и  сам  император  Тиберий  со своей  матерью  Ливией. И  стояла  та, которая  смотрела  на  него, не отрываясь  ни  на  минуту.
  Ее  глаза! Он  видел  ее  глаза! Безумные, как  и  у  всех, славящих  его  как  победителя. Но  хладнокровные, и  кровожадные, смотрящие  прямо  на  него. Без  каких  либо  эмоций. В  отличие  от  других.
   Возле  нее  стоял  тот  худощавый  высокий  в  дорогой  длинной  расшитой узорами  тоге  сенатор. Ее  отец. Он, тоже  просто  смотрел  холодно  на  Ганика, взяв  ее  за  узкие  девичьи  плечи.
  На  арену  летели  венки  и  цветы. Они  падали  прямо  под  ноги  молодому  сильному  и  высокому  русоволосому  обрызганному  кровью  противников синеглазому  красавцу  гладиатору, Идущему  прямо  к  главным  трибунам  амфитеатра. Ступая  не  спеша  по  желтому  песку  арены  и  несущему  свою  сеть  и трезубец. И  на  тупом  неточенном  давно  уже  мече, неся  отрубленную  голову  своего  противника.
- Слава  Ганику! - слышалось  со  всех  сторон – Слава  победителю!
  Но Ганика  это  не  радовало. Как  не  радовало  и  его  наставника  и  учителя  по  школе  гладиаторов  Ардада. Этот  постановочный  бой. Придуманный  кем-то  специально, бесчестный  бой, на  одном  чувстве  мести  и  злобы. Он  больше  бы  подходил  Мисме  Магонию, но  только не Ганику. Кто  это  устроил, Ганик  не  знал. Но  ему  это  еще  предстояло узнать.
                                             ***
- Послушай, Амрезий – сказал  раздраженно  Ганик, презрительно  глядя  на голубого  подростка  раба, моющего  его  ноги - Не  думай, что  если  Хароний разрешил  лечить  мне  раны, то  я  поведусь  на  однополую  любовь. Как  бы ты  ни  старался. Если  тебе  нужен  мальчик  и  взрослый  дяденька, ищи  его не  здесь, а  в  другом  месте. Я  предпочитаю  женщин, а  не  мужчин, и  тем более  мальчишек.
  Амрезий  потупив  обидчиво  любовный  взор, отошел  в сторону, ласково, но  нервно  убрав  свою  юноши  руку  с  плеча  раненого  и любимого  его  Ритария.
  Ганик  нравился  всем. Еще  бы  рослый  и  мускулистый  телом  на  вид, лет тридцатипяти  молодой  лицом  мужчина. Русоволосый  и  красивый, он  сразу понравился  внешне  всем  женщинам  в  имении  Харония  Диспиция  Магмы.
Особенно  служанкам  самой  Сивиллы. Другим  двум  рабыням. Алекте  и Миллене. Совсем  еще  девчонкам  лет  по  девятнадцать  каждой. Тоже привлекательным  особам  на  внешний  вид  и  фигуру  рабыням  школы Олимпии. Они  постоянно  ему  строили  глазки  и  не  упускали  случая прислужить  Ганику, как  и  голубой  Амрезий. На  него  положила  глаз  и сама  Сивилла. Практически  сразу  как  увидела  и  назначила  сама  себе, недолго  размышляя  его  любовником.
  Сивилла  вообще  была  весьма  похотливая, как  ранее  было  сказано, женщина, но  гораздо  старше  тех  двух  молодых  совсем  еще  девчонок. И не  упускала  тоже  случая  в  отсутствие  Харония  Магмы  пощекотать  себе любовью, с  молодым, но  столь  привлекательным  Ритарием  нервы. И  вот  и сейчас  как  только  Амрезий  сделал  перевязку  на  ноге  Ганику, вошла Сивилла. Она  была  в  длинной  до  самого  пола  женской  безрукавой  более богатой  по  сравнению  с  другими  рабынями  виллы  тунике, раскрашенной рисунками  и  узорами. В  золотых  браслетах  на  руках. Что  говорило, о  ее  более  богатом  покровителе  в  этом  доме  и  более  важному здешнему положению.
  Она, вальяжно, качая, полной  большой  с  торчащими  даже  через  ткань  туники  крупными  сосками  своей  женской  грудью самки  мулатки  Алжирки. Тридцати  лет  с  небольшим, как  и  Ганик,. Развратно  и  соблазнительно, раскачивая  широкими  крутыми  бедрами  рабыни  из  сторны  в сторону  и  виляя  своей  округлой  задницей, медленно  и  не  спеша,  прошла  от  дверей  к  Ганику. И   прогнала  мальчишку  раба  вон. Сев  ему  на  колени, даже  не  смотря  на  его  рану, на  ноге, она  сразу прильнула  плотно  к  Ганику, целуя  его  прямо  сразу  в  губы.
- Любимый - произнесла  рабыня  мулатка  и  хозяйка  одновременно  усадьбы Харония  Магмы – Любимый, мой  Ганик. Мой, непобедимый  гладиатор –
   Она  щупала  его  всего. Сверху донизу. Особенно  внизу, между  ног  Ганика.
 - Сегодня  опять  ночью – она произнесла  ему  тихо  и, прильнув  к  его  широкой  мощной  гладиаторской  груди  своей  черноволосой  головой  рабыни - Харония  не  будет  дома, и  мы  снова  будем  вместе, любимый  мой, Ганик.
  Ганик  тоже  обнял  ее  Сивиллу  своими  сильными  мужскими  руками. Ему было  в  душе  больно  после  того  боя  с  Ритарием  из  Капуи. Один  на  один на  газах  целого  Рима. Скоротечного  боя  и  позорного  для  гибели  его противника, от  рук, приговоренных  на  смерть  троих  преступников. Он вспомнил  даже  его  имя. Вароний. И  его  такую  глупую  и  жестокую позорную  смерть.
- «Лучше  бы, я  его  сам  добил» - подумал  Ганик.
  И  ему  стало  опять  тошно, оттого, что  там  тогда  произошло. Ему  не давало  покоя, то, кто  вообще  это  все  устроил. Ведь  там  был  и  сам ланиста  Хароний  Магма. Он  отерался  возле  того  длинного  сенатора, который  что-то  шептал  на  ухо  самому  императору  Тиберию. Хароний должен  был  знать, кто  все  это  устроил. Ганик  считал, что  и  Ардаду  его учителю  тоже  это  все  не  понравилось. И  тоже  беспокоит  такой  ход истории. Это  был  страшный  бой. Бой  на  смерть. И  они  оба  это  знали  и оба  бились  на  славу. И  Ганик  вот  здесь  зализывает  как  раненный  волк свои  свежие  раны  и  его  ласкает  уже  хозяйка  и  рабыня  Харония  Магмы Сивилла, а  тот  из  Капуи  Ритарий, где-нибудь  зарыт  на  кладбище погибших  гладиаторов. Хоть  может  быть  и  с  честью, но  зарыт, почти  как собака. Как  раб, а  не  как  свободный  от  земных  проблем  человек.
   Ганик прижал  к  себе  Сивиллу  и  впился   в  ее  подставленную  его  губам  мулатки  алжирки  большую  полную  приоткрытую  в  тунике  грудь. Полную  и  почти  оголенную  под  ее  длинной  рабыни  туникой. И  обхватил рукой  своей  теперешней  хозяйки  красивое  ноги  полное  округлое кофейного  оттенка  бедро. Нежное  и  гладкое. И  вспомнил  свою  приемную маму. Как  она  там  с  его  сводными  сестренками. Уже  большими  и  фаткически  взрослыми? Как  они  там? Как  их  теперь  жизнь, когда  он оставил  их  оставил  за  большие  деньги  Харония  Магмы? Как  там  Камилла  и  Урсула? Уже  невесты. Им  должно  быть  уже, лет  по  двадцать пять.
- «Как  летит  время» - подумал  Ганик. Он  уже  целых  пять  лет  в  этой школе  рабов  гладиаторов. В  этой  Олимпии  Харония Диспиция  Магмы. Пять  лет.
  Сивилла  прильнула  к  нему, громко  дыша  и  возбужденно  с  нетерпением постанывая. Она  теребила  его  член  руками  между  ног.  И спустившись  с колен  уже  целовала  всего  уже  то  в  плечи, то  ниже, сползая  по  его  красивому  мускулистому  прессу  молодой  и  здоровой  фигуры  сильного  натренированного  и  закаленного  в  гладиаторских  смертельных  поединках  мужчины.
   Она  была  его любовница. И  теперь  только  его  Ганика. Сивилла  облюбовала  его. Облюбовала  сразу, как  только  увидела. Когда  только Хароний  привез  его  из  Селенфии. Ганик  помнит  довольные  хитрые  зеленые  глаза  хозяина, как  и   сейчас  лицо  Харония  ланисты  и  ее Сивиллы  женские  черные  как  уголь  глаза. Глаза, вспыхнувшие  любовным азартом  и  желаниями. Практически  сразу. Сивилла  словно  сошла  с  ума, от  него, от  Ганика. Она, забыла  обо  всех  остальных, с  кем  занималась  до него  любовью. От  его  большого  торчащего  мужского  члена. Ей  больше ничего  и  не  нужно  было, только  его  тот  детородный  член. И  это  было заметно  и  сразу  видно. То  ее  умопомешательство. Которое  обратило  на себя  внимание. И  его  непосредственного  учителя  негра  эфиопа  Ардада  и Мисмы  Магония. Только  слепой  бы  этого  не  заметил. Сивилла, буквально слетела  с  катушек. И  почти  каждую  ночь  обивала  пороги  тайком  от Харония. Даже  когда  он  был  дома, отдельно  в стороне  и  в  другой  части  здания  от  общей  гладиаторской  камеры  под  виллой, где  жил  молодой, красивый  и  здоровенный, под  стать Ардаду  гладиатор  Ритарий.
  Вот  и  теперь, она  прилипла  к  нему  как  пиявка  и  жаждала  только  одной любви  и  наедине.
  Хароний  опять  куда-то  запропастился  из  своего  загородного гладиаторского  имения. И  Сивилла  хотела  снова  дикой  необузданной любви  от  Ганика. А  Ганик  думал  только  сейчас  о  своей  приемной матери. О  Сильвии.
- «Мама» - он  думал - «Как  ты  там, одна  и  без  меня. Мама» - Ганик  думал о  ней. О  ее  здоровье  и  о  тех  деньгах, за  которые  он  оставил  ее  там  с дочерьми. Он  ласкал  руками  и  целовал  Сивиллу, а  думал  о  матери.
- Ты  какой-то  сейчас  отвлеченный - вдруг  высказалась  Сивилла - Что  с тобой? Ганик? Любимый  мой  мальчик. Прейди  в  себя – она  прошептала ему  в  ухо. Шеркнувшись  смуглой  и  нежной, как  шелк  женской  щекой  о его  лицо. Проведя  полными  алыми  алжирки  губами  по  его  уху. Она  взяла  его  обе  мощные  сильные  голые  в  шрамах  от  прошлых  порезов руки. И, встав  перед  ним, практически  к  нему  прижавшись, просунула между  своих  полных  бедрами  женских  ног  в  расположение  свое промежности  алжирки  мулатки  его  руки.
- Ганник, любимый - она  произнесла  ему  и  задышала  как  ненормальная – Прейди  в  себя. А  то  обижусь, мальчик  мой  ненаглядный - Сивилла  проговорила  и  опустила  на  его  голову  свою  женскую  с  черными, забранными  в  темечке  в  большой  кучерявый  черный  пучок  волосами голову, застонав  и  прижимаясь  снова  грудью  к  его  лицу. Потом, освободив  его  руки, вновь  сползла  вниз  по  его  груди  и  торсу  теми губами, и  уже  целовала  его  голые  бедра  ног, стоя  на  коленях  перед Гаником. Ганик  простонал. И  это  его  привело  в  себя. Боль  напомнила  о себе  вновь  от  прикосновения  губ  Сивиллы. Он  простонал  еще.
  Рана  на  ноге. Свежая  рана  давала о  себе  знать.
- Любимая - он  произнес  Сивилле – Давай  немного  попозже. Мне  надо отдохнуть  от  этого  чертового  боя  и  выспаться. Любимая, прости, но  эти раны  не  дают  мне  покоя.
- Эти? – Сивилла  ему  произнесла  шепотом  и  сделала  влюбленное  до безумия  лицо. Она  прильнула  снова  к  ноге  Ганика.
 - Я  зацелую  их  до  кровавых  мозолей, если  откажешь  мне  любимый – Сивилла  произнесла  снова  ему - Я  не  отстану  от  тебя, и  не проси - пролепетала  в  тяжких  стонах  Сивилла – Или  ими  залечу  их. Выбирай Ганик. Сегодня  ночью.
- Хорошо, Сивилла - проговорил  уставшим  голосом  Ганик – Хорошо, ночью - он  повторил  снова - Там, где  и  всегда, только  дай  мне  отдохнуть немного, любимая.
  В  это  время  заскрипела  деревянная  окованная  железом  в  его  подземное жилище  дверь, и  появился  Ардад.
- Приветствую  героя – произнес  Ардада  и  посмотрел  на  Сивиллу, теперь стоящую  на  коленях  у  ног  сидящего  на  стуле  Ганика.
 - Выйди, Сивилла - он  грубо  произнес  ей – Мужчинам  надо  кое  о  чем поговорить.
  Ардад  знал, как  и  многие  об  их  темных  любовных  отношениях. И  его это  не  удивило. Он  просто  пришел  по  делу.
  Сивилла, было, замешкалась  от  неожиданного  появления  Арада.
- Уходи – уже  в  приказном  тоне  и  грубо  и  резко  произнес  Ветеран Ритарий – Мне  надо  с  ним  поговорить, а  любовь  оставь  на  потом.    
  Алжирка  Сивилла  встала  с  колен  у  ног  Ганика  и  быстро  подошла  к Ардаду. Она  резко  и  пристально  взглянула  своими  черными  мулатки женскими  глазами  на  ветерана  и  учителя  Ганика, остановившись  рядом  с ним, почти  касаясь  его  боком. И  своим  правым  крутым  и  овальным  под длинной  белой  подпоясанной  тонким  из  темной  материи  поясом  туникой женским  бедром. В  ее  глазах  мелькнуло  недовольство, но  Ардад  лишь мельком  взглянул  на  нее  сверху  вниз. Со  своего  почти  двухметрового африканца  эфиопа  роста.
- Что? - произнес  он  ей – Ты  хочешь, что-то  еще  сказать?
- Ему  нужен  отдых  и  лечение - произнесла  тихо  и  спокойно, глядя  в  глаза  Ардада, Сивилла, не  отрываясь.
  Она  была  и  его  любовницей. Еще  до  появления  Ганика, но  Ардада  это не  беспокоило, как  и  остальных  ее  всех  остальных  любовников  в  этом доме. Все  знали, что  представляет, из  себя  Сивилла.
- Я  знаю, какое  ты  прописала  ему  лечение  и  отдых - произнес  ей  в  ответ Ардад – И  то  и  другое  подождет. Уходи.
  Сивилла  злая  на  Ардада, виляя  своим  широким  рабыни  алжирки бедрами  и  задом, быстро  вышла  из  подземного  каменного  жилища молодого  тридцатипятилетнего  раненного  в  боях  на  арене  амфитеатра Ритария. Исчезнув  за  углом  в  длинном  под  самой  большой  Харония Магмы  виллой  каменном  коридоре. А  Ардад, искоса  ее, проводив, как  и Ганик  тоже  далеко  неравнодушным  до  женщин  взором, обратился  к Ганику.
- Ты  об  этом  бое? – спросил  Ганик  своего  наставника  Ритария  Ардада.
- И  о  нем  тоже – произнес  Ардад.
- Что  это  было, черт  возьми, учитель? - произнес  Ганик - Кто  все  это устроил? Что  это? Злая  чья-то  шутка? Этот  Вароний, Ритарий, как  и  я. И не  плохой  Ритарий, и  так  погибнуть!
- Не  думай  сейчас, Ганик  об  этом - произнес  Ардад - Тебе  надо  лечиться  и  отдыхать. Впереди  будущее.
- Будущее! – возмутился  Ганик - Такое  же, как  у  Варония!
- Забудь  об  этом. Нам  надо  поговорить  о  тренировках - сказал  Ардад строго  Ганику - Ты  знаешь, что  двоих  не  стало  Дарка  ни  Ректы.
- Знаю – произнес, тихо  успокоившись  и  быстро  взяв  себя  в  руки  Ганик - Хорошие  были  ребята. Но  те  из  Капуи  были  не  хуже  наших. У  них хорошие  бойцы  и  Помпеи  тоже  не  хуже. Шансы  у  ребят  были  не велики.
- Я  о  том - произнес  Ардад - Это  поручение  Харония. Ты  в  общем  будешь мне  помогать  в  тренировках  оставшихся  бойцов  в  школе.Скоро  новые игры, а  Хароний  поедет  на  восток  снова  с  военными, искать  новых  рабов для  нашей  Олимпии.
- Я, а  Мисма  как  же? – спросил  своего  учителя  Ганик.
- Мисма  поедет  вместе  с  ним. И  долго  их  не  будет - произнес  Ардад - К тому  же  этот  чертов  сукин  сын, стал  более  опасным, чем  был  до  этого.
Он  чуть  не  убил  твоего  друга  и  моего  ученика  на  тренировках  Ферокла. Кроме  того, тебе  не  мешало  бы  его  тоже  опасаться  и  не  встревать  с  ним  в  любые  перепалки. Ты  заступился  тогда  за  Ферокла, в  ту  полез  с Мисмой  драку  здесь  в  Олимпии. И, думаю, Мисма  это  запомнил  надолго, и  отомстит, если  закусился  на  тебя. Оставь  это  мне  Ганик. Он  как  маньяк, и  ты  сам  это  не  раз  видел. Ему  нужна  только  кровь  и  смерть. Он  убьет  любого, кто  встанет  у  него  на  дороге. Он  убьет  и  своего  на арене, только  прикажи  ему  Цезарь. И  не  усомниться  в  своих  действиях.
Хотя  ты  на  него  в  этом  тринадцатом  своем  на  арене  бою  произвел неизгладимое  впечатление. Он  аж, плясал  от  радости, как  и  весь  на трибунах  амфитеатра  Рим. Я  сказал  с  глазу  на  глаз  Харонию  про  Мисму, и  он  сказал, что  подумает  над  этим. И  ты  усвой, мой  совет  Ганик. Если  что  будет  между  нами, не  лезь  под  его  нож  или  меч. Это будет  моя  личная  проблема. И  я  не  хочу, чтобы  ты  погиб  глупо  на  моих глазах. Это  между  нами, Ганик - произнес  жестко  учитель  Ардад - Понял меня?
- Да, учитель – ответил  быстро  и  негромко  Ганик.
 – Точно  понял? – переспросил  снова  Ардад.
 - Значит, уедут  и  далеко? – снова  произнес  вопросительно  Ганик.
- Да, далеко, мой  лучший  ученик - произнес  снова  Ардад – Туда  поехал  сын  Тиберия, Друз  Старший  и  генерал  Блез. Помнишь  такого?
- Помню - ответил  Ганик - Я  видел  его  на  той  тогда  Апиевой  дороге вместе  с  Германиком. Та  встреча  чуть  не  стоила  мне  жизни, если  бы, не Хароний  Магма  и  слезы  моей  приемной  матери  Сильвии.
- Вот  и  здорово – произнес  Ардад.
- А  что  учитель, в  самом  Риме  рабы  перевелись? – спросил  Ганик - Зачем так  далеко  ехать?
- А  вдруг  Харонию  снова  повезет  как  с  тобой, мой  лучший  ученик  Ганик - ответил, улыбаясь, учитель  Ардад  своему  ученику  Ганику - Может по  дороге  и  на  обратном  пути, опять  кого-нибудь  встретит.
- Может - повторил, как  бы  про  себя, задумавшись  Ганик.
- Хароний  сказал  у  Тиберия, что-то  не  заладилось  с  племянником Германиком – добавил  к  разговору  Ардад – Германик  попал  в  немилость.
Так  я  слышал  от  Харония. Который, это  слышал  в  разговорах  Лентула Плабия  Вара  и  сенаторов  в  ложе  амфитеатра. Там  тогда  на  трибуне, когда  ты  бился  с  тем  Ритарием  из  Капуи  и  этими  преступниками. 
  И  Ардад  произнес, куда-то  посмотрев  в  сторону  через  мощное  мужское гладиатора  плечо  Ганика - Та  еще  сволочь  этот  Вар. Я  знаю. Это наверняка  тот  номер  его. И  Тиберий  поддержал  ту  кровавую  мясорубку без  правил.
  Ганик  ощутил  опять  боль  в  правой  ноге  в  бедре  от  пореза  гладием. Он поморщился  и  потер  вокруг  места  пореза  под  повязкой  свою  ногу.
- Болит? - спросил, уже  глядя  на  своего  ученика  Ардад.
- Не  очень – ответил  Ганик - Неприятно. Порез  глубокий. Сивилла  языком любовно  залижет.
  Он  засмеялся  и  добавил – Она  обещала.
  Ардад  спросил  Ганика - Далеко  трезубец   твоего   поверженного  Ритария из  Капуи?
- В моей  личной  оружейке – ответил Ганик – Хочешь  посмотреть?
- Можно  было  бы - ответил  Ардад – Если  разрешишь, мой  ученик.
   Ардад  повернувшись, пошел  к  двери. И   на  пороге  повернулся  к  Ганику, произнеся  снова - Ну  как, понял  меня  насчет  Мисмы?
- Понял, учитель – ответил  сидя  на  своей  лавке  у  каменной  стены  своего подземного  под  виллой  хозяина  Хрония  Магмы  жилища  Ганик.
- Ну, раз  понял - довольный  разговором  произнес  Ардад - Тогда отлеживайся. Или  навести  Сивиллу, может, залижет  тебе  раны.
  Ардад  захохотал  и  вернулся. Он  сел  рядом  с  Гаником, обняв  его  как родного  сына. Ганик  тоже  засмеялся  ему  в  ответ  и  даже  прижался плечом  к  учителю.
- Ну  ладно, отдыхай – произнес  еще  раз  Ардад  и, встав  с  лавки, пошел  к выходу  из  жилища  своего  гладиатора  ученика. Пошел  быстро, и  не оглядываясь  из  подземного  жилища  лучшего  Ритария  Рима  под  виллой их  общего  с  Ардадом  хозяина  ланисты  Харония  Диспиция Магмы.
 
                                            ***
  Они, молча  оба, занимались  вновь  любовью. Ганик  целовал  ее. Ее  сладкие полные  смуглой  любовницы  алжирки  губы. Он  вдыхал  запах  ее вспотевшего  от  напряжения  и  любовных  неуемных  страстей содрогающегося  на  его  детородном  торчащем  члене  женского  нагого полностью  тела. Он  чувствовал  его. Свой  в  ее  смазке  половых  выделений член  внутри  ее  раскрытого  черными  половыми  губами  влагалища. Под вьющимися  густыми  черными  волосами  лобком  меж  ее  полных  округлых смуглых  бедер  раскинутых  в  стороны  ног.
  Ганик  в  темноте  на  самом  краю  заполненного  до  краев  горячей  водой бассейна  в  подземелье  виллы, где  купались  гладиаторы, тискал  и  мял Сивиллы  женское  нежное  страждущее  только  необузданной  любви широкозадое  узкое  в  талии  гибкое  смуглое  с  кофейным  отливом  тело. Тело  отданное  теперь  только  ему  одному. Одному  Ганику. Тело  рабыни Харония  Магмы. Тело  принадлежащее  и  ему  тоже. После  страстного  танца  живота  у  кромки  самой  каменной  с  горячей  водой  купальни, он наслаждался  ей.
   Сивилла. Рабыня, и  старшая  из  всех  здесь  рабов  на  этой  вилле Олимпия. Рабыня, полюбившая  его  Ганика. С  первого  взгляда. И  не упускающая, ни  одного  момента, чтобы  вот  таким  образом  провести  с ним  свободное  время.
  Она  не  стыдилась  уже  ничего  и  никого. Она  уже  привыкла  к  такой жизни. Рабской  жизни  и  мечтала  только  о  свободе. Призрачной  свободе  и говорила  в  моменты  их  постоянной  встречи  об  этой  эфемерной, но возможной  свободе. О  вольной. Она  говорила, что  не  упустит  возможности  получить  свободу, если  подвернется  случай. Сивилла  была до  предела  цинична. И  такая, же  до  предела  распутна  и  похотлива. Вот  и сейчас. Надетая  до  самого  лобка  на  торчащий  детородный  конец молодого  тридцатипятилетнего  Ритария  гладиатора, своим  раскрытым настежь  в  густой  вьющейся  поросли  волос  влагалищем. Она  стонала, словно  бешенная  жеребица. Дышала, прижавшись  голым  низом  своего округлого  с  красивым  круглым  пупком  красивого  женского  тоже молодого  тридцатилетней  алжирки  рабыни  живота, к  молодому  мужскому натренированному  мощному  в  кубиках  пресса  животу, лежащего  теперь  уже  на  ней  Ганика. Она  стонала  как  ненормальная  на  всю  подземную  с бассейном  купальню, лежа  прямо  голой  узкой  женской  смуглой  спиной на  каменном  полу  возле  деревянных  лавок. И  как  безумная  в  засос целовала  лицо  Ганика. Бесстыжими  и  жаркими  приоткрытыми  губами, закатив  под  веки  черные  мулатки  глаза, в  неуемных  и  диких  страстях любви, она, раскинувшись  прямо  на  этом  полу, извивалась  дикой бешенной  змеей. Скользя  из  стороны  в  сторону  под  ним, и  прижимала его  голову  к  своим  большим  полным  с  торчащими  возбужденными черными  сосками  грудям. Которые  раскачивались  перед  лицом обезумевшего  от  любви  Ганика  по  сторонам. И  он  то  и  дело  нырял  в них своим  молодым, одуревшим  от  любовных  оргий  лицом. Целуя  и  кусая  их. И  ее  Сивиллы  смуглое  нагое  женское  тело. И  тоже  стонал  на весь  подвал, как  ненормальный  в  один  голос  с  любовницей  Сивиллой. И   дышал  громко  и  натруженно, делая  свое  мужское  дело, на  том  краю возле  этого  бассейна, мокрый  от  горячей  воды, и  потный  от  жарких страстей, как  и  сама  Сивилла. Выползши  вместе   с ней  на  его  край  и занимаясь  с  любовницей  африканских  кровей  любовью.
  Им  не  мешал  никто. Ни  кто. Только  Амрезий  стоял  у  входа  в  эту подземную  с  бассейном  купальню, этой  ночью, с  разносом  с  вином  и фруктами. И  ждал  окончания  любовной  развязки  и  отдыха  двух вцепившихся  друг  в  друга  страстных  любовников. Амрезий  слышал  их двоих  стенанья  и  возню  там, у  бассейна  на  каменном  полу  и  ревновал.
Ревновал  Ганика  к  этой  женщине. Он  бесился  в  душе  и  не  мог успокоиться. Он  любил  тоже  Ганика. Он  хотел  быть  его  подругой  и другом  в  одном  лице, но  Ганик  отвергал  его  притязания  на  любовь. Ганик  не  был  таким  как  Амрезий. Ганик  любил  только  женщин. А Амрезий  любил  его. Любил, как  только  тот  появился  на  вилле  Харония Магмы. Амрезий  бился  о  каменную  подвальную  стену  кучерявой мальчишки  русоволосой  головой. И  лил  слезы, слыша, как  Ганик занимался  любовью  с  его  рабыней  хозяйкой. Он  ненавидел  теперь Сивиллу. Ненавидел, но  не  мог  ничего  поделать, он  был  просто  раб. Раб самой  низшей  категории. Даже  здесь  на  этой  загородной, далекой  от  Рима  вилле. Амрезий  царапал  пальцами  серые  холодные  камни  подвала  и плакал  как  ребенок  от  этой  ревности  и  не  внимания  своего  близкого хозяина. Именно  Сивилла  приставила  его  к  Ганику. Как  самая  старшая Харония  Магмы  рабыня  и  управительница  всеми  рабами  на  этой загородной  вилле. Она, почему-то  выбрала  именно  его  для  прислуги  этому  молодому  тридцатипятилетнему  красивому  Ритарию. И  его  учитель тоже  Ритарий  в  прошлом  Ардад  был  не  против  этого. Хотя  знал, что Амрезий  был  голубой  по  своему  рождению. И  был  падким  ревностно  на любого  приглянувшегося  ему  из  мужчин  в  Олимпии.
  Поначалу  он  бегал  за  Фероклом, другом  Ганика  по  Олимпии  и  арене, а теперь  за  Гаником. И  сходил  по  нему  с  ума. Как  и  остальные  женщины гладиаторской  школы  Олимпии.
   И  вот  Амрезий  стоял  и  бился  головой, затылком  о  стену  и  царапал пальцами  камни  левой  рукой. Держа  в  правой  из  серебра  разнос. С  вином и  фруктами, прижав его  сбоку  к  телу.
   Он  слушал  все  и  сходил  снова  с  ума, слыша  эту  у  того  бассейна  и купальни  в  пару  любовную  возню. Он  слышал, как  с  дикой  страстью Сивилла  целовала  Ганика. Ее  неровное  и  страстное  любовницы  дыхание. И  ее  дикие  громкие  стоны. Как  у  неистовой  жеребицы. Стоны  на  весь этот  каменный  подвал. И  стоны  его  любимого  Ганика. Эти  чертовы стоны, которые  слышались  на  весь  этот  у  бассейна  гладиаторский  подвал. И  не  было  ни  одно  сегодня  места  на  том  молодом  Ритария  лице, которое  она  бы, не  исцеловала.
  Сивилла, вцепившись  цепкими  пальцами  обеих  своих  в  золотых  тонких браслетах  на  запястьях  рук. В  мокрые  русые  кучерявые  волосы  Ганика. Дергала  в приступе  бешенной  необузданной  любовницы  самки  из  стороны  в сторону  его  мужскую  на  крепкой  сильной  шее  голову. И  целовала  ее взасос. И, истекая  жарким  любовным  потом, стонала  и  дышала, дергаясь  от  любовной  оргии  всем  телом, под  натиском  лежащего  на  ней  мокрого от  воды  и  от  пота  любовника  гладиатора.
  Она  любила  Ганика  как  безумная. По  крайней  мере, он  так  думал. Потому, что  сам  ее  любил. Если  Харония  она  ублажала  для  расположения  его  к  себе, то  Ганика  она  любила  и  даже  его  ревновала  ко  всем  в  Олимпии. Даже  к  этому  мальчишке  голубому  Амрезию. Прислуге  Ганика, приставленного  к  нему  в  услужение  и  для перевязывания  его  полученных  в  боях  на  арене  амфитеатра  ран. Она знала, что  Амрезию  Ганик  нравился, и  специально  травила  его этим, досаждая  ему, приставив  в  ночь  в  услужение  при  их  взаимных  любовных  оргиях. Ей  даже  нравилось  это  делать.
  Вообще  Сивилла  была  хитрой  особой, но  Ганик  ее  любил. Любил  как безумный. Не  смотря  на  ее  любовное  прошлое. И  на то, что  Сивилла  была  в  таком  же  услужении  у  Харония  Магмы.
  Он  прощал  ее. Она  была  рабыня, хотя  и  главная  в  этом  доме. Она  не имела  права  отказать  своему  хозяину. Хотя  Хароний  не  был  конкретным узурпатором  и  более, менее, нормально  относился  к  своим  слугам  и рабам, все  же  Сивилле  было  необходимо  его  ублажать  время  от  времени.
Так  как  Хароний  Магма  был, как  и  Сивилла  весьма  похотлив, и  они стоили  друг  друга. И  довольно  часто, после  их  взаимных  интимных отношений  Хароний  Магма  был  в  отличном  предрасположении  духа  и настроении  на  своей  загородной  вилле. Даже  когда  дела  шли  не  очень, и когда, особенно  его  при  отъезде  в  город, не  очень  удовлетворила  какая-нибудь  римская  проститутка  из  публиария  Рима.
  Ганик  мирился  с  этим. Он  был  вынужден  мирится  с  этим. Ведь  он  сам был  раб. Как  и  его  учитель  Ардад, как  Мисма  Магоний. И  как  все  здесь в  школе  Олимпия. Он  вынужден  был  подчиняться  Харонию  Диспицию Магме  и  мириться  с  тем, что  Сивилла  была  не  только  его  единоличной рабыней  любовницей. Но  он  отрывался  с  ней  по  полной, когда  она приходила  к  нему. Он  любил  ее  и  не  мог  с  этим  ничего  поделать. Он даже  посвящал  все  свои  бои  на  арене  ей  Сивилле. И  победоносно возвращался  домой  со  славой. Славой  посвященной  Сивилле. Славой завоеванной  на  желтом  кровавом  песке  арены.
   Он  сейчас  тискал  ее  в  своих  сильных  изрезанных  шрамами  от  глубоких порезов  мужских  молодых  руках  любовника  гладиатора. Тискал  и  мял этой  очередной  совместно  проведенной  ночью. Мял  руками  ее  полные большие  нежные  трепыхающиеся  по  сторонам  груди. Оставляя  синяки  на бархатной  нежной  кофейного  темного  оттенка  коже. Он  мял  женские округлые  и  крутые  ее  Сивиллы  бедра. Наедине  и  только  с  ней. Ганик целовал  Сивиллу, как  безумный, наслаждаясь  этой  горячей  страстной любовью  в  этом  каменном  подвале  у  бассейна  с  горячей  водой. Здесь в этом  подземном  гладиаторском  жилище. Здесь, где  не  было  сейчас практически  никого, только  Амрезий  за  стеной  у  входной  деревянной, окованной  железом  полуоткрытой  двери. Мальчишка  раб, худощавый, и невысокий, сделавший  ему  свежую  и  новую  перевязку  из  чистой холстины  и  приложил  травы  и  лекарства, выписанные  врачами  и переданные  через  Ардада  Харонием  Магмой.
 
- «Хароний» - внезапно  вспомнил  Ганик, наслаждаясь  с  Сивиллой  любовью - «Он  хотел  меня  видеть. Завтра. Утром. Так  сказал  Ардад. Что-то ему  от  него  будет  нужно. Но  это  завтра. А  сейчас, Сивилла  и  только Сивилла».
  И  Ганик впился  в  ее  смуглые  мулатки  алжирки, качающиеся  из  стороны в  сторону  большие  полные, словно, молоком  налитые  кормящей  матери груди. В  ее  крупные  твердые  черные, торчащие  в  его  лицо  соски  своими губами. Закусывая  зубами  их, болезненно  для  Сивиллы, тянул  на  себя. А она  дико  стонала  и  дышала, закатив  свои  черные, как  ночь  рабыни  глаза.
И, раскинувшись  по  каменному  в  красочном  рисунке  плитки  полу. Уронив  свою  голову  и  черные  по  тому  полу  длинные, распущенные  и растрепанные  теперь  от  любовного  неуправляемого  безумства  во  все стороны, вьющимися  локонами  черные  волосы. Стеная  в  дикой  любовной оргии, дергала  его  за  его  русоволосую  коротко  стриженную  кучерявую мокрую  от  воды  и  любовного  пота  голову. Вцепившись  за  нее  обеими цепкими  пальцами  и  руками. Сивилла, мокрая  от  воды  и  от  пота, извиваясь  смуглой  красивой  африканской  змеей  под  ним. И, на, его, торчащем  в  своей  заполненной  смазкой  раскрытой  настежь  половыми черными  мулатки  губами  промежности, здоровенном  детородном  мужском члене. Чувствуя  его  внутри  себя. Скользящим  взад  и  вперед. По  ее упругим  и  эластичным  стенкам  меж  ног, там  где-то  в  глубине, задранной его  возбужденного  детородного  члена  головкой. И  обхватив  широко раскинутыми  в  стороны  женскими  ногами  за  его  поясницу  и напряженные  мужские  гладиатора  голые  ягодицы, кончая  снова, как  и  он в  парящем  теплом  белом  тумане  пара  от  разогретой  в  бассейне  воды.
 
                                             ***
- Молодец! - произнес  Хароний  Магма, встретив  Ганика  в  своем  кабинете ланисты - Молодец! Не  подвел  меня! – он  громко  во  всеуслышанье приветствовал  Ганика  у  себя. Кто  бы  мог  подумать. Двенадцать  боев  и все  с  победой! И  во  славу  Рима! 
  Он  помолчал, любуясь  своим  счастливым  приобретением.
 - Ты  бы  видел  себя  со  стороны – произнес  он  восторженно - Даже  Мисма и  тот  был  ошарашен, твоим  последим  боем! 
  Хароний  сменил  громкий  тон  на  более  тихий - И  принес  мне  и  школе хороший  доход. Ты  бился, не  за  зря. Сам  Тиберий  отсыпал  мне  в кошель тысячу  сестерциев. Этот  лизоблюд  Лентул  Плабий  Вар, сам  того  не подозревая  мне  услужил, критин. Еще  от  Тиберия  получил  порцию насмешек.
- Каким  образом? - произнес  негромко  Ганик.
- Каким  образом? - повторил  за  Гаником  Хароний  Магма, удивляясь  не далекому  пониманию  своего  лучшего  Ритария  Олимпии - Он  этот  Вар поспорил  со  мной  на  тебя. И  на  тот  бой  и  выставил  на  арену  уличных преступников, пойманных  им  и  его  людьми  в  городской  полиции. С улиц Рима. Неужели  он  думал, что  они  победят. Вот  идиот  этот  Вар. Как  и  его дочка. Та  еще  шлюха. Я  то, знаю  Ганик. Смотри  в  оба. Она, кажется, на тебя  глаз  положила. И  особенно, после  того  твоего  боя  с  тем  мертвым теперь  Ритарием  из  Капуи. Злобная  и  коварная  шлюха.
  Он  смотрел  на  Ганика  хитрыми  прищуренными  маленькими выпученными  зелеными  глазами.
 - Этот  Лентул  Плабий  Вар  теперь  не  отступиться  за  свой  проигрыш  -произнес  Хароний  Магма - Он будет  ждать  только  нужного  момента, чтобы  отыграться. И  эта  его сучонка  Луцилла, тоже  не  упустит  возможности  заиметь  тебя. Это  плохо, что  ты  попал  ей  на  глаза, но  это  было  неизбежно.
  Хароний  повернулся  к  окну, где  вставало  красное  утреннее  солнце. Еще холодное  на  рассвете, потому  и  красное  и  произнес, глядя  на  него - Я тебя  Ганик  позвал  еще  не  за  этим, чтобы  только  хвалить  тебя.
- Я  слушаю, хозяин – произнес  Ганик.
- Слушаешь – произнес  в  ответ  Хароний  Магма – Вот  и  хорошо – он  повторил  и  обернулся  и  уставился  на  Ганика  своими  зелеными  маленькими  на  вылупку  хитрыми  глазами.
 - Ты  знаешь, наверное, слышал, что  я  скоро  уезжаю  за  новыми  рабами – произнес  Хароний  Магма – И  тебе  Ардад, думаю, об  этом  уже  сказал. Уезжаю  вместе  с  Мисмой  Магонием  и  солдатами  Тиберия  на  восток. Так вот, я  решил  остаться  здесь, а  послать  Мисму  Магония  за  себя. И, наверное, надолго. Мы  понесли  крупные  потери  в  гладиаторах  после последних  боев. И  мне  придется  подыскать  еще  рабов, здесь  в каменоломнях  и  на  невольничьем  рынке  в  Риме, а  вам  их  придется тренировать. Тебе  и  Ардаду. Мисму я, наверное, отстраню от этого. Слишком он  уже  ушел  в  себя  и  плохо контролирует ситуацию. Боюсь, при очередных  новых  тренировках  испортит  мой  приобретенный  за  деньги товар. Пусть  лучше  на  играх  головы  рубит  преступникам  и  добивает раненых. Это  ему  лучше  всего  подходит.
  Он  смотрел  на  Ганика  пристально, словно  ждал  от  него  какого-то особого  ответа. Хароний  замолчал  внезапно  и  потом  произнес – И  я  бы хотел, чтобы  ты  присмотрел, как  и  твой  учитель Ардад  за  моей  виллой  и ее  рабами.
- Да, хозяин - ответил  Харонию  Ганик - Так  и  будет.
- Вот  и  прекрасно - довольный  ответом  Ганика, улыбаясь  во  весь  свой маленький, тоже, как  и  его  глаза  тонкогубый  рот, произнес  Хароний Магма – Другого  я  и  не  желал  услышать  от  тебя, Ганик –
  Он  снова  замолчал, глядя  на  Ганика, и  потом  добавил - Твоя  приемная мать  была  недавно  у  меня. И  сестры  тоже  с  ней. Она  хотела  проведать тебя, Ганик. И  я  не  против  этого. Ты  заслужил  награду. А  эта  думаю, тоже  хорошая  награда  после  долгого  вашего  расставания.
- Да, хозяин! - произнес  радостно  как  ребенок  Ганик – А  где  они?
- Я  приютил  их  на  сегодня  во  дворе  прислуги, и  они  давно  ждут  тебя – ответил  на  вопрос  Ганика  Хароний  Магма. Можешь  идти, Ганик. И  не забудь  о  нашем  разговоре. И  никому, понял  меня.
  Харония  Магма  приложил  палец  ко  рту и  произнес  еще  раз – Никому  о сегодняшнем  разговоре. Особенно  Мисме. Понял  меня?
- Да, хозяин – ответил  Ганик – Все  понял.
  И, повернувшись, вышел  из  кабинета  Харония  Магмы. А  тот  пристально прищурив  свои  зеленые  хитрые  маленькие  глазки, проводил  гладиатора взглядом, пока  он  не  исчез  за  дверью.
 
                                              ***
 Ганик  прошел  мимо  фракийца  Ферокла. Мимо  своего  лучшего  друга  и поздоровался  с  ним. Тот  упорно  занимался  фехтованием  бутафорским тупым  из  железа  гладием  и  своим  округлым  гладиатора  Секутора  щитом у  обнянутого  кожей  и  серой  грязной  уже  запыленной  холстиной манекена  на  маленькой  тренировочной  арене  школьного  амфитеарта Олимпии.
- Приветствую, брат – произнес  Ганик  другу - Как  дела, как  раны? Не беспокоят?
  Тот  обернулся  на  приветствие  Ганика  и  произнес  в  ответ – Привет, брат. Все  нормально. Уже все  нормально. На  мне  все  сам  знаешь, заживает  как  на  собаке. А  ты  как после того  боя?
- Да, тоже  ничего. Как  видишь, живой  и  здоровый, и  нога  уже  в  норме. Даже  шрама  почти  не  видно. Странно  как-то. За  одну  ночь  заживает  все.  
  Ферокл  посмотрел  на  ногу  Ганика, на его  бедро  правой  ноги. Там действительно  уже  практически  не  было  ничего, только  очередной виднелся  узкий длинный   наискось  шрам.
- Быстрей чем у меня - произнес Ферокл – У  меня  тоже  довольно  быстро все  заживает, но у  тебя... Я удивлен  даже.
  Он  посмотрел  удивленно  на  своего  лучшего  боевого  друга  и произнес  еще - Странный  ты, Ганик. С  самого  начала  как  оказался  здесь. Есть  в  тебе  что-то  притягивающее  всех. Женщины  и  те  с  ума  сходят. И  этот,  вон  тот  дурачок  тоже.
  Он  засмеялся, глядя  на, идущего  за  Гаником  следом, чуть  поодаль  и молча  Амрезия.
- Я  ночью  снова  любил  Сивиллу - произнес  Ганик  другу. Она  как  дурная от  меня.
- От  меня, моя  Марцелла  тоже - произнес  Ферокл - Этой  ночью  тоже занимался  любовью.
  Ферокл  ударил  бутафорским  деревянным  длинным  мечем  гладием  по тренажеру, приседая  и  делая  мнимый  маневр, вправо. И  нанося  колющие удары  один  за  одним  по  кругу  набитому  соломой  тряпичному  из  дырявой  и  рваной  уже  холстины  манекену.
- Марцелла  любит  тебя, Ферокл - произнес  Ганик - Я  это  вижу. Она отличная  девочка, хоть  и  очень  молодая. Дорожи  ее  любовью, Ферокл. Думаю  лучше  ее  ты  не  найдешь. И  тем  более, здесь  в  этой  загородной нашей  гладиаторской  школе.
  Ганик  похлопал  по-дружески  по  широкому  и  сильному  такому  же, как  у  него  плечу  остановившегося  в  фехтовании  своего  друга  и  стоящего теперь  перед  ним. И  пошел  дальше, стараясь  не  оглядываться  на  идущего следом  мальчишку  Амрезия.
- «Что  он  привязался  так  ко  мне?» - думал  он - «Ведь  все  равно, я  не  из их  десятка. Вот  дурачок  молодой. Даже  жалко, что  он  такой  родился  на свет».
  Ганик, вдруг  почему-то  оглянулся  на  него, сам  не  зная  почему.
 - «Я  даже  не  поговорил  с  ним  за  все  это  время  толком  ни  разу» - он  снова  подумал – «Только  приветствия  и  все. И  Сивилла  издевается  над пацаном. Над  его  половыми  пристрастиями. Сивилла  моя, красивая  моя сучка».
   Ганик  заулыбался  от  счастья, довольный  проведенной  ночью. Ганик  шел по  каменной  узкой  тропинке. Выложенной  булыжником  между  высокими решетчатыми  с  заостренными  на  верху  кованными  из  толстых  железных прутьев  оградами. Перегораживающими  территорию  школы  Олимпии вдоль  и  поперек. Это  для  безопасности. На  случай  возможного  бунта рабов. Тут  же  еще  ходила  местная  вдоль  ограды  охрана. Сама  из  числа рабов, списанных  с  арены  по  различной  непригодности  и  теперь охраняющих  саму  школу. Школа  Олимпия  была  подобно  этакой  крепости у  берега  самого  Тибра. Она  имела  четырехугольную  планировку  по местности, и  казалось, росла  прямо  из  земли. Благодаря  хорошо сложенному  рабами  строителями  каменному  фундаменту. И  имела каменные  высокие  довольно  стены  с  внешними  небольшими, правда окнами  наружу. Вилла  обращалась  длинными  по  периметру  строения своего  галереями, и  балконами  во  внутренний  двор. Имела  также маленький  свой  тренировочный  для  показных  поединков  амфитеатр  с желтым  песком  и  тренировочную  площадку  на  открытом  воздухе, равно как  и  закрытую  внутри  одного  из  помещений. В  целом  Олимпия напоминала  крепостную, этакую  цитадель, совмещенную  с  красивыми внутренними   апартаментами  своего  хозяина  управляющего  этой загородной  вблизи  самого  Рима  виллой. Без  всяких излишеств  и лишних построек. Имела  только  свои  конюшни  и  фруктовый  сад. Так, что приходилось  ездить  на  рынок  за  прочими  продуктами  и  припасами  для жизни  в  Олимпии. Этим  кстати  и  занималась  Сивилла, совершая  поездки в  сам  Рим  на  рынок  с  доверенными  для  этого  дела  рабами  и  слугами  по разрешению  самого  Харония  Диспициия Магмы.
- Привет, Гектол - произнес, идя  мимо  той  высоченной  решетчатой  ограды Ганик.
  Он  подошел  к  ограде  и  протянул  между  прутьев  свою  Ритария  руку.
  Гектол, еще  один  друг  Ганика  по  школе. Из  бывших  гладиаторов ветеранов. И  уже  давно живущий  здесь  и  теперь  в  распоряжении  самого его  учителя  Ардада.
  Гектол  тоже  протянул  руку Ганику  и  сжал  его  протянутую  в  кисти  руку  и  потянул  на  себя  через  решетку, но  Ганик  не  сдвинулся  с  места.
- Сильный  ты, сукин  сын – произнес  Гектол, нубиец  и  тоже  негр, как  и Ардад. С  выбитым  в  бою  на  арене  амфитеатра  глазом. Тоже, продолжающий  еще  держать  форму  гладиатора. И  тренироваться, хотя  уже  не  выходил  на  желтый  песок  арены.
 - Ардад  натренировал  тебя  как  надо. Слышал  я  о  том  бое  Ритариев, что скажу  молодец.
- Ну, меня  только  и  знаю, что  хвалят - произнес  Ганик  еще  одному  своему  другу  по  школе –
  Ганик  тут  же  спросил – Слышал, Гектол – он  произнес, глядя  на  одноглазого  своего  друга  нубийца – Хароний  снова  уезжает  за  рабами  из Олимпии?
- Да, слышал – ответил  нубиец  охранник  Олимпии – Снова  наберет  кого-нибудь, кто  быстренько  сдохнет  на  арене. А  ему  от  этого  еще  и  деньги будут.
- Тише - осторожно  и  тихо  произнес  Ганик - Не  очень  ты  говори  об этом. Тут  тоже, как  и  в  Риме, есть  в  стенах  свои  уши.
- А  мне  боятся  нечего – произнес  Гектол - Я  свой  глаз  уже  потерял  во славу  Рима  и  доходов  Харония  Магмы  и  что  с  того. Вот  теперь списанный  гладиатор  в  охранники  школы. Хотя  мог  бы  еще  биться  на арене  и  снискать  славу, как  и  ты  Ганик. Даже  свободу  и  женщин.
  Он  смотрел, не  отрываясь, одним  своим  уцелевшим  глазом  после последнего  боя  с  тремя  Мурмелонами  Помпеев, боя  лишившего  его левого  глаза  и  ран  списавших  его  как  успешного  тогда  еще  до  прибытия  в  школу  Ганика  Димахера  с  видимой  даже  завистью  на молодого  друга  Ритария. Гектол  тода  после  того  своего  последнего  и жуткого  боя  потерял  один  из  своих  двух  мечей. Либо  затоптали  в  песок, либо, кто-то  украл  его  у  него  прямо  там, на  арене  амфитеатра, пользуясь, случаем  и  его  тяжелым  ранениям. Как  Гектол  вышел  тогда  с  арены своими  ногами  все  диву  давались. С  перерубленной  связкой  на  одной ноге  и  весь  в  крови  изрезанный  короткими  широкими  мечами  трех Помпейских  Мурмелонов. Он   убил  всех  и  вышел  с  арены  своими  ногами  и  потерял  свой  один  меч. Так   как  закрывал  выбитый  глаз  рукой, и  было  не  до  потерянного  меча. Для  Ганика  Гектол  был  примером мужественности  и  героизма. Ганик  еще  раз  поприветствовал  своего  еще одного  друга  Гектола, охраняющего  периметр  Харониевой  гладиаторской школы, и  пошел, спеша  дальше  по  каменным  булыжникам  узкой проложенной  тропинки  между  оливковыми  деревьями  и  растущими загородной  обширной  усадьбы  зреющими  и  наливающимися  соком персиками. Он  спешил  в  место  определенное  прислуге  загородной гладиаторской  виллы. Отдельно  и  отгороженное  высокими  решетчатыми заборами, место, где  жили  рабы  и  слуги  самого  Харония Диспиция Магмы. И  место, которое  часто  посещала  сама  Сивилла. Сама  усадьба  и отдельные  ее  пристройки  все  было  отгорожено  именно  этими металлическими  с  острыми  наконечниками  наверху, похожими  на  длинные  копья  решетками, от  места, где  жили  гладиаторы.
  Можно  здесь еще  раз  как  ранее  повториться. Это  была  страховка безопасности  от  возможного  бунта. Все  ланисты  еще  помнили  восстание Спартака. И  теперь  придерживались  во  всех  школах  такой  тактики безопасности. Так  кроме  этого  требовали  и  указы  из  сенаторской  ложи  по  ведению  порядков  в  гладиаторских  школах  Рима  и  Римской  империи. Хотя  вряд  ли  бы  это  защитило  кого-либо, если  в  Олимпии  охрана состояла  из  тех  же  гладиаторов, да  и  слуги  и  рабы  были  в  близких отношениях, особенно  женщины  с  гладиаторами. Там  в  тех  пристройках рабов  обитала, и  сама  Сивилла  и  руководила  всеми  рабами  Олимпии. Но сейчас  ее  там  не  было, но  были  служанки  самой  Сивиллы. Две  двадцатилетнии  рабыни  германки  Милена  и  Алекта. Они  уже  на дистанции  увидели  Ганика, подходящего  к  открытому  под  черепичным навесом  жилищу  прислуги. И  застреляли  в  его  сторону  глазками. А он увидел  их  и  свою  приемную  там  же  среди  них  мать  Сильвию. И  двух выросших  уже  сестренок, лет  двадцатипяти  Камиллу  и Урсулу. Они, видимо  там  разговаривали  между  собой  и  возможно  о  нем. Алекта  и Милена, наверное, расспрашивали  его  маму  Сильвию  о  нем. И  хотели знать, побольше  о  Ганике. Мимо  него  прошли  две  старые  уже  в  годах служанки  виллы  Ферония  и  Иния. Обе  испанки  по  происхождению, и следом  за  ними  еще  две  молодые  лет  двадцати  рабыни  сирийка  Цивия  и бактрийка  Верония. Они  поздоровались  с  Гаником. Он  в  ответ поприветствовал  всех  четверых. И  глядя  на  стреляющих  по  нему  глазками  Алекту  и  Миллену, подумал - «Похоже, что  правду  говрят  по  всей  нашей  Олимпии. Женщины, есть  женщины» - подумал, счастливый  от  проведенной  бурной  ночи  с  Сивиллой  Ганик, подходя  к  ним  ко  всем  стоящим  и  ожидающим  его  прихода.
  Они  всегда  им  интересовались. Таким  вот  тридцатилетним  светловолосым  высоким  и  сильным  гладиатором  красавцем. Ганик поправил  свой  из  жесткой  дубленой  гладкой  кожи  одетый  поверх нательной  шерстяной  серой  рубахи  заменявший  доспехи  с  наплечниками костюм. Костюм  гладиатора, одетый  им  перед  приходом  к  Харонию Магме. На  его  широком  поясе  с  медными  чеканенными  бляшками  висел длинный  похожий  на  меч  гладий  кинжал. В  черных  ножнах, подаренный  самим  хозяином  за  первый  успешный  на  арене  бой  вместе  с  Фероклом   с  четырьмя  Помпейскими  Мурмелонами. Два  на  два. Из  которого, они  оба  вышли  победителями. И  Ферокл  тоже  имел  такой  же подаренный  Харонием  Магмой  длинный  острый  заточенный  кинжал  в  черных  ножнах.
- Здравствуй, мама – произнес  Ганик, подходя  к  Сильвии  и  своим  сводным практически  как  к  родным  сестренкам.
  Остальные, стоящие  женщины, как  и мужчины  виллы, как-то  в  стороны произвольно  сами  перед  ним  расступились. И  стояли  полукругом  к встретившимся  на  территории  школы  Олимпии  родственникам. Это разрешил  сам  Хароний  Магма, по  просьбе  учителя  Ардада. Ганик заслуживал  такого. Заслуживал  больше  других. Он  был  любимчиком  не только  своего  учителя, но  даже  теперь  и  ланисты  Харония. Он  получил  за  Ганика  хороший  денежный  доход. И  Хароний  решил  вот  таким образом  отблагодарить  Ганика.
  Тут  же  стоял  и  Мисма  Магоний. И  Ганик, поприветствовав  его  в  знак  уважения  как  старшего  гладиатора, не  знал, что  он  тут  делает. Он  и спрашивать  его  не  стал.
  Мисма  увидев  приход  Ганика, быстро  молча  ничего  даже  не  говоря, ушел. Предоставив  Сильвии  ее  возмужавшего  в  суровых  условиях  школы и  боях  насмерть  приемного, но  ставшего  практически  родным  сына.
  Сильвия  бросилась  на  шею  приемному  взрослому  сыну. За  ней  ее родные  две  дочери  Урсула  и  Камилла. Сильвия  была  в  слезах  от  радости встречи  с  Гаником. Она  была  ему  благодарна  за  его  выбор  в  пользу семьи  и  жертвенность  сыновью  ради  ее  матери  и  сестренок. Благодаря Ганику  дела  Сиьвии  и  ее  дочерей  пошли  лучше  и  деньги  Харония Магмы  за  него  сыграли  свою  полезную  роль  в  перемене  их  жизни.
  Сильвия  рассказала  Ганику  на  его  расспросы  как, да  что? Про  их теперешнюю  жизнь. Про  то, что  Камилла  уже  даже  вышла  замуж, и Урсула  на  выдане  и  помолвлена  с  одним  из  Селенфии  деревенским крестьянским  парнем  пастухом  их  деревни. Ганик  был  рад  за  сестренок  и  за  то, что  благодаря  ему, все  стало  у  его  приемных  родственников  по другому.
  Сильвия  не  нарадовалась  своему  Ганику  сыну. Она любовалась  им  и рассматривала  его  плачущими  материнскими  глазами. Она  сама расспрашивала  его  о  его  теперешней  жизни. Жизни  гладиатора  Ритария.
Даже  о  победах  на  арене  Рима. Сама  она  боев  не  видела  и  не  хотела  их видеть. Это  было  не  для  ее  материнского  сердца. Сердца  крестьянки женщины. Женщины  наделенной  невероятной  любовью. Любовью  ко  всему  и  к  нему  Ганику.
  Она  была  одета  более  богато, чем  как  раньше. В  длинную  тогу  из цветной  материи  и  была  украшена  даже  украшениями. Может  не  такими дорогими  как  у  Римских  матрон, но  все  же. И  даже  похорошела  заметно для  сорокапятилетнего  возраста. И  это  все  Ганик  ее  сын  помог  своей матери  Сильвии  и  своим  двум  сводным  сестрам  преобразиться  и  зажить другой  уже  жизнью, ценой  своей  жертвы. Деньги  Харония  Магмы изменили  их  жизнь. И  Сильвия  была  благодарна  сыну  за  такую  жертву до  бесконечности. И  даже  не  знала, чем  ему  отплатить  за  это. Сильвия рассказала  Ганику, что  давно  не  видела  той  странной  женщины, которая говорила  о  нем  и  требовала  от  нее  беречь  Ганика. Он  ее  уже  забыл, а Сильвия  ему  напомнила  о  ней. И  Ганик  снова  вспомнил  те  странные невероятно  реалистичные  сны, которые  тогда  видел. Вспомнил  и  ту женщину, которая  называла  себя  его  матерью. Женщину  в  поношенной серой  одежде  босоногой  бродяжки.
  Приемная  его  мама  говорила  о  том, что  та  женщина  должна  будет прийти  за  ним. Только  когда  это  случиться  ни  Сильвия, ни  сам  Ганик этого  не  знали. Прошло  уже  пять  лет, и  Ганик  забыл  ее, и  те  странные  и загадочные  сны. И  даже  подумал, а  стоило  ли  их  теперь  помнить. У  него была  мама  Сильвия  и  сестренки  Камилла  и  Урсула. Он  и  сам  быстро повзрослел  и  поумнел  как  взрослый  мужчина  и  имел  свою  женщину здесь  в  этой  школе  гладиаторов. Хоть  тоже  рабыню  как  теперь  и  он, но все, же  женщину. Красивую  женщину, в  которую  был  безумно  влюблен. И пережил  двенадцать  боев  как  гладиатор  и  не  был  ни  разу  побежден  на Римском  желтом  песке  амфитеатра. И  снискал  уже  славу. Славу  героя арены. Об  этом  поведал  сам  его  хозяин  Хароний  Диспиций  Магма.
  Оказывается, как  поведала  Сильвия, Хароний  раньше  всех  познакомился с  матерью  своего  лучшего  гладиатора  его  школы. И  даже  провел  ее  и его  сестер  по  своей  школе, показывая  жизнь  и  быт  всех  слуг  и  рабов. И  где  жил  теперь  ее  приемный  сын. Он  поручил  своему  Мисме  Магонию сделать  этакую  экскурсию  по  его  собственной  вилле. И  как  Мисме  не хотелось, он  вынужден  был  подчиниться. И, приглядывать  за  женщиной  и ее  дочерьми, пока  не  появился  сам  Ганик. Не  взирая, на  шрамы  от  копий и  мечей  соперников.
  У  Ганика  был  отличный  учитель, и  были  здесь  друзья. Осталось заработать  свободу  и  получить  деревянный  меч  и  лавровую  ветвь. Но главное  это  то, что  он  помог  своим  родным. Как  дань  долга  за  заботу своей  приемной  мамы  Сильвии.
  Он  продал  сам  себя Харонию Магме, хотя  Сильвия  не  хотела  этого.
Продал  за  те  деньги, которые  Харонию  Магме  уже  окупились  сполна  и даже  более. И  Ганик  всегда  побеждал  и  выживал  на  арене, как  и  его друг, фракиец  Ферокл. Уже  в  двенадцатый  раз. Они  выживали  оба  и  бок, о, бок, порой  бились  с  противником, даже  превосходящим  их  по численности  и  выходили  победителями, когда  вокруг  гибли  другие, кого они  знали  и  с  кем  рядом  тренировались.
  Он  Ганик, происхождение, которого  никто  не  знал, да  и  особо  не интересовался. Главное  он  побеждал  на  арене  Рима  и  все.
- Ты  совсем  стал  у  меня  взрослый - произнесла  Сильвия – Совсем мужчина – она, произнесла, держа  за  руку  Ганика – Сильный  и  красивый мужчина. У  тебя, наверное, есть  здесь  уже  женщина?
- Да, мама – произнес  Ганик - Есть  женщина. И  она  руководит  здесь рабами  и  прислугой  в  этом  доме.
- Кто  она? - спросила  Сильвия - Покажи  мне  ее  сын.
- Ее  сейчас  здесь  нет - ответил  приемной  матери  Ганик - Но может, ты  ее уже  сама  видела  здесь  до  моего  прихода. Такая  красивая  смуглая алжирка. Тебе  бы  она  понравилась, мама.
- Может  быть - ответила  Сильвия, гладя  подошедшую  рукой  во  дворе виллы  дворовую  собаку - Но  я  не  видела  здесь  такой. Нас  здесь  приютил твой  учитель, мой  сыночек.
- Ардад - произнес, добавляя  к  словам  Сильвии  Ганик.
- Да, высокий  как  ты  такой  негр. По  приказу  того, который  купил  тебя  у меня  за  деньги – произнесла  тихо  Сильвия  сыну.
- Братишка! Братишка! – Ганику, прокричав, снова  на  шею  повесились  обе  сестренки Камилла  и  Урсула. Одна  черноволосая  брюнетка, а  другая  русоволосая  шатенка. Но  обе  красавицы  под  стать  самому  Ганику. Ганик обнял  их  обоих  за  их  тонкие  девичьи  талии  в  длинных  однотонных холстяных  безрукавых  туниках. И  целовал  их, как  и  они  его  при  всех здесь  стоящих  слугах  и  рабах.
- Значит, Хароний  Магма  устроил  эту  встречу - произнес  снова  Ганик – Мой  хозяин  неполохой  человек, но  мой  учитель  намного  его  лучше. Я ему  теперь  как  родной  сын. Он  сам  мне  так  каждый  раз  говорит.
- Но  ты  так  и  остался  еще  мальчишкой – произнесла  Сильвия  сыну - Так и  остался  в  своем  сердце  тем, кем  принес  тебя  ко  мне  тот  ангел.  
  Сильвия  проболталась. Она  этого  никогда  ни  говорила  своему приемному  сыну. Она  поняла, кто  та  женщина  и  как  Ганик  оказался  в  их доме. Она  молчала  долго, и  вот  у  нее  вырвалось  с  языка.
- Ангел? - произнес  Ганик – Какой, ангел, мама? Мы  все  ведь  поклоняемся  нашим  Римским  Богам. Что это  или  кто  это?
- Я  и  сама  не  знаю, Ганик  мой  сыночек, но  твое  появление  было необычным  и  вот - она  произнесла  это  и  протянула  раскрытую  ладонь Ганику - Вот  возьми  и  береги  это.
  Ганик  увидел  похожие  на  капли  блестящие  камешки  в  руке  Сильвии. Очень  маленькие  и  они  светились  уже  на  закате  солнца  странным лучистым  внутренним  живым  блеском.
- Я  сшила  даже  маленький  мешочек  под  них. Это  слезы  твоей  настоящей  матери, Ганик. Не  показывай  никому - она произнесла  это  тихо  и  сунула ему  в  протянутую  им  руку  эти  как  слезы  драгоценные  капли.
 - Я  хранила  их  долго - произнесла  ему  Сильвия  - Я  не  показывала  это  даже  твоему  приемному  отцу  Митрию. И  считала, пока  не  показывать  их  тебе  до этого  мгновения.
- Что это, мама? – произнес  удивленный  и  ошеломленный  Ганик.
- Это  слезы - произнесла  Сильвия - Слезы той, что  оставила  тебя  у нас  с твоим  приемным  отцом  Митрием  в  нашем  доме. Я  и  сама  сначала  не поняла, что, но  потом  поняла, что  это  слезы  и  слезы  не  человека.
- Слезы  ангела? – Ганик  потрясенно  рассматривал  то, что  видел  когда-то в  своих  снах.  Он   смотрел  ошеломленно  на  маленькие  капельки  в  своей руке. Их  было  пять. Пять  маленьких  красивых  лучистых  как  драгоценные камешки  гладких  капелек.
- Слезы  настоящей  твоей  матери, сыночек - произнесла  Сильвия - Береги их, чтобы  не  случилось  в  твоей  жизни. Ганик  с  одуревшим  видом смотрел  на  приемную  мать  Сильвию  и  сестренок, стоящих  теперь  перед ним. Его  глаза  наполнились  слезами.
- Да, Ганик – произнесла  Сильвия – Та  женщина  бродяжка, о  которой  я говорила  твоя  настоящая  мать.
  Ганик  сжал  свою  правую  руку, в  которой  были  эти  капельки бриллианты. Сдавил  все  свои  пальцы  на  руке, с  силой  ощущая  их  всех  в месте  в  стиснутой  ладони, и  обнял  всех  разом. И  мама  Сильвию  и  своих ставших  родными  уже  практически  взрослых  сестренкой. Наверное, многие  здесь  завидовали  теперь  ему  Ганику. Рабу  гладиатору, имеющему таких  любящих  его  родственников. Ведь  у  многих  здесь  никого  не  было.
Ни  отцов, матерей  ни  мужей  и  жен. Не  было  ни  братьев, ни  сестер. Они либо  были  убиты  там, откуда  их  привезли, либо  тоже  проданы  куда-то  в рабы. Они  купленные  на  рынке  рабы, все  без  исключения. Кого  Хароний привез  сюда  с  каменоломней, кого  издалека  выкупив  также  у  торговцев рабами. Рим  лишил  их  родственников, и  они  ненавидели  Рим, как  и многие  рабы, но  были  благодарны  своему  хозяину  за  то, что  он  был лучше  других  хозяев. Намного  лучше  и  предпочитали  сидеть  на  этой загородной  вилле  Харония  Магмы  безвылазно, чтобы  не  попасть  в  какую-нибудь  нехорошую  ситуацию. Стены  школы  ланисты  гладиаторов Харония  защищали  их. Защищали  ото  всех  и  в  стороне  от  самого многолюдного  жестокого  и  кровожадного  Рима.
 
                                              ***
   Ганик  просидел  здесь  на  половине  слуг  и  рабов  с  приемной  матерью Сильвией  и  сестрами  Камиллой  и  Урсулой  допоздна. Пришло  время расставаться. Сильвия  жалела, что  так  и  не  увидела  Сивиллу, любовницу Ганика. И  как  ни  странно, но  Сивиллы  не  видел  весь  день  вообще  никто.
И  это  не  было  вообще  странно. Сивилла  в  этот  момент  была  в услужении  у  самого  Харония  Магмы. Они  развлекались  и  занимались любовью  снова  в  бассейне  весь  день, пока  Ганик  общался  со  своей приемной  матерью  и  сестрами. Хароний  готовился  в  дорогу  за  новыми гладиаторами  рабами. И  наслаждался  перед  дорогой  любовью  своей рабыни  алжирки  Сивиллы. Им  прислуживал  Амрезий. Его  Сивилла перехватила  по  дороге, когда  тот  плелся  за  Гаником  по  пятам. Сивилла не  хотела  попадаться  на  глаза  матери  Ганика. Она  предпочла поразвлечься  с  Харонием, пока  ее  Ганик  общается  с  сестрами  и  матерью.
Ганик  о  ней  в  тот  момент  тоже  даже  не  вспомнил. После  того  как Сильвия  спросила  о  ней, и  ее  он  не  увидел  нигде, Ганик  просто  забыл  о Сивилле  на  время. Он  просто  радовался  своей  встречи  после  долгой разлуки  с  родственниками. А  Сивилла  в  это  время  развлекалась  с  самим Харонием  Магмой. Там  же  возле  его  бассейна. В  его  ланисты  купальне.
  Она  не  теряла  даром  свое  время  и  не  очень  хотела  показываться  на глаза  матери  Ганика. Она  приказала  это  делать  своим  подчиненным рабыням  Алекте  и  Милене. Общаться  с  матерью  Ганика  и  его  двумя сестрами. И  Ганик  понятия  сам  не  имел  где  она, когда  Сильвия  спросила о  его  подруге. Пришло  время  расставаться, и  Ганик  с  трудом  от  себя отпустил  свою  приемную  мать  Сильвию  и  своих  приемных  сестер Урсулу  и  Камиллу. И  они  в  слезах  расстались  с  ним  и  покинули  школу гладиаторов.
  Ганик  дал  им  еще  денег  на  дорогу и  с  подошедшим  к  нему  в  этот момент  учителем  Ардадом  у  ворот  в  Олимпию, усадил  на  повозку. И  они поехали  домой  в  деревню  Селенфию  по  выложенной  тоже  из  крупного отесанного  камня  ответвленной  длинной  дороге, выходящей  на  Апиевую дорогу  в  сторону  Тибра. Время  посещений  кончилось, и  пролетело быстро. Сам  Ганик  был  глубоко  расстроен  расставанием  с  родными. Он  в раздумьях  сопровождаемый  своим  учителем  эфиопом  негром  Ардадом ушел  к  себе  в  подземное  жилище  гладиатора. Как  ни  старался  он, так  в точности  и  не  припомнил  ту  женщину, о  которой  рассказывала  его приемная  мама  Сильвия. Что-то  смутное  крутилось  в  его  кучерявой русоволосой  голове  гладиатора  Ритария, но  только  и  не  более. Все слышанное  только  со  слов  Сильвии. И  эти  странные  похожие  на  слезы капельки. Он  положил  их  под  баранью  шерсть  постельного  ложа  под свою  голову  в  маленьком  тряпичном  стареньком  мешочке, похожем  на кошелек  из-под  сестерциев.
  Наступала  ночь. Одинокая  ночь. Ночь  без  своей  семьи  и  без  любимой рабыни  Сивиллы. И  Ганик  упав  на  деревянную, здесь  же  стоящую  свою, застеленную  бараньей  шерстью  постель, просто  быстро  уснул  и  не грустный, и  не  радостный  от  прошедшего  этого  дня. Дня  без  тренировок и  дня  проведенного  почти  целиком  с  родственниками.

                                                         Часть III. Луцилла Вар

  Они  явились  ночью. Под  громкое  пение  ночных  цикад. Алекта  и Миллена. Две  двадцатилетние  подружки  рабыни, привезенные  в  Рим  из Германии. Из  разграбленного  римлянами  германского  варварского поселения  Басилия. Сравнительно  недавно  купленные, как  и  ливийка Марцелла  и  сирийка  Цивия. Они  обе  и  разбудили  Ганика  своим неожиданным  появлением.
  Тихо  и  бесшумно, сбросив  свои  длинные служанок  и  рабынь тоги и набедренные  и  грудные  из  простой  материи  повязки, раздевшись  до ногаты, прямо  у  его  постели, они, босиком  и  нагло, залезли  на  его выстеленную  бараньим  покрывалом  постель. Накрывшись  длинным постельным, тоже  из  бараньей  шерсти  пледом  прижавшись  к  спящему Ганику. Дыша  дико  и  необузданно, как  две  дикие  лошади, готовые  к скачкам. Разнаряженые и вымытые. Алекта и Милена обе подручные рабыни его  любовницы  Сивиллы. Они  хотели  Ганика  и  хотели  его  любви  и  уже давно  и  не  могли  к  нему  подойти  все  никак. А  тут  все  у  них получилось. И  он  был  этой  ночью  их. Их  обоих. Пока  Сивилла  развлекала  своим  голым  смуглым  алжирки  телом  Харония  Диспиция Магму.
  Они  подлезли  к  Ганику  с  двух  сторон, и  прилипли  к  нему, целуя  его сквозь  его  крепкий  измученный  и  выстраданный  тяжким  расставанием  с родными  сон. Ганик  думал, сначала, что  это  тоже  сон. И  даже, как-то  не обратил  на  это  внимание. Но  он  проснулся  быстро  и  соскочил  с  постели сев  на  ней, окруженный  двумя  молодыми  двадцатилетними, как  и  его  две сводные  сестренки  рабынями. Голыми  и  жаждущими  этой  ночью  его. Его Ритария  Ганика.
  Все  было  без  разговоров. Все  происходило  молча. Ганик  понял  все  сразу  и  не  отказался  от  такого.
  Эти  молодые  особы  сохли  тоже  по  нему. Да  и  были  ничейные. Просто  молодые  две  девицы  рабыни  на  вилле  Харония  Магмы  и  все. Ему  вдруг захотелось  снова  любви  и  немедленно. Но  Сивилла  была  у  Харония, и тогда  Ганик  решил  взять  этих  двух  молодых  двадцатилетних  рабынь. Служанок  самой  Сивиллы.
- «А  почему  бы  и  нет» - подумал  Ганик - «Сивилла  тоже  была  где-то, и  с кем-то. Наверное, с  Харонием» - думал  Ганик  и  не  ошибался. Так  оно  и было. Но  он  не  рассчитал  ревность  самой  Сивиллы. Ганик  знал  Сивиллу и  не  плохо, но, то, как  она  умеет  ревновать, он  даже  не  подозревал.
Особенно  к  ее  двум  этим  молодым  рабыням. Эта  ее  ревность  будет  в конце  оплачена  самим  Гаником  проданным  в  услужение  сенатору Лентулу  Плабию  Вару  и  его  дочери  Луцилле  Вар. За  свободу. Но  Ганик этого  не  знал. Не  знал  всей  своей  Сивиллы  и  ее  женской  алчной  и предательской  циничности.
  Ганик  наслаждался  любовью  в  ночной  тишине  в  своем  подземном каменном  жилище  гладиатора. И  ему  этой  ночью  уже  не  было  дела  ни до  кого. Даже  до  своей  Сивиллы. Сивилла, тоже  не  думала  о  нем, а  уже давно  скакала  верхом  на  члене  Харония  Магмы  у  его  большого  горячего с  водой, бассейна  прямо  на  мраморном  полу  между  ваз  с  кустистыми цветущими  яркими  цветами. И  стонала  от  наслаждения, как  и  Хароний Магма. Насаживаясь  взад  и  вперед  на  его торчащий  тот  в  ее  половых выделениях  член, и  стеная  от  дикого  возбуждения.
  Вот  Ганик  и  решил  не  упускать  такой  возможности  именно  в  эту ночь, и  ему  необходимо  было  развеяться  от  воспоминаний. И  этого  тоскливого расставания  с  приемными  своими  родственниками.
  Он  все  думал  о  маме  и  сестрах  и  как  они  доехали  до  Селенфии. Ганик отшвырнул  эти  сейчас  мысли  от  себя  из  головы  и  целовал  по  очереди молодых  голых  перед  собой  девчонок  рабынь. И  вскоре  они  слились  в близкой  любви  друг  с  другом  на  той  застеленной  бараньим  покрывалом и  верхним  таким  же  пледом  на  деревянной  гладиаторской  в  подвальном и  каменном  жилище  Ритария  постели. Молча  и  без  всяких  слов. Только их  страстные  стонущие  звуки  разносились  под  каменными  сводами  этого под  виллой  Олимпией  жилого  подвала. В  тоже  время, когда  и  Ферокл занялся  любовью  со  своей  возлюбленной  рабыней  ливийкой  Марцеллой.
Также  как  и  Ганик  в  том  же  жилище, как  и  у  него  и  недалеко  от  него самого  они  наслаждались  друг  другом. Забыв, как  и  Ганик  с  молодыми подругами  обо  всем  на  свете  в  эту  темную  и  безлунную  затянутую черными  дождливыми  облаками  ночь. Лишь  только  шум  проливного дождя, полившего  с  небес,  заглушал  все  их  любовные  звуки  в  том темном  ночном  подвале. И  его  струи  льющейся  с  небес  воды обрушивались  на  Олимпию  и  заливали  холодной  водой  все  вокруг  и  все ее  постройки  и  всю  утыканную  железными  высокими  решетками загородную  в  красивых  цветах  и  зеленых  оливковых  садах  территорию загородной  гладиаторской  виллы.
 
                                             ***
  Утром  пришел  учитель  Ганика  Ардад. Надо  было  приниматься  за тренировки. Нельзя  было  бросать  это  дело  ни  на  минуту. Сила  и ловкойсть  гладиатора  была  в  первую  очередь  в  его  усиленных тренировках. Особенно  Ритария. От  умения  владеть  своим  оружием, трезубцем  и  сетью  зависела  его  жизнь.
  Ферокл  уже  давно  занимался, как  секутор, прейдя  в  себя  после смертельного  сражения  на  арене  Римского  амфитеатра. Он, сверкая  голым загорелым  на  солнце  мускулистым  телом, в  одной  сублигате, тренировался  тяжелым  тупым  длинным  тренировочным  мечем  наращивая себе  способности  в  его  владением. Эта  тренировка  поможет  ему  во владении  более  легким  оружием. И  чуть  наступил  рассвет, он  не  вылазил с  тренировочной  с  песком  площадки. Не  смотря  ни  на  кого, он  занимался  до  седьмого  пота. И  уже  был  мокрый  весь  от  этих  усилий.
  Он вышел  с  каменного  подвала, где  было  его  с  Гаником  жилище. Вместе  с  Марцеллой. И  та  пока  еще  все  спали, любовалась  своим крепким  смуглым  загорелым  на  солнце  телом  коренастым  сильным жилистым  любовником, не  отходя  пока  от  решетчатой  изгороди, отгораживающей  тренировочную  гладиаторскую  площадку  от  всего остального  мира  этой  гладиаторской  усадьбы.
  Марцела  вздрогнула, напугавшись, и  обернулась  когда  мощная  мужская рука  Ганика  легла  ей  на  девичье  молодое  плечо. Плечо  двадцати девятилетней  рабыни. Привезенной  в  дом  Харония  Магмы  с невольничьего  Римского  рынка  еще  прошлой  осенью. И  где  она познакомилась  со  своим  любимым  Фероклом.
- Ганик! - напугалась  Марцелла  и  вздрогнула – Ты  напугал  меня! 
  Она, произнесла, шутя, улыбаясь  и  краснея, толкнула  в  бок  рукой  Ганика. И  тот, улыбаясь, прижал  Марцеллу  к  себе.
 - Отпусти – пролепетала  тихо  чернобровая  и  тоже  смуглая, как  Сивилла телом  полненькая  невысокая  черноволосая  ливийка.
 - Отпусти, а  то  Ферокл  заревнует - произнесла  Марцелла.
  Марцела  смутилась, видя  красивое  мощное  тоже, практически  нагое, чуть ли  не  полностью  тело  тридцатилетнего  Ритария. Тоже  в  одной  сублигате, с  надетым  на  правую  руку  металлическим  щитом  наплечником  и сочлененным  из  пластин  металла  рукавом.
- Не  заревнует - проговорил  тихо  Ганик – Я  не  позволю  ему  это –
  Ганик  отпустил  Марцеллу.
  Ганик  обернулся. За  ним  молча, стоял  Ардад. Он  был  также  одет, как  и его  ученик  и  готовый  к  тренировкам.
- Иди  на  песок - сказал  его  учитель - Надо  делом  заниматься, Ганик, а  не любовью.
- Понял, учитель - ответил  покорно  Ганик.
  И, открыв  высокие  решетчатые ворота  и  глядя  на  упорно  тренирующегося  уже  у  деревянного  тренажера Ферокла, вошел  на  желтый  песок  тренировочной  площадки. За  ним  Ардад закрыл  дверь  решетку. И  взяв  за  руку  Марцеллу, повел  на  половину рабов.
 - Хватит, женщина – произнес  он - Налюбовалась  своим  любимым. Иди делом  займись, пока  Сивилла  не  увидела, как  ты  тут  прохлаждаешься.
  Марцелла  быстро  оглядываясь  на  своего  любовника  Ферокла, ушла  туда, где  были  все  рабы  Олимпии, и  принялась  со  всеми  за  уборку  территории. И  ухаживании  за  цветами  в  саду  вместе  с  Алектой  и Милленой, уже  работающими  там  и  довольными  проведенной  с  Гаником ночью.
  Ардаду  не  нравилось эта  расслабуха  в  лице  его  подопечного  молодого Ритария. Надо  было  приниматься  за  работу. Нужно  было  быть  всегда  в форме. И  Ардад, надев  на  левую, как  и  Ганик  руку  длинный  из кованной  колец, рукав  для  защиты  руки  от  ударов. И  пристегнул  к своему  кожаными  на  медных  пряжках  ремнями  к  телу. Он, взяв  тоже тренировочный  утяжеленный, как  и  у  Ферокла  жлнзный меч  бутафорский  такой  же  металлический  трезубец и  сеть  тут  же  на  площадке, подошел  к  Ганику. И  грубо  толкнув  своего лучшего  ученика  в  плечо  своей  еще  не  ослабевшей  рукой  учителя, принялся  ему  показывать  приемы  владения  трезубцем, скрещивая  его  с трезубцем  Ганика. Размахивая  сетью, он, по  кругу  обходя  начал  наступление  на  Ганика. И  тот  делал  тоже. Они, буквально  сцепились  на  тренировочной  площадке, громыхая  своим  оружием  и  даже  заглушая  шум   от  меча  Ферокла. Который  в  стороне  тренировался  с  деревянным противником  манекеном, нанося  ему  колюще  рубящие  удары  тем  железным  перетяжеленным  специально  мечем  и  щитом.
  Ардад  пробовал  свои  силы. Он  вспоминал  свои  навыки. И  Ганик  был как  раз  тем  учеником, который  помогал  ему  в  этом. Они, крича  друг другу  в  азарте  боя, указывали  на  правила  владения  своим  оружием  и вероятные  в  процессе  ошибки, которые  были  не  допустимы  во  время сражения  на  арене  Римского  амфитеатра. Даже  Ферокл  отвлекся  от  своей тренировки. И  мокрый  и  блестящий  на  смуглом  теле  фракийца  от парящего  горячего  пота. Подошел  на  допустимое  расстояние, стоя  на  краю  тренировочной  арены  к  двум  сцепившимся  в  том  тренировочном сражении  Ритариям. Учителю  и  его  ученику. И  слушал  их  и  наблюдал  за их  работой. Это  была  хорошая  возможность  постичь  науку  со  стороны Ритариев. С  которыми  ему  тоже  придется  биться  на  арене  в  Риме. С ритариями  других  школ. И  это  поможет  ему  выжить  и  победить, если придется. И  он  внимательно, и  молча, стоял  и  смотрел  на  своего  лучшего друга  Ганика  и  его  учителя  Ардада, звоном  своего  оружия  разбудивших всех  в  этом  загородном  большом  имении  ланисты  Харония  Магмы.
Который  тоже  вышел  на  балкон  перед  той  тренировочной  ареной  с бокалом  вина. И, облокотившись  на  деревянные  поручни  смотрел, довольный  проведенной  с  рабыней  Сивиллой  ночью, тоже  на  тренировку двух  его  собственных  рабов  Ритариев.
  Он  готовился  к  отъезду. Школа  понесла  тяжелые  потери. Пятнадцать убитых  из  Олимпии, но  он  получил  хорошие  деньги  от  самого императора  и  за  его  Ганика. И  Хароний  был  как  никогда  в  этот  раз доволен. И  надо  было  выезжать  срочно  за  новыми  рабами.
  Из  выживших, остался  только  Ганик  и  этот  фракиец  Ферокл. И  надо было  найти  подходящий  для  этого  товар. А  он  стоил  денег  и  времени. И Хароний  бросив  пить  вино  из  того  бокала, ушел  с  балкона. И  ушел  к себе  в  свой  кабинет  на  вилле, готовясь  в  дорогу.
  Он  не  захотел  больше  ехать  черт  знает, куда  за  рабами  для  своей школы, а  решил  приобрести  их  здесь  же  в  самом  Риме. На  рынке  рабов.
В  крайнем  случае, на  каменоломнях  за  Римом  в  горах, если  придется. В каменоломнях  своего  знакомого  сенатора  и  патриция  Рима  Лентула  Плабия  Вара. Там  было  полно рабов, а  Лентул  разрешил  ему  посещать  его  каменоломни, если  есть  для этого  деньги. И  Хароний  Магма  готовился  сначала  туда, за  Рим  в  те каменоломни. Он  слышал, что  Лентул  получил  новых  еще  здоровых  рабов  в  те  каменоломни. И  пока  их  там  еще  не  уработали  до  смерти, а это  было  обычным  там  делом, надо  было  перехватить  свежий  товар  для своей  Олимпии.
   Придется  выложить  солидную  сумму  за  товар, но  такова  судьба ланисты. Это  его  жизнь, зарабатывать  на  жизни  своих  подчиненных  и продавать  их  жизнь  по  дороже  на  желтом  песке  Римской  арены.
  Хароний  перебирал  какие-то  документы  и  свитки, когда  в  дверях  его кабинета  ланисты  появилась  сама  Сивилла. И  следом  за  нею  появился Мисма  Магоний. В  своем  повседневном  черном  гладиатора  из  шерсти костюме  с  широким  с  медными  бляшками  поясом  и  в  калигах  на  ногах.
  Хароний  его  вызвал  к себе, а  Сивилла  явилась  сама  с  новостью неожиданной  для  собирающегося  в  дорогу  Харония.
  После  ночи  с  Гаником, она  привела  себя  в  порядок  и  выглядела  бодрой и живой  в  своем  рабыни  наряде. Более  дорогом  для  рабыни, чем  у  ее подчиненных. Длинной  из  красивой  тонкой  материи  с  золотистым рисунком  безрукавой  туники  и  золотых  браслетах  на  запястьях  рук. С распущенными  по  плечам  и  спине  черными  Алжирки  волосами. Ее полная  соблазнительная  женская  грудь  раскачивалась  из  стороны  в сторону, и  торчали  соски  сквозь  тонкую  туники  материю.
- У  ворот  Олимпии, Луцилла  Вар - произнесла  Сивилла, глядя  на  Харония Магму  вопросительным  и  несколько  удивленным  взглядом - Она совершенно  одна  со  слугами  и  конюшим. С  двумя  охранниками  с  ее  отца  виллы. И  она  хочет  войти  к  нам. Хочет, чтобы  ты  принял  ее.
- Одна? - удивился  тоже  не  меньше  Сивиллы  Хароний  Диспиций  Магма - Без  отца  и  брата? Только  со  слугами? Что-то  ей  тут  нужно, это  точно. Эти  Вары  те  еще  твари! - возмущенно  громко  не  опасаясь  у  себя  дома, произнес, возмущенный  Варами  Хароний - Что-то  приехала  вынюхивать. Либо  для  отца  или  брата. Либо  лично  для  себя. Когда  они  приезжают  им всегда, что-то  нужно. С  этими  Варами  надо  быть  очень  осторожным.
- Именно - произнес  Мисма  Магоний - Я  слышал  братец  этой  Луциллы Вар  уезжает  из  Рима  в  военный  поход  с  генералом  Блезом, куда-то  на восток.
- Да, это  так. И,  ты  поедешь  туда  тоже - произнес Хароний  Магма. Глядя на  Мисму  и  стоящую  возле  него  несколько  растерянную  и  сильно встревоженную  как-то  странно  свою  любовницу  и  рабыню  Сивиллу.
- Что? - произнес, выпучив  удивленные  таким  решением  своего  хозяина синие  глаза  Мисма – Мне  ехать  на  восток  на  границу  Рима?
- Да - ответил  ему  Хароний  Магма - Привезешь  оттуда  парочку военнопленных  из  варваров. Я  сам  не  поеду. Тут  у  меня  некоторые  дела назревают. Я  поручаю  тебе  это  мероприятие. Я  уже  договорился  с  Блезом и  его  подручными  командирами  Октавием  Меллой  и  Капуллионом.
  Он  пояснил  Мисме - Так, что  по  аккуратней  там, в  обращении  с  ними.
- Я  поеду  с  ними, и  один? - удивленно  произнес  и  растерянно  несколько Мисма  Магоний.
- А  что? – удивленно  тоже  переспросил  Мисму  Хароний  Магма - Я  не могу  тебе  доверить  это  деликатное  дело? Думаю, ты  с  этим  справишься Мисма. И  один. Я  хотел  направить  с  тобой  Арада, да  он  будет тренировать  Ганика  и  Ферокла. А  у  тебя  никого  нет. Все  полегли  на песке  арены. Октавий  Мела  и  Капулион  заедут  скоро  сюда, и  ты  поедешь  с  ними.
- Понятно - произнес  разочарованно  и  расстроенно  Мисма  Магоний - Я получается  крайний. Он  был  просто  ошарашен  этой  новостью.
- Не  крайний – ответил  одобряюще  и  доверительно  хитрый  Хароний Магма - А  доверенный. 
  Хароний  перевел  взгляд  и  всего  себя  на  свою  рабыню  подручную любовницу  Сивиллу  и  произнес - А  ты, дорогуша  встреть  и  проводи гостью  Луцилу  Вар  в  главный  зал  виллы. И, по  быстрее. Эти  твари  не любят  долго  быть  в  ожидании. Я  скоро  к  ней  подойду, только  дела закончу.
  Он  быстро  перебирал  на  своем  столе  бумаги  и  деньги.
- И  не  забудьте  угостить, а  то  Вары  нам  этого  не  простят – произнес  он  Сивилле  и   зыркнул  на  Сивиллу  вопросительным  взором  своих  хитрых выпученных  глаз, добавил – Ну, давай  живее! - скомандовал  он  ей.
  И  Сивилла  исчезла  из  дверного  проема  его  кабинета.
- А  ты, чего  ждешь?! – произнес  уже  громко  и  нервно  Хароний  Магма  на  Мисму  Магония - Иди  тоже, и  готовься  в  дорогу. Вот  тебе  деньги  на расходы – произнес  он  Мисме  Магонию.
  Хароний  сунул  Мисме  большой  кошель  с  сестерциями  и  снова  произнес - Смотри, трать  разумно  и  не  потеряй. Здесь  на  рабов  пленных  и  прочее.
  И   Хароний  развернул  Мисму  Магония. И  вывел  его  впереди  себя  из своего  кабинета  на  вилле. И, оставив  его  стоять  в  стороне  озадаченным не  совсем  приятной  новостью, пошел  встречать  свою  молодую нежелательную  своим  неожиданным  появлением  в  его  школе  ланисты гостью.
 
                                               ***
  Хароний  решил  избавиться  по  совету  Ардада  от  него. От  Мисмы Магония. И  Ардад  был  прав. Хароний  Магма  понял, о  чем  шла  речь.
  Мисма  был  чрезвычайно  опасен. Опасен  для  его  школы. И  будет  лучше разрешить  эту  задачу  как  можно  быстрее. Быстрее, пока  Мисма  по  своей бешенной  дури  не  натворил  чего-нибудь. Если  даже  гладиатор  ветеран Ардад  стал  его  опасаться.
  Мисма  стал  просто  почти  неуправляем, и  порой  даже  не  очень  слушался  и  его  Харония  Магму. Своего  ланисту  и  хозяина. Мало  ли  чего мог  натворить. И  Хароний  принял  решение.
  По  дороге  он  должен  был исчезнуть  и  те  деньги, которые Хароний ему дал  это  деньги  на  его  же  убийство. Он  уже  договорился  за соответствующую  плату  с  другом  центурионом  Октавием  Рудием  Меллой. За  спиной  командующего  Легата  и  Трибуна  шестым  легионом Феррата, стоящим  на  границе  Рима  и  восточных  ваврварских  земель, генерала  Гая  Семпрония  Блеза, что  устранит  по  дороге  Мисму  Магония. И  Мисма  просто  исчезнет  из  его  жизни  тихо  и  не  очень  заметно. И  все станет  по-прежнему  в  его  школе  и  безопасно  для  всех. Старшим  так  и останется  его  подручный  гладиатор  Ардад  и  его  любовница  рабыня Сивилла. Еще  можно  будет  подключить  к  охране  школы. Если  конечно доживет  до  свободы  и  ветеранства  его  ученик  Ганик. Ну  и  Ферокл  тоже.
  Все  было  продумано  до  мелочей, и  Хароний  Магма  спешил  с довольным  видом, но  с  не  особым  желанием  встречать  эту  Луциллу  Вар у  себя  в  загородном  имении. А  она, уже  была  в  главном  зале  школы гладиаторов  Харония  Магмы. И  ей  прислуживала  сама  Сивилла. И  Марцелла  подносила  вина  и  фрукты  из  сада  Харония  Магмы.
  Луцилла  приехала  не  одна, а  со  своими  двумя  приближенными  гречанками  служанками  по  имени  Сесилия  и  Силеста.
  Луцилла  была  одета  в  красивую, богатой  патрицианки  и  матроны  пурпурную  в  золоте узоров  и  нитей  паллу. Окутывающую  ее  тонкую  даже  можно  сказать, немного  худосочную  девичью  лет  двадцати  пяти  фигуру. Из-под  нее  была  видна  инстита, украшенная  узорчатой  и  золотой  нитью. И  узкий красивый  из  цветной  материи  пояс.
  Очертания  фигуры  скрадывались  обилием  складок.
  Из-под  Палы  виднелись  в  золоченных  сандалиях  аккуратные  маленькие с  красивыми  пальчиками  девичьи  ноги.
  На  руках  от  верха  тонких  девичьих  плечей  до  низа  запястьев  были золотые  тонкие  браслеты, бриллиантовые  маленькие  кольца  и  перстни  на тонких  пальцах  рук. В  ушах  за  длинными  завитушками  русого  цвета  и длинными  и  спущенными  по  девичьей  ее  гибкой  спине  и  плечам вьющимися  локонами  волосами  красивые  с  драгоценными  камнями золотые  сережки.
  На  самой  голове  красовалась  из  золота  тонкая  диадема.
  Поверх  всего  и  головы  Луциллы  до  пола  была  наброшена  с  красивой  золотистой  росписью  узорчатыми  нитями  накидка.
  В  целом  Луцилла  на  вид  был  не  дурна  собой, но  вот  ее  характер  был  в  точности  до  наоборот  просто  омерзителен. Вероятно  это  родовая наследственность  всех  Варов. Самых  гнусных  и  жестоких  из  всех  богатых  семейств  Рима  при  правлении  Тиберия. Которые  считали  себя выше  всех. И  презирали  откровенно  всю  чернь  Рима. И  даже  некоторых из  таких  же, как  и  они  богатых  семейств. И плели  заговоры  тайно  против тех, кого  они  не  любили.
   Говорят, они  имели  родственную  связь  через  Юлиев  с  самим императором  Тиберием. Еще  по  Октавиану  Августу, так  и  было.
  Луцилла  расположилась  на  высоком  вытянутом  для  всего  тела  по  длине кресле, скорее  больше  похожее  на  деревянное, застеленное  дорогой материей, из  золоченой  парчи  ложе. Красивое  резное  золоченое  тоже ложе, как  и  ее  богатый  наряд.
  Хароний  угадал  с  выбором. И  Луцилла  по  всему  было  видно, была довольна. Пока, довольна  приемом  ланисты. И  особенно  поднесенными фруктами, виноградом  и  вином. Сивилла, чтобы  угодить  своему  хозяину старалась, как  могла  ради  дорогой  такой  гостьи. Она  сделала  все, что требовалось  от  рабыни, как  и  ее  служанка, любовница  гладиатора  Ферокла  Марцелла.
  Появился  сам  Хароний.
- Приветствую  в  моем  скромном  жилище  столь  дорогую  гостью! - пропел он, буквально  влетая  быстро. И, садясь, напротив  в  подобное  кресло. Он взял  из  рук  Сивиллы  бокал  вина  и  приказал  ей  сесть  рядом  с  собой, чуть  поодаль  от  стоящего  перед  Луциллой  и  им  большого  стола. Стола заставленного  уже  финиками  и  персиками.
- А  разве  рабам  здесь  место? – спросила  с  удивленным  и  агрессивным выражением  лица  Луцилла  Вар.
  Было  видно, как  она  внутренне  вскипела  такой  для  нее  возмутительной сцене.
- У  меня  она  не  только  рабыня – произнес  Хароний  Магма – Она  у  меня управляет  этим  моим  хозяйством  в  мое  отсутствие. И  весьма  не безуспешно. Хоть  и  рабыня – пояснил  Луцилле  Хароний – Я  доверяю своей  Сивилле  как  самому  себе.
  Он  это  изучающее, глядя  внимательно  на  Луциллу  Вар, произнес  специально, чтобы  все  слышали  громко.
- Вот  как?! – возмущенно  произнесла  Луцилла, но  поняла, что  Хароний  это  сделал  преднамеренно. Специально  провоцируя  гостью.
- Кстати  о  рабах - пояснил  ситуацию  Хароний - Здесь  в  моем  имении многие  рабы  живут  на  моем  доверии, и  жизнь  здесь  течет  своим  чередом  и  неплохо.
  Луцилла  смотрела  удивленными  глазами  на  Харония  Магму. И, вдруг захохотала.
 - Да, мало  кто  знает  о  твоей  жизни, Хароний  Магма – произнесла, дико  смеясь  Луцилла  Вар – Скажи  про  это  у  себя  даже  дома, мало  кто  бы  мне  поверил.
  Она  продолжала  громко  и  дико  нескромно  хохотать.
  Луцилла  быстро  раскрепостилась. И  как  будто  забыла  про  то, что происходит  в  доме  Харония  Магмы.
  Она  посмотрела  на  вошедшего  с  новым  серебряным  полным, персиков  и яблок  разносом  мальчишку  голубого  Амрезия. Идущего  прямо  к  ним, и крутящуюуся  вокруг  него  дворовую  собаку.
 - Может, и  его  посадим  за  стол? - она, смеясь, произнесла - А  что, иди сюда, раб – громко  произнесла  и  развязано, махнув  своей  девичьей  рукой,  как  хозяйка  в  этом  уже  доме  Луцилла  Вар – Иди, раб  сюда. И  садись  вот здесь  у  моих  ног  на  пол.
   Амрезий  напугано  посмотрел  на  Харония  Магму. И  тот  взглядом приказал  ему  сделать  то, что  велят. Другие  рабыни  рядом  смотрели растерянно  на  хозяина  и  на  напугавшую  поведением  их  богатую молодую  гостью. Она  вела  себя  почти  как  хозяйка  теперь  в  этом  их доме. Доме  их  хозяина. Они  были  растеряны  и  даже  напуганы. И  не знали, что  теперь  ждать.
- Пусть  и  эти  встанут  рядом  у  нашего  стола  и  составят  нам, Хароний компанию. А  то, возможно  наше  общение  будет  скучновато  без  них.
  Здесь  в  этой  зале  были  почти  все  служанки  Харония  Диспиция  Магмы.
  Ливийка  Марцелла, бактрийка  Верония, сирийка  Цивия, германки  Алекта и  Миллена. И  даже, недавно  купленная  на  рынке  рабов  в  Риме  египтянка и  негритянка  Лифия. Они  были  специально  одеты  в  белые  простые  из легкой  материи  безрукавые  тоги  рабынь, подпоясанные  тонким  простым пояском  в  гибкой  девичьей  талии, и  стояли  у  стола  в  ожидании приказов.
- Подойдите  ближе – произнес  Хароний - И  встаньте  у  меня  за  спиной - он  тихо  и  спокойно  произнес, глядя  на  Луциллу  Вар – В  конце  концов, это  мой  дом  и  командую  здесь  я - он  также  тихо  произнес  своей  богатой  гостье, схватив  за  ошейник  вбежавшую  в  дом  собаку.
  Все  служанки  рабыни, растерявшись  напугано  запереглядывались.
  Луцилла  сбросив  с  вьющихся  русых  волос  и  с  головы  длинную полупрозрачную  свою  накидку  за  спину  на  спинку  своего  теперь  кресла ложа, развела  руками  и  произнесла – Ну, да, я  видно  забылась  на мгновение. Что  не  у  себя  дома. Прости  меня, Хароний, но  я  не  за  этим, чтобы  спорить, кому, где  быть, а  посмотреть  на  твоих  гладиаторов Хароний.
   Она  быстро  переключилась  на  другую  тему. И, делая  вид, как  будто  не замечает  того, что  ей  было  неприятно, произнесла  Харонию  Магме – Ну, покажешь  мне  своих  славных  мужчин  арены, Хароний? Покажешь  своего победителя  недавних  игр  Ритария? 
  Луцилла  Вар  вопросительно  и  дикими  глазами, наполненными  непонятно сейчас  чем, но  явно  недобрым, посмотрела  на  Харония  Магму.
  Хароний  посмотрел  спокойно, также  и  не  дергаясь, на  Луциллу  Вар  и  произнес  ей - Ну, а  почему  бы  и  нет. Они  к  вашим  услугам, Луцилла  Вар.
  Он  встал  из  и  кресла  и  произнес - Прошу  на  балкон.
  Он  подошел  к  Луцилле  и  протянул  ей  руку. Та  встала  с  ложа  кресла. И, подав  ему  руку, пошла  с  ним, сопровождаемая  к  широкому  на  втором этаже  виллы  Олимпия  балкону. Выходящему  во  внутренний  двор  самой виллы  и  на  площадку, где  в  тот  момент  все  еще  тренировались  трое гладиаторов.
  Они  вместе  вышли  на  тот  уличный  внутренний  балкон  во  внутреннем дворе  Олимпии. И  Луцилла  опиревшись  о  перила  балкона, стала  смотреть в  сторону  тренирующихся  троих  гладиаторов.
  Звон  оружия  доносился  до  нее, и  ее  женских  увешанных  дорогими  с бриллиантами  серьгами  ушей. Казалось, она, с  какой-то  кровавой  хищной жадностью  услышав  этот  звон  еще  в  доме  Харония  Диспиция Магмы, теперь  слушала  его  там  на  тренировочной  маленькой  арене  из  желтого песка. И  также  с  такой  же  хищностью  красивых  синих  глаз, смотрела  на Ардада  и  Ганика  в  тренировочном  поединке  двух  Ритариев. Луцилла  даже  замолчала, и  забыла  о  самом  рядом  стоящем  Харонии. Весь  ее  взор тех  синих  хищных  и  алчных  до  чужой  боли  и  страданий  жестоких  глаз устремился  только  туда, где  тренировался  ее  Ганик. Ритарий, о  котором Луцилла  теперь  мечтала. Мечтала  заполучить  его  в  свои  женские  жадные руки.
- Его  как  звать? - она  спросила, указывая  вдруг  пальцем  на  высокого молодого  Ритария, мокрого  от  струящегося  под  ярким  жарким  утреннем солнцем  пота.
- Ганик – ответил  Хароний  Магма. Он  искоса  посмотрел  маленькими своими  хитрыми  настороженными  теперь  не  на  шутку  глазками   на Луциллу  Вар.
- А  это  кто? - снова  спросила  она  Харония - Кто  тот  негр, что  с  Гаником?
Тот  третий  с  ними? – снова  спросила  Луцилла.
- Тот, который  тогда  выжил  единственный  в  том  бою  Секутор  Ферокл – снова  ответил  на  ее  вопрос  Хароний  Магма.
   Луцилла  замолчала  и  только  смотрела  на  сражающихся на тренировочной  арене  двух  Ритариев  и  третьего  стоящего, чуть  в  стороне. И  подбадривающего  то  одного, то  другого  гладиатора. Она  смотрела  на их  запаленные, но  радостные  от  тренировки  рабов  лица. И  ее  это, видимо бесило. Бесили  эти  радостные  рабов  лица. Ее  глаза  наполнились  злобой  и презрением  к  низшим  формам  человечества. Какими  считала  она  всех рабов  в  Риме. И  просто  слуг  в  своем  и  отцовском  доме. Она  особенно  не  выносила  радостные  рабов  лица  и  не  выносила  тех, кто  был  красивей ее. Особенно  это  касалось  ее  рабынь.
   Луциллу  все  бесило. Даже  карканье  в  небе  над  Олимпией  ворон  и чириканье  во  дворе  в  клумбах  цветов  воробьев. Она  вообще  была  такой. Такой  по  рождению, как  и  ее  брат  и  отец. Говорили, что  они  загнали свою  мать  в  могилу. Все  эти  трое. Что  Сервилия, мать  Луциллы  и  ее брата  Луция  Плабия  Вара  была  в  этом  диком  кровожадном  богатом Римском  семействе  более  доброй  и  благопристойной  женщиной  по сравнению  с  ними. Попав  в  такой  гадюшник, она  просто  не  выжила.
  Луцилла  смотрела  на  Ганика  и  его  учителя  и  хищно  сама  улыбалась  в дикой  злобе  и  желании  сорвать  улыбки  с  лиц  тех, кто  сейчас  раздражал ее. Но  интерес  к  самому  молодому  гладиатору  Ганику  был  сильнее  ее даже  злобы. Ее  цель  была  теперь  только  он. И  она  снова, как  и  тогда на той  Римской  кровавой  Арене  Амфитеатра  не  спускала  своих  синих наполненных  одновременно  и  любовью  и  кровожадностью  глаз  с красавца  Ритария  и  сходила  по-тихому  с  ума. И  желания  заполучить  его, во  что  бы  то  ни  стало  у  Харония  Магмы. Даже  за  деньги, если  придется, но  получить. И  она  готова  была  сама  пойти  ради  этого  на  что  угодно. На  убийство  и  подкуп. На  травлю  самого  Харония  Магмы  через  своего отца  первого  консула  и  сенатора  Рима  Лентула  Плабия  Вара. Она влюбилась. Влюбилась  первый  раз  в  раба. И  это  ее  саму  бесило.
Она  влюбилась  по-настоящему  и  в  первый  раз  в  своей  молодой  девичьей  жизни.
  Луцилла  Вар  посмотрела, оторвавшись  от  зрелища, которое  привлекло внимание  уже  чуть  ли  не  всех  в  этом  доме. Она  осмотрелась  по сторонам  и  увидела  рабов  внизу  у  решетки  ограды  маленького тренировочного  гладиаторского  амфитеатра. Там  были, чуть  ли  не  все  из Олимпии. Все  с  увлечением  смотрели  на  поединок  ученика  и  его учителя. Поединок  двух  Ритариев  этой  загородной  школы. А те, увлекшись приемами  рукопашного  тренировочного  с  оружием  боя, даже  не  обращали  ни  на  кого  винмания. Ни  на  женщин  служанок  и  рабынь виллы. Ни  на  рабов  стоящих  у  решетчатой  арены  ограды. Казалось, все  в этот  момент  остановилось  и  сосредоточилось  только  на  этих  двух гладиаторах  этой  школы. Как  будто  мир  весь  замер. И  все  вокруг. И  были  только  они, и  их  звон  меча  и  трезубца. Сверкание  в  солнечных лучах, пристегнутых  к  голым  телам  длинных  колчужных  для  защиты левой  руки  нарукавников  и  с  медными  бляшками  гладиаторских  поясов. И  шуршание  утяжеленной  металлическими  грузилами  сети. Кружащей  в руке, и  в  воздухе  над  головой  учителя  Арада. Ловкие  маневры  из стороны   в сторону  его  ученика  Ганика. И  желтый  горячий  утренний песок, летящий  из-под  их  босоногих  ног  во  все  стороны. Их  обоих мокрые  от  пота  мужские  атлетические  жилистые  и  мускулистые натренированные  тренировками  тела, лоснились  на  ярком  утреннем горячем  солнце, наводя  недвусмысленное  очарование  на  всех  без исключения  по  возрасту  женщин  рабынь  и  служанок. И  это  раздражало Луциллу  Вар. Она  брезгливо  вся  передернулась  и  посмотрела  на  Харония Магму. А  тот  быстро  включился  в  свою  хозяина  этой  виллы  игру.
- Я  бы  хотела  прекратить  это - произнесла  Луцилла, резко  и  быстро, отворачиваясь  от  арены  и  уходя  с  балкона – И  посмотреть  поближе  на твоих  гладиаторов, Хароний.
- Тогда  уважаемая, Луцилла  пройдемте  вниз  в  нижний  уровень  моей виллы - сказал  Хароний  Магма.
 - Сивилла - он  громко  позвал, и  Сивилла  быстро  подскочила  к  хозяину - Приведи  Арадад  Ферокла  и  Ганика  в  дом -  и  он  добавил - И  как  можно быстрее  и  бегом.
- Пусть  придут  все - дополнила  Луцилла  Вар.
- Приведи  всех – скомандовал  Хароний  Магма - И  уберите  эту  собаку. Крутится  тут  под  ногами  всех.
 Хароний  Магма  занервничал  не нна  шутку. И  Сивилла  быстро  отдала распоряжение  другой  служанке  негритянке  Лифии. И  та  побежала, чуть  ли  не  сломя  голову, к  ничего, не  подозревающим  о  приезде  знатной гостьи  и  тренирующимся  трем  гладиаторам  школы  Олимпия. А  рабы Римий  и  Лакаста  увели  собаку.
  Лифия  выскочила  из  дома  на  тренировочную  площадку, где тренировался  с  Гаником  ее  земляк  из  эфиопии  Ардад. В  этот  момент Ганик  отражал  удары  трезубца  в  руках  Ардада  коротким  секуторским треугольным  мечем. Отрабатывая  приемы  своего  учителя  в  роли Секутора, чтобы  лучше  понять  ряд  коротких  и  длинных  в  свою  сторону выпадов  противника. И  как  Ритарий  усвоить  эти  приемы  для  себя. И  поняв  их, суметь  защититься  от  ударов  мечем. И  таким  же  трезубцем.
   Лифия  подскочила  к  высокой  решетчатой  ограде  и  позвала  к  себе Ардада.
- Хароний  приказал  вам  всем  прибыть  в  дом – она  в  запале  пролепетала ему  громко, так, что  было  слышно  это  и  Ганику  и  Фероклу – И  приказал позвать  остальных, кто  отдыхает.
  Гладиаторы  перестали  биться, и  Ардад  ответил  Лифии - Понял - сказал Ардад - Что-то  случилось?
- Случилось – пролепетала  снова  Лифия – Дочь  Лентула  Плабия  Вара, Луция  приехала  к  нам  в  гости. И  хочет  видеть  всех  вас.
- Вот  как! – удивленно  произнес  Ардад, оглядываясь  с  недобрыми  уже  глазами  негра  эфиопа  на Ганика  и  Ферокла.
 – Принесла  же  нелегкая  эту бесовку - произнес  Ардад – Теперь  жди неприятностей. Идем.
  И  Ардад  пошел  первым. За  ним  Ганик  и  следом  Ферокл. Бросив  прямо на  желтый  песок  тренировочной  арены  свое  бутафорское  для  тренировок оружие, они  направились  к  высокому  с  колоннадой  крыльцу  входного красивого  портика. Они  прошли  мимо  сидящего  прямо  на  самом  высоком  крыльце  Мисмы  Магония.
- Ганик – вдруг  позвал  по  имени  Ганика  Мисма.
   Ганик  остановился  и  обернулся  на  его  призыв. И  обернулся  и остановился  сам  Арад. Он  недружелюбно  смотрел  на  Мисму. Думая  черти  что  сейчас, и  опасаясь, как  бы  Мисма  чего  не  выкинул. Вид  у  него был  далеко  не  радостный, и  от  него  можно  было  ждать, черт  знает  чего.
Если  вспомнить  недавнюю  еще  до  кровавых  игр  на  Римской  арене амфитеатра  размолвку  с  потасовкой. И  размахиванием  мечей  прямо  во дворе  виллы. Где, перепугав  всех  рабов  и  даже  самого  Харония  Магму, сцепились  Мисма  и  Ганик. Ганик  заступился  за  Ферокла. Которого, чуть было, не  убил  Мисма. За  маленьким, если  бы  не  Ганик  и  не  его  трезубец и  меч, то  Фероклу  было  бы  не  сдобровать. Что  между  ними  было неизвестно, но  виноват, видимо  все-таки  был  сам  Мисма  Магоний. Он любил  всех  задерать  и  под  настроение  и  без  настроения. Лишь  бы подраться. Даже  вмешался  сам  Арад, за  своих  учеников. Говорят, Мисма обозвал  мимоходом  Ферокла  дурным  словом. И  особенно  его  любовницу Марцеллу. Вот  Ферокл  и  не  выдержал. Да  и  сейчас  был  готов  голыми руками  задушить  Мисму  за  убитого  им  на  той  кровавой  Римской  арене друга  Дарка.
- Не  переживай, Ардад. Ничего  не  случиться  с  твоим  учеником выкормышем - произнес  громко  Мисма  Магоний – Мне  просто  нужно будет  с  ним  наедине  поговорить. Думаю, ты  не  будешь  возражать. Это мне  необходимо.
- Хорошо - произнес  Ардад, внимательно  смотря  в  глаза  Мисме  Магонию, и  не  ожидая  ничего  хорошего  оттого, что  может  произойти.
 - Ладно, поговори, но после  того  как  Хароний  отпустит  нас. Нам  сейчас не  до  разговоров, Мисма - он  произнес  Мисме.
- Хароний - язвительно произнес, хищно  улыбнувшись  и  злобно  Мисма – Все  этот  Хароний. Ладно, после  поговорим. Я  буду  тут  ждать, Ганик. Только  не  забудь.
- Не  забуду, Мисма – произнес  Ганик  и  повернувшись  тоже  озадаченный таким  неожиданным  поведением  Мимсы  Магония, как  и  его  учитель Ардад, пошел  следом  за  учителем  и  остальными  гладиаторами. И  все вошли  в  дом  Харония  Магмы  на  первый  его  этаж, где  был  большой входной  зал  вокруг  большого  с  фонтаном  посередине  бассейна. И  вокруг него  колоннады  подпирающей  внутренние  по  квадрату  здания  проходные площадки  со  статуями  богов. Такие  же  статуи  стояли  и  здесь  внизу также  вокруг  самого  бассейна  на  невысоких  собственных  пьедесталах.
  Следом  за  ними  из  жилых  каменных  подвалов  гладиаторов  виллы нарисовались  еще  трое. Уже  тоже  ветеранов  арены, сумевших  выжить  на желтом  песке  амфитеатра  уже  не  один  бой. Это  были  из  участвовавших уже  в  нескольких  смертельных  кровавых  боях  молодые  гладиаторы Клеастрит  Рувий, Лукреций  Цимба  и  Мориус  Гаридий. Римлянин, Египтянин  и  Бактриец, трое  все  разного  происхождения.
 
                                             ***
  Они  стояли  все  пятеро  в  одну  линию  и  по  росту  возле  большого  с фонтанами  и  скульптурами  античных  богов  бассейна. Бассейна  в  нижнем, похожем  на  огромный  с  коллонадою  вестибюль  помещении  виллы Олимпия. Все  пятеро  гладиаторов. Все  Сивилл, Лукреций  Цымба, Мориус Гаридий. Друг  Ганика  Ферокл  и  сам  Ганик, рядом  с  ним  стоял  его учитель  Ардад. Он  и  командовал  парадом. Не  хватало  Мисмы  Магония.
Но  Мисма  здесь  был  и  не  нужен. Да  он  бы  и  не  пошел, послав  сейчас всех  подальше. Хароний  на  нем  и  не  настаивал. На  его  обязательном присутствии. Достаточно  было  и  этих  шестерых, что  захотелось  лицезреть Луцилле  Вар. Лицезреть  лично  и  близко. Особенно  Ганика. И  Хароний догадывался, что  именно  Ганик  заинтересовал  Луциллу  еще  с  того рокового  сражения  на  главной  арене  Рима. Именно  Ганик  произвел впечатление  на  Луциллу. И  Хароний  это  теперь  видел, но  не  понимал насколько  это  теперь  серьезно. Кроме  того, он  не  мог  ей  просто, вот  так взять  и  отказать. Отказать  в  ее  взбаломошном  девичьем  капризе. Хароний был  вхож  в  семью  Варов, чисто  по  интересам  работорговли. И  иногда покупал  у  них  рабов  из  каменоломень  недалеко  от  самого  Рима, которые принадлежали  Варам. Не  смотря  на  недавнюю  подставу  со  стороны Лентула  Плабия  Вара  и  их  спора  перед  лицом  императора  Тиберия  на арене  Рима. Чей  Ритарий  лучше  Римской  школы  Олимпии  или  Капуи, спор  выиграл  Хароний. Где  Ганик  одержал  победу  и  над  Ритарием  Капуи. И  над  выставленными  Варами  преступниками, и  хорошую  принес прибыль  Харонию. И  он  теперь  был  вынужден  принять  у  себя  дочь Варов, Хотя  и  не  очень  хотел.
  Хароний  теперь  опасался  мести  за  проигрышь  самого  Лентула  Вара.
  Ганик  ему  был  дорог, как  и  его  учитель  Ардад. Теперь  весь  дом Харония  держался  по  мощи  и  силе  этих  двух  гладиаторов. При  условии устранения  Мисмы  Магония.
  Весь  этот  план  по  избавлению  от   Мисмы  и был  придуман  Харонием  Магмой. Он  проплатил  его  убийство. И  цель  всей  назначенной  поездки Харонием  Мисме  только  в  этом  и  заключалась. И  Арад  был  здесь  тоже заинтересованным  лицом, как  и  сам  Хароний  Магма. Только  Ганик  этого не  знал, равно  как  и  все  остальные  на  загородной  гладиаторской  вилле Олимпия.
  Вот  и  теперь  Мисма  был  здесь  не  особо  нужен, и  он  остался  на  пороге дома, сидеть  в  грустном  одиночестве  и  ждать  на  беседу  Ганика.
- Ну, как  все  в  сборе? - громко  произнес  Хароний  Магма, входя  в  это помещение  с  большим  бассейном  и  фонтанами.
  Он  осмотрел   с  довольным  видом  своих  гладиаторов.
 - Прекрасно – произнес  он.
  Он  видел  всех  своих  оставшихся  в  живых  пока  еще  гладиаторов  своей школы  Олимпия. Выстроившихся  как  на  параде  вдоль  бассейна  у скульптур  античных  Богов. Все  по  выправке  и  росту.
  Кто  в  серой  или  черной  своей  короткой  и  безрукавой  шерстяной  до голых  колен  тоге, подпоясанной  широким  поясом  с  медными  бляшками. В  простых  раба  сандалиях  или  калигах. Кто  раздетым  по  пояс  и  босиком. Блистая  красивой  наготой  молодого  здорового  атлетического тела.
  Вот  только  Ганик  и  его  учитель  Ардад  были  в  том, в  чем  только  что тренировались. Они  пришли  сразу  в  том, в  чем  были  и  стояли  в тренровочном  Ритариев  обмундировании. Только  без  своего  вооружения, словно  перед  гладиаторским  боем  и  выходом  на  арену  Амфитеатра.
- Очень  хорошо – произнес  довольный  Хароний  Магма - Я  пойду  за Луциллой  Вар.
  Он, подойдя  к  Ардаду, похлопал  сочувственно, негра  эфиопа  по  плечу, произнес - Не  могу  сказать, что  доволен  ее  приездом, как  и  вы, надеюсь. Но  отказать  этой  столь  дорогой…
  Он  прервался  ненадолго. Хароний  искривил  саркастически   свой  токогубый  маленький  рот  и  произнес – Гостье  в  удовльствии помастурбировать  перед  моими  героями  арены, не  имею  права. Самому интересно.
- Какого  черта  ей  тут  надо, хозяин? - произнес  за  всех  Ардад - Раньше  она  приезжала  со  своим  отцом. А  тут  одна. Вары  что-то  затевают?
- Вот  сейчас  и  узнаем – ответил  ему  Хароний  Магма, зыркнув  своими маленькими  хитрыми  синими  глазами  на  своих  рабов  от  старой  Инии  и Феронии  до  молодых  рабынь  стоящих  тоже  здесь  Цивии, Веронии, Алекты  и  Миллены. Он, повернувшись, быстро  пошел  наверх  на  второй этаж  своей  двух  этажной  виллы. Он  пошел  наверх  за  Луциллой  Вар. Которая  не  стала  пока  спускаться  до  прихода  гладиаторов.
 
 
                                               ***
  Луцилла  ходила  взад  и  вперед  мимо  стоящих  перед  ней  гладиатров. Она  осматривала  каждого  сверху  и  вниз. И  даже  касалась  рукой  тех, кто был  обнажен  до  пояса.
  Луцилла  проходла  мимо  и  ее  то  правая  то  левая   рука  скользила  по  телам  молодых, но  израненных  жизнью  и  опытом  кровавых схваток  мужчин, касаясь  их  тонкими  своими  в  кольцах  и  перстнях девичьими  пальчиками.
  Она  поначалу  ходила  туда  и  обратно  и  молчала. Смотрела, порой пристально  и  властно  в  глаза  на  нее  смотрящих  гладиаторов  рабов. Будто  уже  их  хозяйка.
  Она  как  бы  не  доходила  до  конца  однорядной  шеренги  бок  о  бок  стоящих  по  росту  гладиатров. Не  доходила  до  Арада  и  Ганика. Умышленно  и  все  это  видели. Все, кто  был  сейчас  здесь  внизу  на  первом  этаже  виллы  Олимпия. От  самого  хозяина  виллы  ланисты Харония  Магмы  до  рабыни  Сивиллы. И  ее  служанок  и  других  рабов  и рабынь, смотрящих  на  это  устроенное  самой  себе  Луциллой  Вар, только ради  нее  любимой  одной  зрелище.
  Но  вскоре, подойдя  к  Ардаду  и Ганику, она  остановилась.
  Луцилла  остановилась  поначалу, неподымая  своего  пронзительного синего  взгляда  хищных  глаз  напротив  самого  Ганика. Она  смотрела кудато. Прямо  на  его  голый  в  кубиках  пресса  красивый  загорелый на солнце  тяжело  дышащий  в  теплом  летнем  воздухе  каменного  помещения живот. И  на  широкий  с  медными  бляшками  гладиаторский  пояс. Вниз  на его  голые  загорелые  на  солнце  запыленные  в  песке  и  поте  жилистые мужские  босые, как  и  у  Ардада  ноги. Она  перевела  взгляд  и  на  более взрослого  Арада, словно  сравнивая  двух  выбранных  ею  гладиаторов. Скользнула  взглядом  по  животу  и  ногам  стоящего  рядом  с Гаником  Ферокла. Потом  снова  сосредоточилась  на  Ганике. Опуская  взгляд  все  ниже  на  его скрытый  набедренной  повязкой  сублигатой  детородный  молодого  жеребца выпирающий, как  и  у  эфиопа  Ардада  член.
  Она  протянула  руку  и  приложила  ее  туда, совершенно  бесстыдно  и  не стесняясь  никого  в  этом  чужом  доме. Так  как  будто, так  и  должно словно  быть. Сжимая  жадно  и  медленно  в  кольцах  и  перстнях  тонкими длинными  девичьими  пальцами. И  подняла  свои  дикие  возбужденные наполненные  хищнической  любовной  страстью  синие  глаза.
  Ганик  не  ожидая  такого  выпада  со  стороны  этой  Луциллы  Вар, произвольно  схватил  ее  за  руку, рукой, тоже  глядя  в  ее  совращенные  им Ритарием  ее  девичьи, те  кровожадные, но  красивые  синие  глаза. Их  глаза соединились  в  перекрестным  немом  бузумном  взоре, словно  понимая  друг  друга. И  не  говоря  ни  слова  друг  другу. Было  видно, как  задышала Луциллы  Вар  молодая  под  длинной  девичьей  богатой  в  частых  складках красивой  в  узорах  из  золотой  нити  пурпурной  тогой  палой  и  инститой грудь. Это  заметил  и  учитель  Ганика  Ардад  и  другие  гладиаторы. И  переглянулись. Но  Луцилла  Вар  не  заметила  этого. Она  увлеченно смотрела  прямо  и  нагло  в  глаза  Ганику. В  его  синего, как  море  цвета  глаза, глаза  облюбованного  ею  Ритария. А  Ганик  смотрел, не  отрываясь  на  нее. Его  мужская  голая  напряженная  в  дыхании  теперь  грудь  тоже зашвелилась  тяжело  и  учащенно. И  это  заметил  Арад  и  посмотрел укорительно  на  Ганика, но  не  смел  ничего  сказать, на  это  сейчас.
  Луцилла  Вар  смотрела  безумными  глазами  сумасшедшей  или  одержимой  бешенной  сексуальной  самкой. В  глаза  более  взрослого  чем  она, но  молодого  перед  ней  Ритария. Всматриваясь  в  его  синие, уставившиеся  на  нее  глаза, такого  же  неудержимого  сексуальными страстями  самца. И  чувствуя  его  горячую  положенную  ладонью  руку  на  своей  руке, и  пальцы  гладиатора, обхватившие  крепко  ее  с  браслетом тонкое  девичье  запястье.
  Луцилла  с  наслаждением  вдыхала  запах  его  тела. Мокрого  от  пота, и дворовой  песчаной  пыли. И  наслаждалась  этим, и  это  было  видно. Она при  всех  вдруг  прижалась  к  нему  к  его  полуголому  мужскому тридцатилетнего  гладиатора  Ритария  мускулистому  натренированному  в порезах  и  шрамах  телу, осматривая, молча  его  широкую  красивую  грудь.
   Что  было  сейчас  в  голове  Луциллы  Вар? Никто  не  мог  знать. Но  ясно было  то, что  Ганик  стал  камнем  приткновения  этой  алчной  и  жестокой бестии  семейства  Варов.
  Луцилла  молчала, и  все, что  сейчас  происходило, происходило  в молчаливой  немой  сцене. Луцилла  сжимала  его  в  набедернной  повязке детородный  член, и  смотрела  ему в  глаза. Она  сосредоточилась  только  на нем  на  Ганике. И  другие  ее, было  видно, уже  не  интересовали.
  Луцилла  словно  приросла  к  груди  Ганика  своей  грудью  и  потянулась произвольнго  своим  девичьим  лицом  к  его  лицу. Но  это  не  напугало Ганика, а  наоборот, он  тоже  потянулся  к  ней. Он  и  сам  не  понимал, что сейчас  происходило. Эта  Луцилла  Вар  и  так  близко. И  что-то  такое, чего небыло  даже  с  Сивиллой.
- «Что  это  было?!» - думал  он, и  он  не  мог  устоять  и  объяснить - «Луцилла Вар. Что  ты  делаешь  и  при  всех!».
  Он  видел  эту  бестию, там, на  краю  ограждения  арены  большого Римского  амфитеатра  в  ложе  сенаторов  с  женской  стороны  как  она смотрела  на  него  издали. И  вот  теперь  ее  рука  на  его  возбудившемся торчащем  в  набедренной  повязке  члене  и  ее  лицо. Холодное  и  жестокое и  одновременно  красивое  и  нежное. И  эти  синие  как  море, как  и  у  него глаза. Но  только  ледяные  и  холодные  какие-то, но  далеко  не  равнодушные  к  нему. Даже  нельзя  сказать, что  Луцилла  такой  зверь  в женском  обличии.
- Какой  ты, Ганик – тихо  она  прошептала  ему.
- Какой? - также  тихо  промолвил  ей   в  ответ  как-то  сам  произвольно Ганик.
- Для  раба  слишком  красивый - произнесла  Луцилла, пожирая  Ганика  своими  девичьими  теми   глазами – И  ты  будешь  моим.
  Хароний  видел  это  и  все  прекрасно  понимал. Он  понимал, что  это значит. Что  Луцилла  не  отступится  от  своего  избранника  раба. Это  видела  и  Сивилла. Она, из-под  лобья  бесясь  и  ревнуя, смотрела  на  это неприятное  крайне  ей  зрелище. Все  знали, что  Ганик  любовник  Сивиллы.
Даже  не  смотря  на  то, что  она  была  как  рабыня, любвницей  самого Харония  Диспиция  Магмы, своего, как  и  их хозяина. Равно  не  прочь  быть безотказной  еще  кому-нибудь  в  этом  доме. До  появления  Ганика. Но теперь  в  ее  глазах  была  дикая  ревность. Ревность  к  сопернице  и  не способность  противостоять  ей  совершенно  ничем. Сивилла, сверкнув взбешенными  от  ревности  своими  черными  глазами  на  смуглом  лице, посмотрела  на  недовольного  этой  сценой  самого  Харония  Магму, умело скрывающего  свое  недовольство, и  отвернулась  в  сторону, созерцая  гневно  взгляды  своих  подопечных  служанок  рабынь, смотрящих  теперь еще  и  на  нее. Было  видно, как  дергалось  ее  женское  молодой  алжирки лицо, но  она  молчала. И  снова, смотрела  пристально  и  бешено  на Луциллу  Вар  и  Ганика, не  спуская  своих  сумасшедших  теперь  с  них  от ревности  глаз.
  Служанки  все  переглядывались  за  ее  спиной  и  что-то  шептались. Стоящие  в  стороне  и  ждущие  дальнейших  от  хозяина  распоряжений.
Луцилла  повернула  голову  и, сверкнув  дико  глазами, произнесла - Хороший  товар – сказала  она - Особенно  этот. Хароний  он  мне  нравится -   
   И, отходя  не  торопясь  и  медленно  от  Ганика  задом, осматривала  его снова  с  ног  до  головы  в  его  кольчужном  металлическом  нарукавнике пристегнутом  к  его  телу  кожаными  ремнями. В  одной  сублигате  и широком  поверх  затянутой  туго  мужской  талии  в  медных  бляшках гладиаторском  поясе. Любуясь  красивым  высоким  и  стройным  сильным загорелым  телом  тридцателетнего  молодого  жеребца  Ритария.
- Они  оба  хороши – произнесла  она, показывая  окольцованным бриллиатовым  перстнем  указательным  пальцем  и  на  Ардада - Но  тот несколько  староват, Ардад  кажется, так  его  звать? – она  произнесла  и посмотрела, довольная  выбором  на  Харония  Магму.
  Тот  в  ответ  кивнул.
 - А  вот  этот  в  самый  раз – Луцилла  произнесла  громко -  Сколько  он стоит, Хароний? Я  покупаю  его  у  тебя. Я  покупаю  твоего  Ганика.  
  Сивилла  даже  вздрогнула  от  услышанного. А  служанки  рабыни  напугано  и  в  панике молча  запереглядывались. Особенно  германки  Алекта и  Миленна. Ливийка  Марцелла   уставилась  на  своего  фракийца  Ферокла, наверное, напуганная  больше  всех. Она  взяла  за  руку  негритянку египтянку  Лифию, сжав  с  силой  ее, так, что  та  тихо  вскрикнула  от  боли. А  Хароний  раздраженно  махнул  им  рукой, чтобы  унялись, и  произнес - Я не  продаю  в  своем  доме  рабов, дорогая  и  уважаемая  Луцилла  Вар.
   Он  произнес  это  холодно  и  официально, чтобы  всем  было  слышно - Только  на  арене.
- Вот  как? - Луцилла, вдруг  громко  вскрикнула, сделав  возмущенные наполненные  злобою  глаза, и  быстро  взяв  себя  в  руки, произнесла, и помотрела  на  Харония  бешенными  синими, широко  открытыми  глазами кровожадного  чудовища. И  было  видно, что  он  сам  напугался, но  сдержал себя. Стараясь  не  показывать  своего  испуга. Он  понимал, что  сейчас сделал. Но  он  не  мог  представить, что  все  будет  так  теперь  серьезно. Что эта  жестокая  и  взбаломошная  девка  Римского  сенатора  Вара  и  впрямь влюбилась  в  его  лучшего  гладиатора  раба. Он  понимал, что  отказывал той, которая  не  приемлет  в  свою  сторону  любых  отказов. И  от  какого-то ланисты. Сутенера  торгующего  телами  и  жизнями  на  арене  своих подопечных  рабов.
- Я  не  продам  никого  из  тех, кого  ты  видишь, Луцилла – резко  ответил Луцилле  Хароний  Магма.
- Ты  видно  забываешься, Хароний – она  произнесла  ему – Кто  ты, а  кто  я. Или  хочешь  впутать  в эту  историю  моего  отца. Он  не  забыл  свой проигрышь  на  той  арене. Он  только  и  говорит  про  это. Чуть  ли  не каждый  день. И  жаждет  отыграться. Так, что  подумай, Хароний  Магма. А  я  неплохо  заплачу  за  него  и  даже  за  этого  негра, если  твой  пока  еще Ганик  не  сможет  жить  без  своего  наставника.
   Луцилла  посмотрела, сверкнув  жадно  своими  синими  хищными  глазами, наполненными  безудержной  страстью  и  развращенной  любовью  в  сторону  Ганика  и произнесла  еще - Подумай  до  Мартовских  Ид. Тиберий назначил  игры  в  Риме  на  Иды. В  честь  памяти  своего  предка  из  рода Юлиев  Цезаря. Будут  игры, и  весь  теперь  Рим  только  про  это  гудит, как  пчелиный  улей. Даже  сенат  на  ушах. Все  забыли  про  свои  политические дела, а  судачат  про  гладиаторские  бои  и  о  нем.
  Она  снова, сверкнула, глазами  переведя  взгляд  с  Харония  на  Ганика, и  снова  произнесла  громко – Потому, что  Тиберию  тот  бой  понравился. И  ты  получил  хорошие  за  это  деньги  от  самого  императора  Рима.
- Я  попробую  еще  раз  выиграть - произнес  уже  раздраженно  неприятным разговором  с  Луциллой  Хароний  Магма – Без  чьей-либо  помощи. И  еще заработаю  в  честь  Мартовских  Ид.
  Видно  было, как  Хароний  сдерживался  уже, чтобы, не  выгнать  чуть  ли, не  в  шею  эту  Луциллу  Вар. Как  теперь  она  его  бесила.
- Так, что  подумай - произнесла  еще  раз  Луцилла  Вар - Может, передумаешь. Мой  отец  за  него  даст, куда  даже  больше, чем  сам  Тиберий. Если  я  его  попрошу, и  обиды  забудет  и  ваш  тот  спор. Так, что подумай, Хароний.
  И  Луцилла  Вар  пошла  к  выходу  из  виллы  Олимпия, где  ее  уже  ждали ее  слуги  и  красивая  личная  запряженная  лошадьми  крытая  пурпурной тканью  и  расшитая  золотом  узоров  колесная  повозка. На  которой, она сюда  и  приехала.
  За  Луциллой  Вар  пошел  сам  Хароний, провожая  ее  к  выходу  за пределы  своего  дома. И  за  ним  все  его  присутствующие  здесь  рабы  и слуги.
  Луцилла  подошла  к  своей  устеленной  дорогими  тканями  крытой  от яркого  палящего  солнца  золотом  отделанной  повозке. С  родовым  гербом Варов  на  борту. Она  обернулась  и, попрощавшись  и  бросив  короткий взгляд  на  всех  ее, провожавших  быстро  села  потдерживаемая  самим Харонием  Магмой  в  свою  повозку. Она  уселась  туда  со  своими  служанками. И  конюх  раб  взялся  за  поводья  лошадей.      
- Я  прощаюсь  с  тобой, Хароний – сказала  она  ланисте  Олимпии - Но попробуй  подумать  все, же  о  цене  за  своего  гладиатора  раба - сказала она, ему  уже  сидя  в  своей  дорожной  повозке – Иначе, я  эту  цену предложу  кому-нибудь  другому.
  Видя  его  недружелюбное  и  раздражженое  ее  предложением  лицо ланисты  школы  Олимпии. Она  посмотрела  на  Сивиллу  и  произнесла  еще - Я думаю, мы  сойдемся  в  цене  после  Мартовских  Ид. И  я  думаю, ты примешь  правильное  решение. Она  откинулась  назад  в  тень  верхей  тканевой  накидки  и  исчезла  в  повозке. И  повозка  поехала, прочь, стуча  деревянными  колесами  по  булыжникам каменной  дороги  в  сторону  Рима.
  Луцилла  Вар  смотрела  на  дом  Харония  Вара. И  о  чем-то  сейчас  думала. И, скорее  всего  о  Ганике. Это  было  видно  по  ее  выражению  лица. И   ее  синим  ледяным  девичьим  жестоким, но  красивым  глазам.
 
 
                                             ***
  Мисма  Магоний  сидел  в  задумчивости  на  пороге  виллы  перед тренировочным  маленьким  амфитеатром. Он  предчувствовал  что-то недоброе. Недоброе  в  свою  сторону, но  не  мог  ничего  поделать. Приказ хозяина  и  никак  не  выкрутиться. Рядом  с  ним  стоял  Амрезий  и  Мисма посмотрел  искоса  и  злобно  на  мальчишку  с  чувством  брезгливости.
- Чего  тебе  надо? – громко  и  грубо  рявкнул  он  на  голубого  раба - Что стоишь, чего  ждешь?
- Я  подумал, может  принести  вам  вина - ответил  робко  Амрезий.
- Пошел  вон, урод! - прокричал  на  него  в  бешенстве  Мисма, злой  на Харония  Магму  и  взбешенный  не  в  силах  сейчас  что-либо  сделать.
   Он  смотрел  на  тренировочную  арену  впереди  себя. И  оглянувшись, услышав  шаги  идущих  обратно  с  виллы  гладиаторов.
- Легки, на  помине – проговорил, он  нервно, и  раздраженно сквозь  зубы. Явно  в  ненастроении  и  смотрел  через  плечо  злыми  опять  своими  синими  глазами  гала  на  шествие  в  его  сторону  со  смотрин  Луциллы  Вар  гладиатров  Олимпии - Наконец-то  и  хорошо, что  меня  там  небыло. Меня  бы, наверное, стошнило  от  этого.
- Оно  может  и  к  лучшему - вдруг  промямлил  мягким  голоском  Амрезий.
- Чего  ты  выродок  ляпнул! – прорычал  на  Амрезия  Мисма – Пошел  вон, придурок, дырозадый, пока  живой! Быстро!
  И  Амрезий  поспешил  скрыться  подальше  от  Мисмы  Магония, пока Мисма  себя  еще  сдерживал. Он  даже  и  сам  удивился  тому, что  осмелился  произнести. Как  его  Мисма  не  убил, прямо  тут  же, после  его опрометчивых  сорвавшихся  с  губ  голубого  таких  дерзких  в  его  сторону слов. Видимо  Мисма  был  более  удручен  чем-то  более  важным  и неприятным, чем  таким  вот  дерзким  поведением  Амрезия.
  Мисма  уже  и забыл  про  него. Он  смотрел  на  возвращающихся  в  сторону  тренировочной  арены  гладиатров.
  Мисма, наверное, сейчас думал об  Ардаде  и  его  учениках. Что это все Ардад. Что, вероятно  Ардад  наедине  с  Харонием  насаветовал  тому  сослать  его  подальше  из  школы. Хотя  бы  на  длительное  время. И  черт знает  куда. С  теми  не  очень  знакомыми  ему  людьми, которых  знал  сам  и вообще  чего-то  удумал  против  него. Мисма  предчувствовал  какой-то против  него  заговор, но  отказаться  от  той  предложенной  Харонием Магмой  поездки  не  мог. Он  раб  Харония  Магмы, как  и  все  здесь. И  хозяин  волен  распоряжаться  всеми. И  им  Мисмой  Магонием, как вздумается. А  он  обязан  выполнить  любую  просьбу  его  Харония  Диспиция  Магмы.
- Чертов  Хароний – прошипел  он, думая  о  его  приказе  и  этой  крайне неприятной  для  него  скорой  далекой  с  военными  поездке. Поездке, куда-то  на  восток, где  идет  война  с  варварами.
 - Чертов  Ардад  - он  глядя  недобрыми  глазами  на  учителя  Ганика  произнес.
   Он  давно  мечтал  избавиться  от  него  и  Мисма  это  знал  и чувствовал  как  Ардад  невыносит  его. Равно  как  и  Мисма  его  здесь  терпел. И  не вступал  в  драку, лишь  из-за  хозяина, который  дал  понять  обоим  о последствиях  в  его  школе, если, что-то  случиться  между  ними. Да  и  не такое  давнее  и  до  предела  натянутое  между  ними  произошедшая словесная  перепалка  в  самом  Риме, когда  с  арены  вынесли  на  руках ученика  Ардада  Ферокла. Где  все  его  ученики  полегли  как  один. И  он был  теперь  тоже  один  и  без  учеников. Был  никому  не  нужен. И  Мисма это  вдруг  теперь  почувствовал. Он  почувствовал  свое  никчемное одиночество. Везде  и  во  всем. Первый  раз  в  жизни  и  так  болезненно. И ему  вдруг  понадобился  Ганик. Почему  он  и  сам  не  знал, но  понадобился. Наверное, это  его  мать. Да, все-таки  его  приемная  мать. Она  произвела впечатление  на  Мисму  Магония  своей  уже  не  очень  молодой  красотой. И, наверное, умудренностью  жизни.
  Мисма  Магоний  первый  раз  увидел  настоящую  и  хорошую  женщину. Он  даже  не  представлял, что  такие, есть. Такие, заботливые  и внимательные  к  своим  детям. Мисма  пожалел  сейчас  о  том, что  не свободен. Что  попрежнему  раб  своего  хозяина. И  не  может  жениться  на той, что  недавно  ему  понравилась. Она  подходила  даже  ему  по  возрасту.
Но  он  даже  не мог  сделать  ей  предложение. Он  Мисма  раб  своего хозяина, как  и  все  здесь  и  этим  все  сказано.
  Скольких  женщин  он  убил на  Римской  арене. Вместе  с  мужчинами преступниками. Он  даже  не  спрашивал  их  имен  и  за  что. Так  хотел  Рим и  все  от  императора  Тиберия  до  плебеев  Рима. Скольких  поставив  перед собой  спиной  к  себе  на  колени, прямо  на  желтый  песок  амфитеатра, он пронзил  через  ключицу  в  легкое  и  сердце, своим  гладием  Мурмелона. А скольким  просто  отсек  голову.
  Он  и  сейчас  видел  их  лежащие  головы  отдельно  от  тела  на  том кровавом  песке  арены  перед  началом  игр. Таких, же  кровавых, как  и  его казни. И  только  сейчас  он  почему-то  задумался  о  том, что  делал. Это, наверное, все  роковое  предчувствие  чего-то  неотвратимого надвигающегося  на  него, заставило  его  пересмотреть  сейчас  всю  свою  в корне  жизнь. Жизнь  гладиатрора  раба. Раба  своего  хозяина. И  эта  красивая, хоть  уже  и  не  молодая  женщина. Мать  двоих, своих  молодых дочерей, и  его  Ганика. И  вообще  Мисма  подумал, что  все-таки  был  по отношению  к  Ганику  не  совсем  прав. Почти  всегда. Обзывая  его выкормышем  Ардада. И  еще  между  собой  повсякому. Все-таки  Ганик  был намного  лучше, чем  он  о  нем  думал. Да  и  Ардад, поэтому  к  нему приклеился, как  наставник  учитель. И  почти  как  родной  отец. Теперь  это у  Мисмы  не  вызывало  почему-то  брезгливости, как  с  тем  ненормальным Амрезием.
  И  Мисма  хотел  поговорить  с  Гаником, только с  ним  наедине  и  без лишних  ушей.
  Он  пропустил  впереди  идущих  Ардада  и  Ганика  Ферокла  и  остальных гладиаторов. И, протянув  правую  руку, схватил  Ганика  за  пальцы  левой руки  своей  правой  рукой, остановив  его.
  Ганик  остановился, смотря  широко  открытыми  глазами, на  Мисму  и Ардад  тоже  остановился, но  ему  Мисма  ответил – Иди  Ардад, нам  надо  с Гаником  кое-чего  обсудить. Он, надеюсь, не  забыл  о  том, что  обещал.
   Он  смотрел  спокойно  и  как-то  горько  на  Ардада  и  на  Ганика.
 - Не  бойся  Ардад, я  не  причиню  неприятностей  твоему  ученику – произнес  Мисма  Магоний - Нам, просто  надо  побеседовать  перед  моей поездкой  за  рабами. Не  возражаешь? Ганик  сам  обещал  со  мной поговорить, когда  уедет  эта  Лентулова  шлюха  Луцилла  Вар.
- Учитель, я  ему  обещал - произнес  Ганик  Ардаду.
- Я  слышал - ответил  Ардад – Хорошо  поговорите. И  потом  на  тренировку.
- Я  понял, учитель - ответил  Ганик, садясь  рядом  на  ступеньки  перед входом  в  виллу  с  внутреннего  двора  от  тренировочной  гладиаторской арены. Ардад  словно  нехотя  повернувшись, пошел  следом  за  остальными гладиаторами, спускаясь  с  высоких  каменных  ступеней  дома  Харонияя  Диспиция  Магмы.
- Ферокл – произнес  Ардад, вослед  идущему  широкоплечему  невысокому секутору  Олимпии - Нам  надо  попробовать  несколько  тоже  приемов  с мечами  и  трезубцем.
- Хорошо, учитель – произнес  также  как  и  Ганик  фракиец  Ферокл. И  они поровнявшись  друг  с  другом  пошли, молча  на  арену  перед  домом Харония  Магмы. А  Ганик  сел  рядом  с  Мисмой  Магонием, не  посмев  его ослушатся, как  старшего.
- Твоя  мать, хорошая  женщина - произнес  неожиданно  и  как-то  сразу Мисма  Магоний. Почему-то  именно  с  этого  начал  свой  разговор - Даже хоть  она  тебе  и  не  родная – он  произнес  и  положил  правую свою сильную  мускулистую  руку  на  такую  же  сильную  и  мускулистую  левую руку  рядом  сидящего  с  ним  справа  Ганика - У  меня  и  такой  никогда небыло. Я  мечтал  о  матери  всегда  и  об  отце. Я  их  никогда  не  видел. И  вырос  на  улице. Может  потому  я  такой, каким  ты  меня  теперь  видишь. Но  ты  хороший  парень, Ганик. Я, наверное, во  многом  ошибался  в  тебе.
Ардад  прав, когда  сказал, что  у  тебя  доброе  сердце, хотя  тоже  взрывной характер, похожий, на  мой.
   Ганик  сделал  удивленные  широко  открытые  глаза.
- Удивил? - спросил  Мисма, посмотрев  пристально  на  молодого  Ритария.
- К  чему  ты  клонишь, Мисма – спросил  подозрительно  Ганик.
- Да, брось ты – произнес  и  покачал  головой  Мисма  Магоний – Вы  все  только  и  думаете, обо  мне  плохо. И  ты, и  этот  твой  учитель  Ардад –
  Он  смотрел, не  отрываясь  своими  синими  глазами  гала  в  синие  глаза  тридцатилетнего   Ритария  Ганика – Я  и  сам  про  себя  знаю, что  я  далеко не  подарок. И  по  натуре  и  характеру  хорошая  тварь. Но  тоже  могу понять  многое, если  надо. И  откровенно  сейчас  и  открыто  тебе  завидую, Ганик. Тебе  во  всем. И  жалею, что  не  на  твоем  месте.
- А, по-моему – произнес  в  ответ  Ганик – Мы  все  на  своих  местах. И  я, и ты, и  мой  учитель  Ардад. И  даже  Хароний. Такой  выбор  свыше.
- Это  тебе  твой  учитель  сказал? - произнес  вопросительно  спокойно  и негромко  Мисма  Магоний.
- Да  нет, я  сам  допер, когда  начал  думать  своей  головой - произнес несколько  дерзко  Ганик.
- Может  ты  и  прав – ответил  ему  Мисма  Магоний - Может  и  прав, но будь, все  же, осторожен  со  всеми  в  этом  доме. И, особенно  со  своей подругой  Сивиллой.
- А  что, Сивилла? - удивленно  и  несколько  даже  возмущенно  произнес Ганик. С  ней  что-то  не  так?
- Она  не  совсем  такая, какой, кажется - произнес  Мисма – Я  знаю  ее гораздо  лучше  тебя, поверь  мне. Я  дольше  тебя  здесь  в  этой  гребанной гладиаторской  школе. И  знаю  ее  лучше  тебя. Просто  будь  с  ней  по внимательнее. Это  все, что  мне  нужно  от  тебя. Чтобы  сберечь  тебя парень. Любой  раб  за  вольную  продаст  кого  угодно. Можешь  мне поверить. Даже  я  был  до  недавнего  времени  готов  на  это. Будь  осторожен  с  женщинами, Ганик. Они  способны  предать. И  в  отличие, от нас  мужчин, куда  более  подлые, чем  ты  можешь  о  них  думать. И  никогда не  расскаиваются  в  своих  поступках. Просто  будь  осторожен  и  все.
Сражения  не  заканчиваются  даже  здесь  в  этом  доме. Они  лишь принимают  иную  форму. И  порой  куда  более  жестокие, чем  гладиаторские  бои  на  арене  амфитеатра. И  не  думай  о  Харонии  как  о кристально  честном  человеке. Он, да, не  плохой  человек  и  к  рабам  своим относиться  с  пониманием. И  довольно  бывает  действительно  честен, и порядочен, но…- Мисма  Магоний  оборвал  речь.
- Что  но? - произнес  уже  недовольный  таким  разговором  Ганик.
- Тот  бой, где  ты  оказался  победителем  устроенный  Лентулом  Варом наспор  с  Харонием  Магмой. И  те  преступники, которых  ты  покрошил там, в  фарш  и  в  кровавое  мессиво  на  арене  Рима, это  сговор  на  деньги  в котором  даже  Тиберий  принимал  участие. Просто  ты  победил. Твоя выучка  и  сила  победила, и  спасибо  надо  сказать  твоему  учителю  Ардаду и  тебе  самому. Ты  был  просто  молодец. И  я  жалею, что  не  твой  учитель.
  Ганик  замолчал, потрясенный  услышанным. Услышанным  от  Мисмы. Даже  Ардад  такого  ему  не  говорил, а  только  о  продожении  занятий  и  о предстоящем  руководстве  в  отсутствие  ланисты  Харония  Магмы  школой Олимпией.
  Он  смотрел  на  Мисму  Магония  и  молчал. Он  не  видел  таким  Мисму  и не  слышал  таких  от  него  откровений. Он  даже  не  знал, что  Мисма Магоний  может  быть  таким. Что  не  совсем  тот, кем  он  представлялся  ему  раньше. Совершенно  бесчувственным  и  хладнокровным  убийцей. И  палачем  как  чужих, так  и  своих. Ганик подумал, жаль, этого  не  слышал сейчас  его  друг  Ферокл. Ведь  его  друга  Дарка  Мисма  убил  на  той Римской  кровавой  арене. Просто  добил, чтобы  тот  больше  не  мучался  с перебитыми  почти, напроч, обеими  ногами  и  изрезанный  мечами противников. Мисма, просто  раскроил  ему  череп  своим   тяжелым железным  молотом  и  прервал  мучения, но  Ферокл  с  Мисмой  после  этого даже  не  разговаривал. И, наверное, не  упустил  бы  момента  убить  Мисму  и  отомстить  за  друга.
  Ганик  убрал  руку  Мисмы  со  своей  левой  руки, и  быстро  встал.
- Да, иди - произнес  Мисма  Магоний – Тебя  Ардад  ждет  на  тренировки. И забудь  нашу  ту  драку  на  мечах. Я  не  в  обиде, Ганик. Просто  это  забудь. Будь  другом.
                                               ***
  Когда  приехали  в  Олимпию  центурион  Октавий  Ридий  Мела  и  Сессмий Лукулл  Капулион, Мисма  уехал. Уехал  как-то  тихо  и  скрытно, что  никто даже  не  заметил  его  отсутствия. Очень  рано, взяв  с  конюшни  Олимпии лошадь, и  исчез  из  загородного  ланисты  Харония  Магмы  имения. Взяв  в дорогу  все  необходимое  оружие  и  провизию, он  ускакал  с  двумя военными  конниками, заскочившими  по  дороге  на  виллу  ланисты. А Хароний  насладившись  ночью  снова  любовью  с  Сивиллой, тоже собирался  в  дорогу. Он  должен  был  приехать  к  Варам. Хотя  и  не  очень теперь  этого  хотел, но  обстоятельства  личные  его  обязывали. К  тому  же  в  каменоломнях  Варов  можно  было  купить  кого-нибудь  просто  по дешевке. Вар  старший  мог  сделать  хорошую  скидку  на  свой  товар.
Особенно  измученный  работой. И  уже  почти  присмерти. Уже  такое  было, и  Хароний  Магма  покупал  у  него  рабов  в  тех  каменоломнях  за  Римом. И  приводил  в  порядок, проданный  ему  почти  безнадежный  по  дешевке товар. Так  он  получил  Ферокла  в  свое  время. Не  задолго, до  приобретения  Ганика. Там  же  четырьмя  годами  ранее  и  Сивиллу. А теперь  Ферокл  заправский  секутор  известный  всему  Риму, как  и  его лучший  Ритарий  Ганик. И  Сивилла  рабыня, что  надо. Даже  не  скажешь, что  была  в  каменоломнях. И  чуть  там  и  не  осталась  навечно.
  Надо  было срочно ехать  и  покупать  рабов. И  Харонию  после  прибытия Луциллы  Вар  и  такого  с  ней  разговора  было  не  по  себе. Да  еще  тот спор, выигранный  им  при  Тиберии. И  толстый  кошелек  сесетрциев  за Ганика. Не  очень  ему  как-то  хотелось  сейчас  наводить  с  Варами торговые  мосты, но  необходимость  есть  необходимость. От  этого  зависела жизнь  и  благоденствие  ланисты  Харония  Диспиция  Магмы.
  Хароний  собирался  ехать  не  один, а  со  своей  Сивиллой. И  прихватить еще  в  помощь  рабыню  Марцеллу. Не  известно  зачем, но  он  их  обоих  с собой  потащил. Может  хвастануть  лишний  раз  Лентулу  Вару, показав  его проданный  ему  товар  и  недооценку  Вара  в  понимании  торговли  и качестве  товара. Хотя  это  были  одновременно  и  разные  понятия. Вар лишь  использовал  своих  рабов  как  скот  на  рудниках. И  практически  не заботился  о  них  в  виду  того, что  их  было  у  него  много. И  постоянно рабы  прибывали. Постоянно  делались  на  его  рудники  поставки, то  с самого  Рима. Прямо  с  улиц, привозили  курьеры, а  то  со  всего  света. И  Вар  платил  им  за  товар  как  вздумается, но  всегда  не  так  дорого, как  кто-нибудь  мог  подумать. Вот  и  продавал  их  тоже  недорого. Особенно если  они  уже  ничего  не  стоили  вообще. И  умирали  находу  от непосильной  работы  в  каменоломнях. Поэтому  Лентул  Плабий  Вар, мог Сивиллу  и  не  узнать  совсем. Как  и  более  молодую  Марцеллу. Которую, тоже  год  назад  у  него  купил. И, наверное, единственную, по  более  дорогой  цене.
  Показать какие  они  теперь  красивые  рабыни, и  что  Лентул  все  же достаточно  прогадал. Да  ему  было  бы  это, наверное, и  без  разницы, кто
это. Он, вероятно  даже  и  не  спросил  бы, кто  с  Харонием  Магмой  прибыл в  его  дом. Но  Хароний  Магма  все  же, прихватил  обоих, своих  лучших рабынь  и  несколько  слуг  в  свою  дорожную  повозку. Все  же, похоже, это насоветовала  сама  Сивилла, и  Хароний  согласился  на  их  экскурсию в загородный дом Варов. Где  когда-то  была  Сивилла и  была  Марцелла. Ранее  Сивилла  не  очень  бы  захотела  туда  ехать. Сейчас  же  у  Сивиллы после  визита  Луциллы  Вар  появились  свои  интересы  в  том  предстоящем визите.
  Они  были   знакомы. Знакомы  с  Луциллой  Вар  еще, когда  Сивилла  была рабыней  в  доме  Варов. И  была  моложе, как  и  сама  Луцилла, которой тогда  было  лет  пятнадцать, а  Сивилле  двадцать  пять. Потом  Сивилла  за провинность  угодила  в  каменоломни. И  если  бы  не  Хароний  Магма, там бы  и  осталась  навечно.
  Сивилла  видела, что  случилось  с  Луциллой  Вар, и  все  поняла. Поняла как  женщина  женщину. К  тому  же, она  знала  Луциллу  и  все  ее развратные  пристрастия. Сама  была  такой  же. И  знала, на  что  пойдет Луцилла  ради  достижения  удовольствия  с  мужчиной. Даже  с  рабом.
  Скольких  она  уже  пропустила  через  себя, не  смотря  на  молодой  еще свой  девичий  возраст. Луцилле  сейчас  двадцать  пять  лет, как  когда-то было  самой  Сивилле, тогда, когда  они  были  знакомы, а  у  Луциллы  уже было  мужчин  больше, чем  у  теперь  тридцатилетней  Сивиллы. О некоторых  отношениях  знал  и  сам  ее  отец  сенатор  и  консул  Рима Лентул  Плабий  Вар  вместе  с  ее  братцем  Луцием. О  некоторых  знала только  Сивилла. Потому  как  принимала  в  тайных  развратных  оргиях своей  хозяйки  и  сама  участие. Пока  не  попала  за  это  в  каменоломни.
Когда  Лентул  поймал  за  этим  делом  свою  дочь  и  ее  рабынь, прямо  у себя  дома. Пока  он  с  Луцием  отсутствовали  в  сенате  в  Риме.
  Тогда  были убиты  все, кто  попался  на  глаза  Лентулу  Вару. Тихо  и тайно, все  просто  исчезли. И  никто  так  и  не  узнал  о  их  пропаже.
  Некоторые  знатные  горожане  Рима  и  их  слуги. Просто  исчезли  бесследно  и  все. Все  кто  участвовал  в  тех  оргиях. Лентул  тогда  казнил прямо  у  себя  дома  прислуживающих  Луцилле  всех  рабынь. Отдав  приказ своему  подручному  Арминию  Репте. А  тот  рапорядился  сделать  это домашнему  надсмотрщику  за  рабами  и  по  совместительству  палачу Касиусу  Лакрицию. Откровенному  убийце  всех  домашних  рабов  Лентулла Плабия  Вара.
  Их  просто  выводили  с  помощью  стражи  загородного  поместья на  скалистый  обрыв  к  Тибру, куда  выходила  одна  сторона  и  ограда  виллы Варов. И, убив, мечем, палач  Касиус  Лакриций  всех  рабынь, просто  сбрасывали  в  Тибр.
   Сивиллу  эта  участь  миновала.
  Тогда  Лентул  был  в  бешенстве. И  чуть сам  не  убил  свою  дочь, но  потом  унялся  и  все, что  смог  скрыл  от  глаз  посторонних. Особенно  свой позор  от  Римского  сената  и  самого  Цезаря  Тиберия.
  Сивиллу  отправили  на  каменоломни, где  ее  и  выкупил  Хароний  Магма.  
  Лентул  об  этом  и  не  знал. Хароний  ее  купил  вместе  с  другими  рабами. Измученную  худую  и  почти  полумертвую. И  Луцилла  ее  узнала. Только встретившись  глазами. На  пороге  Олимпии. Но  не  подала  вида. Хоть Сивилла  тогда  была  гораздо  моложе, но  узнала  свою  бывшую  рабыню. Чудом  выжившую  в  каменоломнях  ее  отца  Лентула Плабия  Вара.
  И  Сивилла  решилась  на  то, что  задумала. Сивилла  видела, что  у  этой  девки, бывшей  ее  хозяйки, съехала  крыша, от  ее  любви  к  Ганику. И  эта дикая  ревность, и  злоба, когда  она  увидела, как  Ганик  потянулся  к  ней, уже  не  играли  ни  какой  теперь  роли.
  Сивилла  хотела  получить  свободу. И  освободиться  от  рабства. И  кто  как не  бывшая  ее  хозяйка  смогла  бы  ей  в  этом  помочь.
  Сивилла  видела, как  Луцилла  потянулась  при  всех  к  ее  Ганику, схватив его  мужской  член. Совершенно  бестыже, и  нагло  себя  вела  в  присутствие самого  Харония  Магмы  в  его  доме. И  этот  отказ  о  продаже  ей  Ганика, был  роковым  для  ее  теперь  хозяина.
   Сивилла  знала  свою  бывшую  молодую  двадцатипятилетнюю, невероятно жестокую  до  предела  и  развратную  хозяйку. И  знала, что  та  пойдет  на все, лишь  бы  заполучить  то, что  ей  было  сейчас  необходимо. На  любой сговор. На  что  и  рассчитывала  сейчас  Сивилла.
   Сивилла  поняла  еще  и  то, что  это  как  раз  тот  самый  случай, чтобы выбраться  из  состояния  рабства  и  получить  вольную. И  Ганик  ее любовник  был  тем  аргументом  на  получение  свободы. И  Сивилла заведомо  уже  продала  свою  любовь  на  нее  к  любимому. Оставалось  лишь  договориться  с  Луциллой. Лично  и  втайне  от  своего  хозяина Харония  Диспиция  Магмы. И  этот  случай, как  раз  был  тем  случаем, и упускать  она  его  была  теперь  не  намерена.

                                                  Часть IV:На вилле сенатора Вара

  Хароний  оделся  в  длинную  белую  тогу  и  в  простые  сандалии  ланисты, стоял  у  ворот  виллы  Варов. Гораздо  большей, чем  у  Харония  его  школа гладиаторов  Олимпия. Вилла  подстать  ее  владельцу  и  владельцу каменных  рудников  за  Римом. В  садах  и  по  обе  стороны  самой  огромной  виллы. Уставленную  всю  статуями  предков Лентула  Плабия  вара  и  Богов. Бок, обок. Вокруг  обширных  с  фонтанами  бассейнов  и прогулочных  камнем  выстеленных  широких  длинных  извилистых  между постройками  владельца  и  его  рабов  улочек.
   И  народу  на  вилле, хоть  пруд  пруди. Всюду  рабы  и  слуги. И надсмотрщики, которые указывали, что  и  как. И  гоняли  этих  слуг  и  рабов по  всей  вилле  каждый  Божий  день  с  утра  до  вечера. Слышалось отдаленное  где-то  в  хозяйственных  постройках  ржание  лошадей  и блеяние  коз, и  мычание  коров. Когда  Хароний  с  Сивиллой  и  Марцеллой, провожаемяе  главным  смотрителем  виллы  Лентула  Вара  Арминий  Репта вел  их  в  саму  загородную  виллу  его  хозяина, стоящую  у  высокого скалистого  берега  Тибра.
    Хароний  был  пропущен  внутрь  охранявшей  виллу  вооруженной  в доспехах  стражей. Стражей  похожей  на  римских  легионеров. Пропущен  по  приказу  хозяина  и  подходил  к  главному  ее  большому  этажа  в  два строению. Вблизи  самого  Тибра  и  задней  частью  завершающейся  на самом  скалистом  высоком  обрыве  реки.
  На  пороге  гостей  встречал  сам Лентул  Вар  и  его  еще  один  подручный  надсмотрщик  за  рабами  и  слугами  Касиус  Лакриций. Палач  виллы  по совместительству  и  убийца  слуг  и  рабов  на  этой  вилле  по  распоряжению  своего  хозяина  Лентула  Плабия  Вара. У  Касиуса  была  в правой  руке  плеть, и  одет  был  он  почти  как  гладиатор. Может  он, и  был из  таковых. И  теперь  верно  и  преданно  работал  на  Лентула  Вара.
  Лентул  Плабий  Вар  был  в  пурпурной  мантии  похожей  на  мантию императора  и  белой  с  золотом  расшитой  золотой  нитью  длинной  тоге. Полностью  скрываюшей  его  до  самых  каменных  ступеней  ноги  в золотых  сандалиях. С  короткими  рукавами  и  в  золотых  браслетах  и перстнях  на  руках.
- Приветствую  тебя  в  твоем  доме, сенатор  Рима  Лентул  Плабий  Вар - первым  почему-то произнес  Хароний  Магма, подходя  к  высокому  с  длинными  большими  и высокими  колонами  портику. Он  подошел  к  краю  ступеней  и приподнялся  по  ним, подходя  к  самому  Лентулу Плабию  Вару.
  Тот  молчал  и  смотрел  на  Харония  Магму  с  ожиданием  чего-то, и  не очень  дружелюбно – Я  по  делу  к  тебе, Лентул  Плабий  Вар.
- По  какому  делу? – холодно  и  жестко  ответил  хозяин  этого  загородного богатого  сенаторского  дома - На  счет, как  я, понимаю, покупки  снова рабов.
- Да, именно  поэтому  важному  для  меня  делу - произнес  Хароний  Магма – Иначе  бы  нестал  просто  попусту  беспокоить  важную  римскую  персону. Я  именно  по  поводу  покупки  твоих  рабов.
- Как  всегда  за  одним  и  тем  же – произнес  Лентул  Вар - Нет, чтобы просто  заехать  в  гости  ко  мне  и  поболтать  о  том, о  сем.
  Хароний  насторожился. Это  было  внове.
  Раньше  Лентул  себя  так  не  вел. Он  и  близко  не  общался  с  Харонием, даже  если  приходилось  где-либо  случайно  встречаться  в  Риме. На  самих улицах. Так  мимоходом. Кто  такой  для  него  Хароний  Диспиций  Магма. Просто  ланиста. Как  и  для  всех  знатных  людей  Рима. Содержатель  школы  гладиаторов. Как  сутенер  торгующий  жизнями  своих  рабов гладиаторов  на  арене  Рима. Профессия  далеко  не  почетная  и  презираемая даже  порой  плебсом  Рима. А  сенатор  и  консул  Лентул  Плабий  Вар  был крайне  высокомерный  и  заносчивый  из  всех  сенаторв  Рима  при  Тиберии.
И  кроме  того  крайне  жестокий, и  садистичный  в  своих  намерениях  и взглядах. И  особенно  по  отношению  рабов  и людей  с  более  низким положением  в  обществе. И  еще  невероятно  мстительный, и  не прощающий  ничего. И  тем  более  проигрышей. И  таким  людям  как Хароний  Магма. К  тому  же  еще  при  всех  и  при  императоре  Рима  Цезаре  Тиберии.
  Гладиаторские  игры  это  была  слабость  как, наверное, впрочем, и  многих сенаторов  в  Риме. Но  Лентул  в  этом  был  особенный. Он  фанатичен  был в  этом  и  готов  был  делать  даже  ставки  на  сами  игры  и  гладиаторов. И  выставлять  своих  личных  рабов  преступников  против  кого-нибудь. Как было  недавно  на  тех  играх  против  лучшего  Ритария  Харония  Магмы. И проиграл. Спасибо  за  это  самому  Ритарию  школы  Олимпия  Ганику. И спасибо  его  учителю  Ардаду. Спасибо  что  Хароний  получл  хороший  за тот  кровавый  жуткий  бой  хорошую  денежную  награду. И  даже  от Тиберия. Вообще  поведение  Лентула  Плабия  Вара  резко  менялось  на смотровых  трибунах  гладиаторского  амфитеатра  во  время  боя гладиаторов. Он  становился  куда  более  общительным  и  разговорчивым. Там  то, он  и  проигрался  Харонию  чисто  по  знакомству. В  запале  азарта.
И  азарт  подвел. И  вот  теперь  что-то, видимо  задумал. Он  по  всем правилам  своего  характера  должен  был  не  пустить  в  свой  дом  Харония Магму. Даже  на  порог  ворот  виллы, но  было  не  так. Что-то  не  так.  
  Лентул  уже  сделал  неприятность  Харонию  там, на  арене  амфитеатра. На спор  игру. Вытащив  его  даже  на  трибуну  сенаторов. Туда  куда  Харония бы  не  пустили. Трудно  сказать, как  отреагировали  на  это  сами  остальные сенаторы, но  Хароний  был  там  и  делал  ставки  вместе, прямо  на  глазах импертора  Тиберия. Втянув, даже  Цезаря  в  свою  азартную  с  Тиберием  и Лентулом  на  своего  Ритария  игру. А  Лентул  на  своих, посланных  на забой  преступников. Тиберий  вообще  оказался  разводящим. И  поставил  на людей  Вара, но  был  не  в  обиде  в  отличие  от  Лентула. И  Лентул  Вар тогда  проиграл. И  не  смог  отмазаться  от  своего  проигрыша  прилюдно.
Вот  и  проиграл  кучу  денег  Харонию, как  и  Тиберий.
  Но  Тиберий  поступил  более  честно  и  без  обид. А  вот  Лентул, что-то удумал. Вот  и  стал  вести  себя  как-то  хитро  теперь  и  более  лояльно  по отношению  к  Харонию  Магме. Раньше  его  приходилось  долго  упрашивать  в  аудиенции, а  тут  стоял  прямо  на  крыльце  своего  дома. И  встречал  Харония  как  лучшего  друга. Хотя  поначалу  был  груб  и  жесток, но  вот  смягчился.
 - Прошу  ко  мне  в  дом, раз  говоришь  по  важному  делу – произнес  он  Харонию  Магме - Хотя  дело  ко  мне  у  тебя  Хароний  всегда  одно. Рабы.
- Да, Лентул - произнес, мягко, стараясь  не  нервировать  хозяина  дома, Хароний  Диспиций  Магма – Мне  необходимы  рабы. Несколько  рабов  для моей  школы. Я  знаю  у  тебя  их  предостаточно  на  каменоломнях. Ты  мне уже  продавал  рабов. Вот  я  и  решил  заехать  по  старой  памяти  и  купить нескольких  на  выбор.
- Отличная  идея – произнес  Лентл  Плабий  Вар – Хароний, я, пожалуй, разрешу  прикупить  у  меня  несколько  рабов  с  каменоломней, но…  
  Он  замолчал, идя  рядом  с  Хароинем  и  его  рабынями  и  служанками.
  Он обратил  внимание  на  Сивиллу  и  Марцеллу. Причем  внимательно осмотрев  с  ног  до  головы  их  обеих. И  их  закутанные  в  длинные  простые  белые  туники  с  легкими  накидками  на  головах  фигуры  молодых женщин  рабынь. Он  посмотрел  на  Хароиня  Магму  и  спросил - Они  так  и будут  за  нами  следом  ходить?
- Что  ты, Лентул - заискивающе  перед  ним, чтобы  чем-то  не  испортить настроение  Сенатора  произнес  Хароний  Магма – Можно  их  куда-нибудь на  время  сопроводить? Хотя  бы  на  половину  рабов?
- А  зачем  ты  их  взял  с  собой? - произнес  Лентул  Вар – Не  с  кем  оставить  на  своей  вилле. Или  работы  у  них  никакой  нет?
  Он  повернул  голову  идущиему  рядом  с  ними  арминию  Репте  и произнес  -  Арминий  проводи  женщин  на  половину  женщин. И  пусть  там подождут – Лентул  Вар  дал  распоряжение  своему  подручному – У  нас  с Харонием  Магмой  будет  свой  разговор  без  лишних  ушей.
  Арминий  качнул  головой  и, взяв  за  руки  Сивиллу  и  Марцеллу, повел туда, где  место  рабыням, рабам  и  прочим  многочисленным  слугам Лентула  Плабия  Вара. А  Вар  повел  Харония  Магму  в  свой  огромный дом. И, поднявшись  с  ним  на  второй  этаж, тоже  в  кабинет, как  и  у Харония, только  куда  больше  и  красивее  по  убранству. Уставленный  бюстами  предков  и  поставил  его  против  своего  хозяйского  сенатора кабинетного  стола. А  сам  встал  как  хозяин  за  него  и  уставился  на Харония  Магму.
- Ну, так  поговорим, Хароний - произнес  он, глядя  с  ухмылкой  на  ланисту Олимпии.
  Он  уставился  своими  широко  открытыми  холодными, как  лед  синими глазами  на  Харония  Магму – Поговорим  о  торговле  и  рабах.
  Вдруг  послышались  тяжелые  и  быстрые  шаги, и  вошел  сын  Вара старшего  младший  Вар. Луций. Очень  похожий, на  своего  стареющего отца. Молодой, лет, наверное, двадцати  девяти, точно  Хароний  Магма возраст  этого  молодого  такого  же  жестокого  и  хладнокровного  подстать своему  отцу  ублюдка  не  помнил. Но  старше  своей  сестры  Луциллы. Это точно. Может  на  год. Может  на  два.
  Младший  Вар  был  одет  в  одежды  воина. И  красный  воинский  длинный всадника  плащ  с  золотой  оторочкой.
  Его  Хароний  Магма  мало  в  доме  Варов  видел  и  крайне  редко. В  отличие  от  дочери  Луциллы. Возможно, тот мало  находился  в  доме  отца  и  жил  где-то  уже  отдельно. Потому  Хароний  Диспиций  Магма  его  практически  толком  и  не  знал.
  Он  ехал  тоже  на  восток  со  вторым  легионом  под  командованием трибуна  и  легата  Мариуса  Корнелия  Плавта. Отправленный  к  генералу первым  легионом  Феррата  Гаю  Семпронию  Блезу. И  уже  сегодня  должен был  отправляться, чтобы  догнать  уходящие  на  восток  римские  войска.
- А, сын, заходи – произнес  старший  Вар  сыну – Ты  знаком  с  Харонием Магмой. Ланистой, которому, я  проиграл  прошлые  игры  вместе  с Тиберием. Он  пришел  снова  за  рабами.
  Старший  Вар, вдруг  расхохотался, а  младший  Вар  пристально уставившись  на  Харония  Магму, обошел  его  близко  и  вокруг. Рассматривая  Харония  с  ног  до  головы. И  особенно  в  лицо.
- Нет, отец, не  знаком - произнес  Луций – Но  личность  колоритная –
  Он  тоже  засмеялся  нагло  и  в  лицо Харонию  Диспицию  Магме  и  добавил - Торговаться  пришел, значит. С  нами  торговаться.
- А  почему  бы, ни  нет – произнес  Лентул  Плабий  Вар – Раньше  я  ему продавал  своих  рабов  с  каменоломней. Может, и  сейчас  продам. А  может, еще  подумаю.
  Хароний  сделался  злым, и  это  было  видно. Он  был  оскорблен  самим Варом  и  его  сыном  и  взбешен.
  Харония  маленькие  глаза  вспыхнули  огнем  гнева  и  беспомощности. Он захотел  грубо  попрощаться  и  тут  же  уйти. И  Вар  старший  видел  его взбешенность  и  оскорбление. Вар  так  мстил. Нагло  и  дерзко, зная, что  в доме  он  защищен. И  может  позволить  себе  все, что  угодно. Он  защищен был  и  своим  неприкосновенным  положением  сенатора. И  прекрасно  знал, что  никто  ему  ничего  без  дозволения  императора  Рима  не  сделает.
  Младший  Вар  отошел  к  отцу  и  встал, молча, и  уставился  на  Харония  с расстояния. Он  держал  руку  на  рукояти  меча  гладия  на  своем  кожаном широком  поясе, скрещенном  военном  ремне  Белтеусе  с  золочеными бляшками  на  котором  висел  еще  в  довесок  кинжал.
- Пришел, говоришь  торговаться - произнес  Луций  Вар – С  нами торговаться  этот… - он  не  договорил. Отец  продолжил  за  него.
- Да, и  я  продам  ему  рабов. Если  ему  они  так  необходимы. По  своей цене, конечно – произнес  он – А  ты  уже  собрался  в  долгую  дорогу, сын?
- Да, отец – произнес  Луций.  
  Он   не  спускал  взгляда  своих, как  и  у  отца синих  наглых  глаз  с  Харония  Магмы, стоящего  перед  ними  в  кабинете Вара  старшего.
- Пора  уже. Меня  ждут. Я  пошел – произнес  младший  Вар.
- Подожди, сын – старший  Вар  произнес.
  Он   повернулся  к  сыну  и  обнял  его, как  отец. И   тот  его  тоже  и, младший  Вар  быстро  и  не  оборачиваясь, дерзко  ударив  плечем  Харония Магму, прошел  мимо  на  выход  из  кабинета  Лентула  Вара.
- Я, наверное, помешал  долгому  расставанию – вырвалось  зло  с  дрожащих от  гнева  и  обиды  губ  ланисты  Харония  Магмы - Может, в  следующий  раз  приеду  за  рабами.
  Он  уже  пожалел, что  сюда  приехал.
- Нет, отчего  же – произнес  холодно, не  замечая, будто  выпада  в  свою сторону  Лентул  Плабий  Вар - Ты  как  раз  во  время. И я  с  тобой поторгуюсь. Точнее  поменяюсь.
- Обмен? - удивленно  произнес  Хароний - Какой, еще  обмен? Я  приехал лишь  купить  рабов  в  школу.
  Он  был  возмущен  еще  больше, чем  своим  оскорблением.
- Да, обмен - произнес  и  повторил  громко  и  внятно  сенатор  Лентул Плабий  Вар – Обмен  на  твоего  лучшего  Ритария  Олимпии. Могу предложить  один  к  десяти  или  к  пятнадцати. Ты  ведь  столько  потерял прошлый  раз  на  песке  Римской  арены.
- Что? – удивленно  снова  произнес  Хароний  Магма - Я  не  продаю  вот  так своих  рабов. Я  их  выращиваю  для  боя  на  арене  Рима.
- А  я  вот  продаю, и  тебе  советую, Хароний – уже  с  угрозой  произнес Лентул  Вар – Или  больше  не  приезжай  ко  мне  в  дом. Подумай  Хароний и  убирайся. Когда  согласишся  поговорим  о  цене.
   Он  смотрел  пристально  и  злобно  на  Харония  Магму  и  добавил - И  о рабах.
  Хароний  уже  во  второй   раз пожалел  о  своем  к  нему  приезде.
  Вообще стоило  ожидать  подобного  приема  со  стороны  Варов. Вар  не кому  не  прощал  своих  собственных  ошибок  и  ничего  вообще. И рассчитывать  на  добрый  прием  теперь  уже  не  стоило.
  Хароний  Магма  дважды  пожалел, что  сюда  приехал. Ему  стало  вдруг  обидно  и  горько. Горько  за  все. Даже  за  свои  поступки. Он  вдруг вспомнил, что  Мисму  Магония  отправил  насмерть. Проплатив  его убийство. И  Харония  вдруг  пробила  совесть. Никогда  такого  небыло, но вот  почему-то  после  такого  разговора  с  Лентулом  Плабием  Варом  у Харония  Магмы  пробудилась  совесть. Он  и  сам  не  мог  это  для  себя объяснить.
  Он  терял  столько  гладиаторов  на  арене  Римского  амфитеатра, и  не испытывал  ничего  вообще  такого, а  тут  Мисма  врезался  ему  в  голову. И этот  Лентул  Вар  со  своим  обидным  для  Харония  предложением  как-то пробудил  в  нем  совесть. На  маленьких  и  хитрых  глазах  Харония  Магмы проступили  слезы. Может, пообщавшись  с  самым  подлым  и  мерзким человеком, какого  Хароний  Магма  только, встречал  в  жизни. И  знал  в пределах  Рима, повернул  Харония  самого  к  себе  лицом. И  тот  увидел, что и  сам  не  лучше. Что  способен, подло  убить  человека  и  заплатить  за  его смерть. Но  было  уже  поздно  что-либо  делать. Ничего  уже  не  изменить. И  в  этом  поучаствовал  еще  и  Ардад.
  Он  подтолкнул  Харония  Магму  на  этот  поступок, предложив  избавиться от  Мисмы  Магония, как  от  опасного  человека  в  его  школе  гладиаторов. Во  избежание  всяких  стычек  и  прочих  опасных  с  ним  случаев. Хароний Магма  резко  повернулся  с  горьким  комком  в  горле  и  вышел  из  кабинета  Лентула  Вара. А  тот, молча, ехидно, скривив  подлую  улыбку, лишь  проводил  его  пристальным  злобным  и  злорадным  взглядом  вослед. Довольный, что  сделал  Харонию  больно.
 
                                             ***
  Луцилла  Вар  узнала  от  Сесилии, служанки  гречанки, одной  из  двух приближенных  к  ней  о  приезде  Хароиня  Магмы  в  их  дом. Когда  та прибежала  к  ней  и  поведала  о  его  приезде  и  предстоящем  разговоре  о рабах  с  каменоломень  с  ее  отцом  Лентулом  Варом.
  Луцилла  как  раз, занималась  утренним  туалетом  у  себя  в  своей  комнате на  втором  этаже  отцовской  виллы. Она  сидела  у  раскрытого  золотом отделанного  в  цветном  витраже  окна  и  смотрела  на  рабов, работающих  в постройках  и  территории  отцовской  загородной  виллы  Варов. Рабы чистили  конюшни  и  скотный  двор  самой  огромной  стоящей  у  высокого скалистого  берега  Тибра  виллы  и  убирали  купальни  и  фонтаны. Там  же был  сейчас  управляющий  виллой  и  подчиненный  старшему  Вару  ее  отцу, Арминий  Репта  и  надсмоторщик  и  палач  рабов  Касиус  Лакриций.
Они  наказывали  какого-то  старика  из  числа  многочисленных  рабов загородной  сенатроской  усадьбы. Видимо  за  какую-то  провинность. Тот стоял  уже  на  коленях, прямо  на  земле, перед  начальниками  рабов, и  те видимо, решали  его  судьбу  и  что  с  ним  делать. По  всему  двору  лая бегали  дворовые  в  ошейниках  собаки. И  кружили  над  виллой  вороны.
Каркая  громко  и  пугая  карканьем  воробьев  снующих  в  клумбах  красивых  цветов  у  фонтанов  в  красивых  коллонадах  и  статуях  Античных Богов  и  Богинь.
- Как  жаль, что  не  слышно, о  чем  разговор - произнесла, заискивающе  как рабыня  Луцилле  Вар  служанка  гречанка  Силеста, заплетающая  волосы  своей госпоже. И, делая  ей  прическу, когда  вбежала  Сесилия.
- К  нам  в  гости  пожаловал  Хароний  Магма  и  две  его  служанки – та  проговорила  и  привлекла  внимание  тот  час  Луциллы  Вар.
  Луцилла  Вар  резко  обернулась  и  встала.
 - Давай  Силеста  быстрее – сказала  грубо  и  жестко  Луцилла  и  спросила  у  Сесилии – Кто  еще  с  ним? Почему  раньше  никто  не  сказал  о, их  приезде!
  Сесилия  напугано  отшатнулась  к  стене  комнаты  у  дверей  входа.
 - Быстрее  Силеста! Кто  с  ним  еще? – Луцилла  Вар  спросила  снова  у служанки  рабыни.
- Какая-то  по  имени  Марцелла  и  Сивилла – ответила  Сесилия.
- Сивилла? – переспросила  у  нее  Луцилла  Вар.
- Да – произнесла  гречанка, как  и  ее  подруга, рабыня  Силеста  Сесилия – Так  их  звали  по  рождению.
- Вот  как? - довольная, такой  возможностью  пообщаться  с  кем  сейчас  ей, было, нужно  произнесла  Луцилла – Очень  кстати  и  как  раз  вовремя. Они еще  там?
- Да, госпожа – произнесла  Сесилия.
- Отлично! – уже  с  живым  нетерпением  произнесла  Луцилла.
  Она  еще  тогда  должна  была  с  той  Сивиллой  пообщаться  с  глазу  на глаз. Да  не  вышло  из-за  Харония  Магмы, который  был  всегда  рядом, как  и  его  слуги  и  служанки.
  Но, вот  теперь  то, что  надо. Тот  самый  нужный  выпал  случай. Сивилла ее  бывшая  личная  служанка  и  рабыня, и  помощница  в  ее  тайных  в прошлом  делах  и  грехах. Выжившая  в  каменоломнях  отца, каким-то  чудом. И  теперь  у  Харония  Магмы, и  она  ее  узнала. Вероятно  и  она Луциллу  тоже.
- Где  они  сейчас? - спросила  у  Сесилии  Луцилла. Сама, поправляя  золотые браслеты  на  руках, бриллиантовые  кольца  и  перстни  на  тонких  пальцах.
- На  половине  слуг  и  рабов, госпожа – ответила  служанка  рабыня  Луцилле  Вар.
- Они  там  одни  без  Харония  Магмы? - снова  спросила  Луцилла  Вар.
- Да, госпожа – ответила  Сесилия.
- Приведи  их  немедленно  сюда. И  тихо  и  незаметно - приказала  уже довольная  Луцилла  Сесилии.
 - Ну, все  готово? – уже  с  нервозностью  произнесла, обращаясь  к  другой служанке  Силесте, произнесла  Луцилла  Вар.
- Да, все, госпожа - произнесла  та, поправляя  Луцилле  головную  поверх  ее прически  и  волос  длинную  пурпурную  расшитую  золотой  нитью  накидку. И  поправляя, мелкие  складки  длинной  красивой, на  ее, худощавой  фигруре  богато  расшитой  тоже  золотом  почти  царственной  пале  знатной  матроны  Рима. Пряча  по  нее  выступающую  местами  из-под складок  нательную  институ. А  Сесилия  скрылась  за  дверным  проемом, и было  слышно, как  она  застучала  своими  рабыни  сандалиями  по каменному  полу  второго  этажа  дома, практически  бегом  выполняя  задание  своей  молодой, но  жестокой  к  своим  рабам  и  слугам, как  и  ее отец  хозяйки. Стараясь  как  можно  быстрее  и  в  точности  выполнить  ее приказ.
 
                                              ***
  Сивилла  была  приглашена  в  главную  часть  виллы  Лентула  Вара. Вместе  с  Марцеллой. Их  привела  окольным  путем  от  глаз  старшего  Вара Сесилия, служанка, приближенная  к  Луцилле  Вар. Незаметно  пока, отец Луциллы  разговаривал  с  Хароинем  Магмой, Сесилия  проскочила  с Сивиллой  и  Марцеллой  в  женскую  половину  дома  Варов. Мимо выскочившего  брата  Луциллы. И  тот  не  обратил  даже  на  них  внимание.
Так  как  рабов  и  слуг  в  доме  было  более  чем  предостаточно, то  он  даже не  посмотрел  в  их  сторону, а  просто  прошагал  широким  шагом  до конюшен. И  сев  на  лошадь, провожаемый  лаем  дворовых  собак, ускакал со  своим  оруженосцем  и  еще  двумя  воинами  дома  Варов  в  сторону Апиевой  дороги.
  Сивилла  и  Марцелла  вошли  в  комнату  Луциллы  Вар.
  Сивилла остановилась, осматриваясь  по  сторонам, как  и  сама  Марцелла. Обоим  здесь  все  было  до  боли  знакомо. И  та  и  другая  были  когда-то  в этом  доме. Доме, своего  прошлого  рабства. Практически  не  изменившимся с  того  периода, когда  они  были  здесь. И  когда  каждая  этот  дом покинула.
  Сивилла  попала  в  каменоломни, прямо  отсюда, а  Марцелла  была  продана  Лентулом  Плабием  Варом  Харонию  Диспицию  Магме  с  несколькими  рабами, прямо  со  двора  за  деньги. Сивилла  смотрела  на Луциллу, стоящую  к  ней  спиной  у  золоченого  в  цветном  витраже  окна виллы  и  выходящего  во  двор  обширной  территории, где  суетились  рабы таская  различные  грузы  и  подметая  двор.
- Подойди  ко  мне – произнесла  Луцилла  Вар - Подойди  и  расскажи  как тебе  в  доме  Харония  Магмы? Как  там  теперь  без  твоей  хозяйки? Хароний  заботится  о  тебе, как  заботилась когда-то  я?
  Сивилла, показав  Марцелле  стоять  на  месте, подошла  сама  ближе  к Луцилле  Вар, и  встала  за  ее  спиной  и  чуть  в  стороне.
- Да, заботится - произнесла  Сивилла – Но  мне  многого  не  хватает - произнесла  она - Многого  из  наших  в  прошлом  отношений.
- Вот  как - произнесла  Луцилла - Значит, ты  не  все  забыла  из  нашего молодого  прошлого.
- Нет, госпожа – произнесла  как  своей  хозяйке  в  прошлом  Сивилла.
- А  Марцелла, хоть  что-нибудь  помнит  из  прошлого – спросила  Луцилла Вар.
- Не  знаю, госпожа – ответила  Сивилла – Она  была  позже  меня.
- Я  ее  практически  не  помню - ответила  Луцилла  Вар - В  доме  было много  прислуги  и  сейчас  хватает, так  что  я, ее  не  помню. Ей  можно доверять?
- Она  никому  ничего  не  расскажет, госпожа – ответила  Сивилла, строго оборачиваясь  и  глядя  на  Марцеллу - Она  будет  молчать  как  рыба.
- Очень  хорошо – произнесла  Луцилла Вар  и  обернулась  от  окна, стоя  в солнечном  освещении. И  светясь  ореолом  красного  цвета  от  солнца. В золоте  дорогих  украшений. Ореолом  вполне  подходящим  ее  дьявольской коварной  и  деспотичной  натуре. От  этого  она  была  и  выглядела  боле жутко, хоть  и  была  женщина.
   Солнечный  этот  ореол, подчеркивал  красным  кровавым  свечением  ее весьма  привлекательную  и  обманчивую  красоту  женской  жестокой  до крайности  натуру. И  испорченного  донельзя  характера.
  Марцелле  от  этого  ее  теперешнего  вида  стало  даже  страшно. Хоть  она и  стояла  на  расстоянии  от  того  освещенного  солнцем  окна. И  Луциллы Вар, стоящей  перед  ней, лицом  к  лицу  с  Сивиллой. Практически  у  двери входа  в  эту  женскую  комнату  виллы.
  Было  жутко  от  вида  той  Луциллы. Ее  даже  тонкой  и  гибкой  в  поясе  девичьей  фигуры, ибо  Марцелла  тоже  помнила  все, что  связано  было  в этом  доме  Варов  тогда, когда  она  была  здесь  в  рабстве. Как  Луцилла не  хуже  своего  отца  и  брата, издевалась  над  своими  слугами  и  рабами. Но Марцелла  не  знала  насколько  близко  Сивилла  ее  теперешняя  хозяйка была  связана  со  своей  богатой  и  жестокой  до  беспредела  хозяйкой.
  Сивилла  была  раньше  до  Марцеллы  и  Марцелла  ее  здесь  не  застала. Сивилла  была  сослана  в  то  время  на  каменоломни. И  что  интересно Лентул  ее  не  узнал, как  и  Марцеллу. Видимо  потому, что  рабов  у  Варов было, очень  много, и  они  постоянно  прибывали  и  менялись  часто. Вот поэтому  Лентул  Плабий  Вар  не  запомнил  ни  Сивиллу, ни  Марцеллу, либо  забыл  их.
  Прошло  уже  достаточное  время  и  такое  тоже  могло  случиться. Только Луцилла  помнила  свою  служанку, с  которой  занималась  здесь  дома. И  на выезде  в  Риме  развратом  с  молодыми  знатными  римлянами  из  почтенных  семейств  Рима. И  не  гнушались  даже  рабами. Если  желали себя  подобным  образом  развлечь.
  Рабов  после  этого  убивали  и  бросали  в Тибр, как  просто  мусор. Но  и благодаря  стараниям  такого  рода  Луциллы  Вар  и  ее  подручной  рабыни Сивиллы  некоторые  из  знатных  родов, просто  бесследно  исчезли  после тайных  оргий  в  городе. И  Лентулу  Плабию  Вару, пришлось  непросто, скрыть  грехи  своей  кровожадной  и  испорченной  развратной  дочери. И  он постоянно  теперь  боялся  раскрытия  всех  убийств, что  висели  на  нем  и его  подручных  слугах  Арминии  Репте  и  Касиусе  Лакриции.
  Сивилла  смотрела  на  свою  бывшую  госпожу  со  знаком  прошлого почтения.
- Ты  мне  нужна  сейчас, Сивилла – произнесла  негромко  Луцилла  Вар – Очень  нужна  и  твоя  помощ  мне  бы  пригодилась. Разумеется  за  достойное  вознаграждение.
- Я  готова  выслушать  тебя, моя  госпожа – произнесла  Сивилла, как  рабыня своей  хозяйке - Надеюсь, просьба  ваша  мною  будет  выполнима.
- Вполне – произнесла  Луцилла  Вар - И  ты  получишь  то, что  захочешь. На свой  выбор. Я  смогу  думаю  выполнить  тоже  твою  просьбу.
  Луцилла  подошла  сама  ближе  к  Сивилле. Глядя  через  ее  плечо  на Марцеллу, что  стояла  на  некотором  отдалении, у  входной  двери. В  саму комнату  Луциллы  Вар.
- Вот  и  договорились, рабыня  моя  Сивилла – прошептала  почти  Сивилле на  ухо  Луцилла  Вар - Я  знаю, ты  своего  не  упустишь, и  я  тебя  знаю. И  знала  тогда, когда  ты  была  моей  рабыней. Знаешь, ты  мне  больше  всех нравилась, Сивилла. И  если  бы  не  то  событие, за  которым  нас  застал  мой отец, то  ты  бы  и  сейчас  была  моей  рабыней.
  Синие  глаза  Луциллы  сверкнули, и  на  губах  проскользнула  дикая хищная  улыбка  мигеры – Но  я  не  про  это.
- Я  поняла, госпожа - произнесла  Сивилла.
- Ты  всегда  была  сообразительной. И  сейчас  вижу, не  утратила  своей способности - словно  издеваясь  над  ней, произнесла  Луцилла  Сивилле.  
  Она  приблизилась  лицом  почти  вплотную  к  Сивилле.
- Ты  знаешь, чего  я  хочу - проговорила  она  ей – Ты  все  видела  и  поняла  с  одного  взгляда. Ты  такая  же  распущенная, как  и  я, Сивилла, только чуточку  подобрее, меня. И  не  бьешь  своих  служанок, хоть  и  сама являешься  служанкой.
  Луцилла  прижалась  девичьей  молодой  двадцатипятилетней  девицы грудью  к  пышной  груди  уже  тридцатилетней  Сивиллы. И  соприкоснулась своим  лицом  с  лицом  своей  бывшей  служанки, прижавшись  к  ней  щекой. И  глядя  пристально  и  холодно  на  стоящую  невдалеке  Марцеллу, приглядываясь  к  молодой  и  нежелательной  при  их  разговоре рабыне.
- Хароний  не  сговорчив, и  потеряет  не  только  деньги, но  куда  больше. А я, так  или  иначе, получу  его - сказала  она, прижавшись  вплотную  к  ней – И  ты  знаешь, я  о  ком, Сивилла.
  Сивилла  поняла, что  ей  теперь  самой  нужно. Нужно  было  то, что  она всегда  хотела.
- Я  знаю - произнесла  Сивилла  тихо  ей – Он  мой  Луцилла. И  я  продам  его  тебе, но  задорого.
- Вот  как?! - удивленная, такой  непотдельной  наглостью  произнесла Луцилла  Вар - Он  даже  лично  твой?! А  как  же  Хароний  Магма?! Ах, да! Понимаю - она, произнесла  и  улыбаясь  пристально  смотря  на  Сивиллу - Вот  как  значит. Значит, моя  бывшая  рабыня  Сивилла  меня  свою  хозяйку опередила.
- Простите, хозяйка - произнесла, извиняясь, унизительно  Сивилла - Но  так вышло. Я  же  не  знала,что  Ганик  вам  нравиться.
- Не  оправдываяся, Сивилла - произнесла  тихо  и  спокойно  Луцилла  Вар – Сейчас  неважно  это, а  важно  другое. Теперь  он  будет  момим, и  я  его получу. Даже  если  отец  встанет  против  меня  и  его. Но  я  его  все  равно получу. И  не  отдам  живым  никому, даже  если  кого-нибудь  придется подвинуть  или  убить  всех, кто будет  мне  мешать  заполучить  желаемое.
  Видно  было, как  Луцилла  дико  и кровожадно  возбудилась. Потом, успокоившись, произнесла - Ну  вот  и  прекрасно, моя  бывшая  рабыня Сивилла. Значит  договорились. И  что  ты  хочешь  взамен  за  Ганика? –Она  тут  же  спросила  у  Сивиллы.
  В  тот   момент   как  до  ушей  Марцеллы  донеслось  имя  Ганик, она прислушалась  более внимательно, хотя  сделала  вид, что  не  слышит  их разговора. Она  постаралась  расслышать  больше, но  Сивилла  с  Луциллой тихо  говорили, и  она  мало  чего  разбирала  на  большом  расстоянии  от них, стоя  почти  в  дверях  комнаты  Луциллы  Вар.
   Она  услышала  имя  Ганик  и  слово - Он будет мой - слово, что произнесла Луцилла  Вар  и  еще – Даже  если  придется  пойти  на  крайние  меры  и прибегнуть  к  помощи  и  всей  власти  моего  отца.
  Луцилла  громко  это  произнесла, возмущенная  наглостью  своей  бывшей  личной  опередившей  ее  служанки.
- Так  что  ты  хочешь  за  свою  мне  услугу  взамен - произнесла  Луцилла Вар.
- Я  бы  хотела  тогда  получить  свободу - ответила  Луцилле  Сивилла -  Свободу  за  оказанную  госпоже  моей  услугу. Это  все, что  мне  надо. И  это я  знаю, моей  госпоже  по  силам.
- По  силам, Сивилла - ответила  Луцилла  Вар – По  силам. И  если  сделаешь, так  как  я  скажу, то  получишь  свободу. И  даже  деньги  за  него  и  за  нее -  
  Луцилла  Вар  поразирась  такой  хитро  расчетливости  своей  бывшей служанки. Она  даже  и  не  знала, зная  вроде  бы  ее, что  та  такая  тоже хитрая  и  расчетливая, как  и  она.
  Сивилла, стараясь  негромко, но  разборчиво  и  понятно  довести  свои  вслух  желания  до  великосветской  гостьи.
 - При  удобном  случае. Ради свободы, я  пойду  на  все – Сивилла  произнесла  Луцилле.
  Она  поняла, что  Луцилла  закусилась  на  Ганика. Она  влюбилась  в  него до  дури, как  и  Сивилла. И  он  нужен  был  ей. И  теперь  не  отступит  перед упертым  Харонием  Магмой. И  ее  положение, и  власть  ее  отца  Лентула  Плабия  Вара  в  Риме  еще  сыграют  свою  в  скором  времени  роль. Нужно было  только  подождать.
  Сивилла, всячески  стараясь  не  показать  свою  привязанность  к  своей хозяйке  в  прошлом. Она  не  лезла  на  глаза  Харония  Магмы, когда Луцилла  Вар  была  на  его  вилле  в  гостях. И  не  подавала  вида  о  том, что когда-то  их  что-то  тесно  связывало  и  связывает  теперь  снова. Еще  там  на  вилле  Харония  Диспиция  Магмы. В  стороне  ото  всех. Когда  ее бывшая  хозяйка  и  госпожа  узнала  ее. Они  вдвоем  сумели  пообщаться  до появления  Харония.
  Сивилле  теперь  не  нужен  был  Ганик. Ей  нужней  была  свобода. И  Луцилла  ей  обещала  это. Она  давно  уже  променяла  любовь  Ганика  на ожидаемую  ей  с  нетерпением  свободу. И  лишь  ждала  удобного  момента, чтобы  предать  всех  здесь  и, улизнуть  за  пределы  Олимпии. И  Ганик  был для  нее  лишь  предметом  ее  освобождения  из  вечного  рабства.
  Она  пряталась  от  глаз  Луциллы  Вар. Еще  с  того  момента, когда Хароний  взял  ее  на  игры  и  был  приглашен  в  дом  Лентула  Вара  по коммерческим  целям. И  они  нигде  до  этого  момента  не  пересекались, пока  Сивилле  самой  не  захотелось  провернуть  свое. И  в  этот  момент,  когда  она  приехала  с  ним  для  покупки  рабов  на  рудниках  Вара. Это было  всего  один  и  теперь  уже  последний  раз, когда  Сивилла  ощутила  и  душой  и  телом  свою  свободу. И  в  доме  Лентула  Вара  она  и  сошлась  снова  на собственных  корыстных  интересах  со  своей  бывшей  хозяйкой  с  этой  Луциллой  Вар. Луциллой  падкой, как  и  все  богатые, и  знатные Римские  матроны  на  рабов  гладиаторов. Он  была  избалованной  бестией своим  жестоким  до  бескрайности  отцом, от  которого  она  сама  в  этой жестокости  не  отставала. Словно  соревнуясь  с  ним  и  со  своим  родным братом  Луцием  Плабием  Варом.
  Это  был  сговор  за  спиной  Харония Магмы. Сговор  двух  теперь  в  общих секретах  и  интересах  подружек. Двух  дьявольских  коварных  бестий. Тварей, каких  только  могла  народить  земля.
- Ну, девочки - Луцилла  довольная  тайным  преступным  договором  со старой  своей  рабыней  подружкой, вдруг  с  довольным  хищным  худощавым  своим  лицом  и  вдруг  подозрительно  улыбчивая, проговорила громко – Давайте  посидим  перед  прощанием, пока  мужчины  там  у  себя решают  не  менее  важные  проблемы.
  Она  протянула  руку  Марцелле. И  Сивилла, резко  обернувшись, кивком своей  черноволосой  в  завитушках  длинных  волос  головы  сверкнула глазами  Марцелле. И  приказала  подойти  ей  к  ним  обоим.
  Марцела  тот  час  подошла  быстро. И  Луцилла Вар, буквально  схватила  ее за  правую  девичью  руку  цепкой  хваткой  окольцованных  бриллиантовыми перстнями  девичьих  пальцев  левой  руки. И  подвела  к  себе  близко  и поставила  рядом  с  Сивиллой.
- Давайте  присядем  и  поговорим  о  нашем, о  девичьем – произнесла  она  обеим  рабыням  Харония  Магмы. И  подвела  обоих, бывших  рабынь  этого дома  к  стоящим  креслам  ложам, и  сама  их  усадила  на  них.
  Она  позвала  заменившую  теперь  Сивиллу  служанку  Сесилию  и  приказала  той  принести  фрукты  и вина. И  откинушись  на  своем  ложе  кресле  повела  беседу  с  двумя женщинами, так  для  вида, растягивая  время  о  том, о, сем. И  Сивилла, поддерживала  ее  беседу, и  Марцелле  тоже пришлось, поддакивая  своей  хозяйке  и  кивая  головой. Даже  смеясь  если это  было  необходимо  за  дружную  женскую  компанию. Но  в  сердце Марцеллы  гноилось  теперь  недоброе. И  она  понимала, что  что-то затевается  против  дома  Харония  Магмы. И  Сивилла  сама, что-то  удумала против  их  всех. И  надо  было  дома  тайно  всем  рассказать  про  этот сговор, и  в  первую  очередь  своему  любимому  Фероклу.
 
                                             ***
  Сильвия  сидела  дома  и  была  одна. Одна  в  новом  их  теперь  доме  в селении  Селенфия. Она  с  двумя  дочерьми  переехала, получив  за  Ганика деньги, и  обжилась  в  новом  уже  построенном  им  доме, бросив  тот  у дороги  и  реки, уже  сгнивший  и  порядком  полуразвалившийся  рыбацкий старенький  дом. Где  Сильвия  прожила  с  Митрием  Пулой  своим покойным  рыбаком  мужем  полжизни. И  нажила  двух  с  ним  дочерей Камиллу  и  Урсулу.
  Сильвия  была  одна. Одна  дома. Именно  сегодня  и  рано  утром, она сидела  у  окна  и просто  вдруг  задумалась  о  дальнейшей  своей  жизни. Ей не  о  чем  было  больше  думать.
  Камилла, похожая  на  мать  ее  старшая  дочь, двадцатипятилетняя  молодая уже  практически  взрослая  брюнетка  с  черными, как  и  у, ее  самой  глазами  уже  была  замужем. И  жила  своей  крестьянской  жизнью  ближе  к самому  Риму. В  селении  Лацерна. Также  вблизи  Апиевой  дороги. И Урсула  ее  русоволосая  синеглазая  в  отца  сестренка  погодка  и  родная дочка  Сильвии, тоже  была  там  сегодня, с  раннего  утра  помогая  Камилле в  домашней  работе, пока  муж  Камиллы  пастух  Леонтий  Маркус  пас деревенский  скот  на  пастбище  далеко  в  поле  от  Апиевой  дороги. Она должна  была  вернуться  под  вечер  с  крестьянской  семьей  их  соседей  из, близ  лежащих  домов. Которые  тоже  были  у  своих  родственников  в  той деревне  вблизи  Рима. И  обещали  привезти  Урсулу  под  вечер  на телеге домой.
  Но  речь  сейчас  не  об  Урсуле  или  Камиле, а  о  самой  Сильвии.
  Принеся  в  свой  новый  теперь  уже  хорошо  обжитый  дом  с  сельского колодца  студеной  свежей  воды, и  накормив  кур  и  коров, Сильвия  была пока  свободна. И  просто  сидела, ничего  не  делая, у  самого  домашнего окна, и  смотрела  на  Апиевую  дорогу.
  Ее  дом  был  рядом  с  ней. И  она  сейчас  думала  о  Ганике. И  о  его гладиаторской  школе.
  Ей  понравилость  тогда  там  и  понравился  тот  невысокого  роста коренастый  в  шерстяной  черной  короткой  тоге, подпоясанный  широким  из  грубой  кожи  поясом  с  медными  бляшками  уже  в  возрасте светловолосый  с  короткой  стрижкой  мужчина. Мужчина  из  гладиаторов ветеранов, который  водил  ее  Сильвию  по  обширной  загороженной высокими  решетками  территории  школы  Олимпии. Школы, где  был гладиатором  ее  приемный  сын  Ганик. Сильвия  сейчас  почему-то  думала  о  нем  тоже. Он, как-то, и  вдруг, вот  так  ворвался, и  запал, в  ее деревенской  крестьянки  женскую  любящую  душу. И  никак  не  покидал  ее. И  теперь  она  думала  то  о  Ганике, то  о  нем. По  очереди. Она  не запомнила  его  имя. И  сожалела  об  этом. Сожалела, что  свидание  с приемным  сыном  гладиатором  закончилось  быстро. И  они  с  трудом, но быстро  и  с  неохотой  и  слезами  расстались, как  и  расстались  с  тем показавшисмся  весьма  обходительным  и  привлекательным  ей  лет  сорока сердцу  женщины  мужчиной. Он  был  все  же  моложе  покойного  ее  мужа, где-то  таких  же, как  и  Сильвия  лет.
  Кто  он? Кто  он  там  был? Он  не  был  учителем  у  ее  приемного  сына Ганика. У  него  был  другой  учитель. Тот  высоченный  эфиоп  негр. Звали которого  Ардад. Сильвия  имя  его  запомнила, а  вот  того  своего  увлекшего ее  своей  обходительностью  экскурсовода  по  школе  Олимпия, Сильвия  не помнила  и  не  могла  вспомнить. Но  он  ей  понравился. Он  по  приказу своего  хозяина  по  имени  Хароний  Магма, который  был  теперь  и хозяином  ее  Ганика, которого  Сильвия  тоже  успела  там  увидеть, и  даже немного  пообщаться  перед  приходом  Ганика, водил  ее  по  территории  и все  показывал. И, похоже, был  к  ней  неравнодушен. Так, по  крайней  мере, ей  показалось  как  женщине.
   Сильвия   поставила  локтями  на  стол  руки  и  сложила  вместе  запястьями  у  своей  груди  и  под  своими  раскрытыми  ладошками  женским  подбородком  и  размечталась, глядя  на Апиевую  дорогу. Сильвия  вдруг  подумала  о  новом  замужестве. Ведь  скоро  вероятно  и  Урсула  выскочит замуж. У  девчонки  на  выдане  был  тоже  кавалер  из  этой  деревни. И  уже недалекое  замужество, то  и  Сильвия, чтобы  не  коротать  жизнь  в  одном одиночестве  решила  по-новой  выйти  замуж.
- «А  почему  бы, и  нет» - подумала  она - «Еще  не  такая  старая  и похорошевшая  после  отхлынувших  большинства  проблем, забот  и крестьянского  недостатка. Спасибо  моему  мальчику Ганику». 
  Сильвия только  сейчас  почувствовала  некоторое  облегчение  и  захотела  в  жизни хоть каких-то, хоть и  небольших, но  все  же, перемен. Она  к  тому  же уже  давно  не  встречала  ту  странную  бродяжку  женщину, которая  делала ей  постоянно  наставления  про  Ганика, и  стала  о  ней  тоже  забывать. Она хотела  начать  все  еще  раз  и  заново. Раз  жизнь  так  менялась. Вот  только как  было  звать  того  мужчину, которого  вероятно, она  могла  увидеть  еще раз. Когда  поедет  снова  в  Олимпию  к  своему  Ганику.
  Неожиданно  постучали  в  дверь. И  Сильвия  подскочила  на  стуле. Она осторожно  и  тихо  подошла  к  входной  в  ее  дом  двери.
- Кто  там? – спросила  не  очень  громко  она.
- Можно  войти  и  попросить  воды, мне  и  моему  коню - послышалось  за дверью. И  голос, произнесший  это, показался  Сильвии  характерно знакомым. Это  был  голос  того  мужчины. Того  из  той  школы  Харония Магмы, где  обучался  гладиаторскому  ремеслу  ее  Ганик.
  Сильвия  распахнула  сразу  дверь, узнав  его. Узнав  Мисму  Магония. Она широко  раскрыла  ее  перед  ним  и  уставилась  в  его  весьма  удивленные такой  вот  встречей  мужские  синие  глаза. С  Мисмой  Магонием  были  еще двое  воинов  в  блестящих  на  солнце  доспехах  и  шлемах  из  Римской армии  и  при  оружии.
  Сильвия  молчала, и  Мисма  тоже  молчал. Какое-то  непродолжительное время  этот  тихий  и  молчаливый  диалог  продолжался  между  ними двоими, и  они  поняли  друг  друга.
  Сильвия  бросилась  на  шею  Мисме  Магонию, а  он  обхватил сорокалетнюю  женщину  своими  сильными  гладиатора  ветерана  руками.
  Это  была  любовь. Любовь  с  первого  взгляда. И, наверное, еще  нечто большее. Что  вдруг  произошло  между  двумя  людьми, что  бывает  крайне редко  и  вот  так  сразу  и  неожиданно.
  Он  подхавтил  Сильвию  прямо  в  дверях  на  руки  и  внес  в  ее  дом. Двое воинов  ему  дружно  заоплодировали, хлопая  в  ладоши, и  вошли  следом.
  Сильвия  накормила, как  могла  двух  незнакомых  ей  гостей  и  уложила спать. А  с  Мисмой  вместе  провела  остаток  дня  и  всю  ночь, уединившись отдельно  в  отдельной  части  своего  дома. Соседи  тогда  же  заметили невысокого  коренастого  светловолосого  мужчину  у  дома  Сильвии. И  в удивлении  проходили, мимо  здороваясь  из  любопытства  с  новым временным  постояльцем  одинокой  сорокалетней  женщины. Некоторые завидовали  ей, особенно  женщины  ее  возраста. Некоторые  радовались  за Сильвию, что  наконец-то  такая  добрая  и  милая  женщина  нашла, наконец, хоть  кого-то  для  своей  вдовьей  одинокой  жизни. Мисме  все  эти любопытства  были  не  совсем  по  душе, но  он  мирился  с  этим, ради любви  к  Сильвии. Он  и  сам  стал  каким-то  другим  в  мгновение, увидев  в доме  Харония  Магмы  ее. И  его  душа  словно  оттаяла  от  кровожадного дикого  одиночества  Римского  публичного  палача  и  убийцы. От  черствого и  жестокого  сердца  беспощадного  ветерана  арены. Он  задумал  переменить  свою  жизнь  и  уйти  от  Харония  Магмы. И, наверное, Хароний будет  непротив, если  Мисма  попросит  его  отпустить, ведь  свобода  и  так у  него  уже  была. Просто  Мисме  Магонию, как  и  его  напарнику  по  арене Ардаду  некуда  было  пойти  и  ради  чего  жить. А  вот  теперь  все  менялось в  корне. Он  просто  влюбился  в  Сильвию  и  понял, что  эта  красивая черноволосая  брюнетка  женщина  любит  тоже  его. Вот  только  поручение Харония. Вот  только  выполнит  его  и  вернется  к  своей  Сильвии  уже свободным.
- Я  обещаю  вернуться, Сильвия - произнес  Мисма - Обещаю. Я  получу разрешение  у  Харония  Магмы, все  улажу, и  мы  будем  вместе. Вместе и навсегда. Она  прижалась  своей  черноволосой  с  сединой  женской  головой, прямо  лбом  к  его  голове. К  его  коротко  стриженным  русым  волосам синеглазого  любимого  своего  уже  мужчины.
- Обещаешь? – произнесла  тихо  ему  на  ухо  Сильвия.
- Обещаю, любимая  моя - произнес  Мисма  Магоний. Снова   обхватил  Сильвию  за  ее  тело  вокруг, своими, гладиатора  ветерана  руками  и  слился  во  взаимном  с  ней  крепком  поцелуе. Сидя  на  добротной  ее  в  ее  доме кровати  с  выстеленными  из  постельных  тканей  простынями. Уже  не  теми из  овечьей  шерсти  шкурами, как  раньше  в  старом  полуразрушенном завалившемся  крестьянском  и  рыбацком  доме  бывшего  своего утопленника  мужа. А  более  богатом  с  медной  посудой  и  на  крытых скатертями  столах. И, наверное, спасибо  снова  ее  приемному  сыну гладиатору  Ганику, самым  богатым, этажа  в  два  домом  в  этой  теперь деревне.
  Мисма  уехал. Сел  на  свою  гнедую  лошадь  и  уехал. Уехал  вместе  с  теми  двумя  воинами  в  блестящих  на  солнце  доспехах, а  Сильвия  осталась  его  ждать. Она  надеялась  его  снова  увидеть  и  снова  встретить. Она  рассчитывала  на  его  скорое  возвращение.
  Мисма  поцеловав  ее  у ограды  еще  раз, уехал. Куда  она  Сильвия  не  могла  знать. Он  ей  даже толком  не  сказал, куда  и  зачем. Просто  уехал  и  все. А  она  его  собралась просто  ждать, как  ждут  женщины  возвращение  своих  мужей. Без  надежды  на  их  возвращение.
 
                                              ***
  Мисма  Магоний  покинул  чертоги  школы  Олимпии. Он  ускакал  наконец-то. Хароний  его  сплавил  подальше  ото  всех. А  то  он  не  находил последнее  время  себе  здесь  место. У  него  не  было  учеников. Все  погибли  при  последних  играх  на  песке  Римского  амфитеатра. И  вот  ему нашлась  работа. Хароний  Магма  постарался  избавиться  от  него. Отправив  вместе  с  военными  чуть  ли  не  на  край  света. На  воток  в  не отвоеванные  еще  Римом  земли  варваров.
  Он  ненадолго  остановился  в  Селенфии  на  ночлег  и  удачно. Он  нашел  ту  женщину, которая  ему  запала  в  его  черствое  гладиатора  ветерана сердце. Словно  Боги  свели  его  с  ней  специально. И  он  теперь  знал, где  ее  найти  и  куда  возвращаться. И  теперь  у  него  была  надежда  на  новую  жизнь. И  он  не  намерен  был так  просто  расставаться  с  жизнью.
  Он  ускакал, оставив  все  и  всех  и  все  свои  лишние  заботы  и  проблемы.  
  А  в  школе  теперь  тем  временем  шли  тренировки. Тех, кто  еще  умудрялся  победить  свою  смерть. Это  Ферокл  и  Ганик. Их  учитель  Арад, показывал, как  орудовать  мечем  и  придуманные  им  недавно  новые приемы  и  уловки  против  вероятных  в  скором  времени  противников. А ученики  его  показывали  свои. И  по  очереди  отрабатывали  друг  на  друге те  приемы. То  с  трезубцем  и  сетью, то  с  мечами. То  двое  против  одного, то  все  против  всех. Переходя  на  тренажеры  и  накачку  мышц. Перенося тяжести  до  седьмого  пота. Мокрые  и  все  вымазанные  песком тренировочной  маленькой  своей  в  Олимпии  арены.
  В  то  время  как  шли  тренировки  в  Олимпии, сам  ее  хозяин  ланиста  Хароний  Магма  сидел  в  глубокой  задумчивости  в  своем  кабинете  на втором  этаже  школы  и  был  мрачен  и  удручен. Уже  второй  день  после общения  с  Лентулом  Плабием  Варом. Тот  все-таки  ему  досадил. Смог испортить  все  между  ними  отношения. И  рабов  с  каменоломень  ему Харонию  Магме  не  видать  как  своих  ушей. Он  уже  сам  жалел, что отправил  одного  Мисму  Магония  и  забыл  даже  уже  зачем.
  Он  сейчас  думал, как  раздобыть  рабов  гладиаторов  для  своей  школы. В данный  момент  их  у  него  осталось  только  двое. Вместе  с  учителем Арададом. Охрану  можно  не  считать. То  уже  калеки  и  выставлять  их против  кого-либо  бессмысленно. Только  добьют  и  все. Нужны  были  новые  рабы  и  посвежее, и  поздоровее. И  он  не  знал, что  пока  делать. Поэтому  сидел  в  задумчивости  и  был  крайне  не  разговорчив  и  мрачен, не  смотря  на  ласки  сидящей  рядом  с  ним  у  него  на  коленях  Сивиллы.
Ему  было  сейчас  даже  не  до  нее. А  Сивилла  так  и  лезла  к  нему  как черная  любвеобильная  кошка. Они  вернулись  на  виллу  все  вместе  и разошлись. Марцелла  к  своим  рабам  и  слугам  на  половину  прислуги загородного  имения. А  Сивилла  приклеилась  к  Харонию  и  не  отходила сейчас  от  него  ни  на  шаг.
  Марцелла  поспешила  сразу  к  Фероклу. Она хотела  поведать  ему  про  Сивиллу  и  Луциллу  Вар. Про  их  заговор  против  Харония  Магмы. Своего  хозяина, от  которого  они  зависели  все  тут  в  этом  загородном  гладиаторском  имении. Она  осторожно, не  особо  к  себе  привлекая внимание  слуг  и  рабов  виллы  попешила  к  своему  любимому  Фероклу, который  тренировался  вместе  со  своим  учителем  Ардадом  и  другом  по школе  Гаником  на  тренировочной  арене  маленького  в  Олимпии амфитеатра.
  Там  снова  стояли  слуги  и  женщины  рабыни  имения, любуясь  красивыми  мужскими  мокрыми  от  льющегося  обильного  натруженного пота  полуголыми  телами. От  старых  уже  в  годах  испанок  Феронии  и Инии, пожилых  уже  в  возрасте  служанок  виллы  Олимпия. До  совсем  еще юных, и  не  сводящих  своих  восторженных  и  восхищенных  глаз двадцатилетних  сирийки  Цивии, бактрийки  Веронии, германок  Алекты  и Миллены. И  совсем  недавно  купленной  Харонием  Магмой  на  рынке рабов  в  Риме, негритянки  египтянки  Лифии.
  И  слышен  был  звон  тренировочного  гладиаторского  оружия.
  Марцелла  пробежала  мимо  идущего  ей  навстречу  мальчишки  голубого Амрезия, несущего  два  кувшина  с  вином  в  дом  Харонию  Магме. И  подскочила  к  клетке  отгораживающей  тренировочную  эту  площадку  от остального  мира  живого  Олимпии. Она  позвала  громко  Ферокла. И  тот, отвлекшись, подошел  к  ней.
- Мне  надо  поговорить  с  тобой, милый – произнесла  Марцелла  любимому – Это  срочно.
- Что  так  прям, и  срочно? – произнес  не  очень  довольный  тем, что  его отвлекли  Ферокл - Что-то  стряслось, раз  срочно?
- Да, любимый – ответила  Марцела – Это  касается  всех  Ферокл.
- Ну, говори, раз  так  важно, я  слушаю - произнес  мокрый  от  стикающего по  его  мускулистому  торсу  пота  гладиатор  Ферокл.
- Сивилла  нас  предала. Она  в  сговоре  с  Луциллой  Вар - проговорила торопливо  Марцелла  любимому – Она  и  Луцилла  сговорились  против Харония  Магмы.
- Тише  ты! – Ферокл  произнес, и  быстро  широкой  в  трудовых  мозолях  ладонью  руки, закрыл  Марцелле  рот – Тише  ты! – он  повторил – Раскричалась.
   И  он  уже  тише  произнес, и  опасливо, посмотрел  по сторонам. Вроде  бы  никто  не  слышал – Ты  еще  кому  нибудь  про  это  говорила? - спросил настороженно  и  тихо  почти  шепотом  Ферокл.
- Нет, любимый – ответила  ему  его  любимая  Марцелла – Пока  еще  никому. Не  успела.
- Вот  и  молчи, пока, поняла – он  предупреждающе  предостерег  Марцеллу – Не  надо  именно  сейчас  это  кому-либо  говорить  в  этом  доме.
- Но  почему, любимый? – произнесла  тоже  почти  шепотом  Марцелла.
- Просто  не  надо – он  ей  ответил - Я  сам  разберусь  с  этим, а  ты  молчи. И  никому, поняла? – он  почти  угрожающе  ей  ответил.
- Да, любимый – произнесла  ему  в  ответ  Марцелла - Поняла.
- Вот  и  хорошо, любимая - ответил  ей  в  ответ  Ферокл, попрежнему оглядываясь  на  всех  недалеко  стоящих. И  видя  их  отвлеченными  ареной, и  не  слышащих  их  разговор, довольный  произнес  Марцелле - Ну  ладно, милая  моя, иди  ко  мне.
  И  он  через  высокую  из  прутьев  решетчатую  клетку  маленькой тренировочной  арены  обнял  ее. Прижимая  к  металличеким  прутьям полненькой  девичьей  рабыни  любовницы  грудью.
 - Любимая  моя, я  этой  ночью  буду  любить  тебя  снова, так, как  не  любил никогда - произнес  ей  фракиец  Ферокл.
 
                                                ***
  Хароний  Магма  не  знал  теперь  что  и  делать.
- Придется  теперь  ехать  на  невольничий  рынок  в  сам  Рим – произнес  он Ардаду.
- Что-то  не  склеилось  с  этими  Варами? - спросил  его  Ардад.
- Не  то  слово, Ардад – произнес  Хароний – Этот  Лентул  осмеял  меня  и оскорбил, сволочь.
- То, что  он  сволочь  это  давно  известно, хозяин - произнес, серьезно призадумавшись  и  сам  Ардад.
  В  это  время  раб  мальчишка  Амрезий  налил  вина  и  подал  фрукты Харонию  Магме  и  удалился  по  разрешению  Харония.
- Он  сначала  заманил, а  потом  практически  выставил  меня  из  своего  дома - произнес  Хароний  Магма  своему  Ардаду – Поиздевался  и  выставил, нежелая  со  мной  иметь  дело. Там  еще  был  его  сыночек  Луций. Тоже  сволочь, та  еще! – произнес  возмущенный  Хароний  Магма  не  знал  от обиды себе  места.
- Что  будем  делать? – произнес  Хароний  Магма, спрашивая  своего гладитора  Ритария  Арадада.
- Пока  не  знаю, хозяин - произнес  Ардад.
- Вот  и  я  тоже – ответил  ему  Хароинй  Диспиций  Магма – Пока  думаю, гадаю. Как  лучше.
- Думаю - произнес  Ардад, поправляя  свою  серую  гладиаторскую  из грубой  шерсти  рубаху  и  широкий  в  медных  бляшках  пояс - Думаю, надо ехать  в  Рим  за  рабами. Другого  выхода  у  нас  нет, хозяин.
- Да, придется, Ардад - ответил, немного  успокоившись  после  высказанного, и  поразмыслив, Хароний  Магма – Мисма  уехал. Думаю, уже  не  вернется никогда. Я  заплатил  за  то, чтобы  он  не  вернулся  Октавию  Меле. Думаю, он  решит  эту  нашу  проблему, где-нибудь  в  дороге.
  Арада  потупил  взор  и  замолчал, не  глядя  на  ланисту  Харония.
- Что ты  замолчал, Ардад? – спросил  его  уже  спокойно  Хароний  Магма -  Не  рад  такому  моему  решению. Ты  сам  хотел  избавиться, побыстрей  от  этого  напарника  ублюдка. И  теперь  не  доволен?
- Нет, хозяин, все  нормально - ответил Ардад, стараясь  не  выказывать сомнений  по  принятому  когда-то  своему  с  Харонием  решению - Теперь будет  безопаснее  в  школе  для  всех. Мисма  становился, вообще неуправляем, и  не  слушал  никого, а  я  боялся  за  своих  учеников.
- Ну, вот  и  отлично – ответил  совсем  уже  спокойный  Хароний. Даже немгного повеселев, толи  от  выпитого  вина, толи  оттого, что  просто  пришел  в  себя  при  разговоре  с  Ардадом.
 - Поедешь  со  мной  в  Рим  за  рабами - произнес  Хароний  Диспиций  Магма - Поедем  завтра. Ждать  некогда. Поможешь  выбрать  мне  и  себе учеников  для  обучения. Я  денег  не  пожалею, раз  другого  выхода  нет.
   В это  время  к  Харонию  Магме  вновь  вошла  Сивилла, и  Ардад  удалился  с  его  разрешения  восвояси. Он  снова  пошел  на тренировочную гладиаторскую  Олимпии  арену  и  продолжил  занятия  со  своими  двумя лучшими  учениками.
 
                                             ***
 Ганик  провел  ночь  с  Сильвией. Они  всю  ночь  занимались  любовью  без перерыва. Всю  ночь  Ганик  ласкал  Сильвии  шикарные  полные  трепещущие  груди  и  целовал  ее  полные  тридцатилетней  смуглой  алжирки  сладострастные  развратные  губы. А  она, обхватив  его  молодой голый  и  сильный  торс  Ритария, раскинув  по  сторонам  полные  и крутобедрые  женские  ноги, позволила  снова  войти  в  себя  его  своим торчащим  как  металлический  стержень  детородным  членом.
   Их полуночный  изможденный  стон  разносился  по  всему  подвальному под  имением  Харония  Магмы  помещению. Где  не  так  далеко, и  его товарищ  по  арене  Ферокл, тоже  наслаждался  любовью  со  своей ненаглядной  красавицей  Марцеллой. И  они  не  слышали  за  этим  занятием друг  друга. Только  Амрезий  снова, прислуживая  Сивилле, стоял  под дверью  жилища  Ганика  и  царапал  стену  ногтями  оттого, что  он  не женщина. И  что  его  возлюбленный  не  предпочитает  мальчиков.
  Амрезий снова  не  находил  себе  места  и  бесился  как  ненормальный, где  его  за этим  занятием  безумной  озлобленной  ревности  застали  рабыни  Алекта  и  Милена. Они  тихо  приблизились  практичемски  незаметно  в полумраке  подвала  к  мальчишке  голубому, толкнув  его  в  спину. Тот, напугавшись, и  чуть  не  вскрикнув  от  испуга, развернулся  на  сто девяносто  градусов. И  ударился  об  каменную  сырую  стену  спиной.
- Что  тут  стоишь, дурачок? - они, насмехаясь, произнесли  ему  и  стали  его  дергать, то  за  одежду, то  за  светлые  на  голове  длинные  кучеряшки. Он молчал  и  только  отбивался  от  двух  двадцатилетних  девиц, которые  то  и дело  издевались  над  ним  в  этом  имении. И  над  тем, кто  он. Они пришедших  за  тем  же, зачем  и  он, но  по  своей  воле. Постоять  под  дверями  Ганика  и послушать  любовную  его  возню  с  Сивиллой. Точнее они  не  за  этим  даже  пришли, а  к  самому  Ганику, но  Сивилла  опередила их. Алекта  и  Милена  думали, что  Сивилла  у  Харония  и  за  тем  же ночным  занятием. Но просчитались. И  они  с  досады  изводили  Амрезия своими  издевательствами  и  по-тихому  в  полумраке  жилого гладиаторского  подземелья.
 - У  нас  с  ним  кое-чего  как-то  было – они  говорили  Амрезию, смеясь, досаждали  ему – А  ты  можешь  пойти  и  повеситься. Ганику, такие, как  ты не  нужны. Он  любит  девочек, придурок. Вон  иди  еще  у  двери  Ферокла постой  и  послушай, как  стонет  Марцелла.
  Амрезий  отбившись  от  двух  надоедливых  старше  его  возрастом, года  на  три, девиц, убежал  весь, рыдая  в  слезах  из  подвала  наверх. И  его больше  никто  до  утра  уже  не  видел  ни  в  доме  Харония  Магмы, ни  там где  были  слуги  и  рабы, ни  на  самой  территории  Олимпии. А  Алекта  и Милена, прилипнув  к  деревянной  окованной  железом  двери  жилища Ганика, слушали  ночную  любовную  оргию  под  той  дверью.
  Но  вскоре  за дверью  все  стихло, и  Алекта  и  Милена  отскочив  как  ошпаренные  от  той двери, быстренько  побежали  наверх  и  спрятались  в  густых  кустах садового  орешника, росшего  рядом  с  оливковыми  деревьями  у  самого входа  в  жилище  Ганика  и  Ферокла. Который  рос  посажнный  у  входа  в этот  гладиаторский  подвал  под  домом  ланисты  Харония  Диспиция Магмы. Они  там  затихли, прижавшись, друг к  другу  и увидели, как  из  подвала  вышла  Сивилла, поправляющая, на  ходу  свою длинную  светлую  тунику  и  украшения  на  своем  смуглом  теле. Ее  хорошо было  видно  в  свете  яркой  луны  и  звезд  на  ночном  небе. Она тихо  пошла  по  каменной  дорожке  между  кустарниками  по  маленькой аллее  ночной  спящей  виллы. И  повернула  ко  входу  в  дом  Харония  и исчезла  там  войдя  во  внутрь.
- Мало  ей  Ганика! - прошептала  злобно  Алекта  Милене – Ненасытная  какая  тварь! Теперь  еще  пошла, потрахаться  к  Харонию, шлюха!
  Милена, радостная, и  довольная  толкнула  в  бок  Алекту. Это  то, что  было им, двоим  нужно. Ганик  был  сейчас  свободен  и  Алекта  и  Миллена  снова проскользнули  из  кустов  садового  орешника  под  оливковыми  деревьями  к  самому  входу  в  жилище  двух  гладиаторов. Которые  там  жили  в  одном подвальном  помещении  в  одном  узком  каменном  под  домом  Харония Магмы  корриддоре  и  низких  каменных  комнатах. С  ложем, постелью застеленной  бараньими  шкурами  и  деревянным  грубо  сколоченным столом. Больше  гладиатору  ничего  не  дозволялось. Да, в  сущности, и  не нужно  было. Жизнь  гладиатора  скоротечна. И  мало  кто  выживает в  здравии  и  целости  после  кровопролитных  на  арене  Рима  боев  до зрелости, и  становиться  ветераном. Получив  вольную.
  Ганик  и  Ферокл  жили  отдельно  от  остальных  в  этом  полутемном, глубоком, освещаемом  только  горящими  масляными  светильниками жилище  подвале  каменного  дома, недалеко  от  тренировочной  арены. Это потому, что  все  рядом  стоящие  помещения  в  настоящий  момент пустовали. И  их  соседи  все  до  единого  погибли  на  Римской  арене Амфитеатра. И  Ферокл  и  Ганик  жили  теперь  одни  в  этом  подземном каменном  каземате  на  двоих  недалеко  друг  от  друга. А  другие  трое гладиаторов  жили  в  соседнем  подвале, который  тоже  наполовину  был пуст. И  тоже  ждал  новых  своих  постояльцев, за  которыми  на  завтра  и по  утру, собирался  в  Рим  Хароний  Магма, решив  прихватить  с  собой  еще  и Ардада.
  Они  были  уже  у  входа  в  этот  каменный  подвал, но  наскочили  на самого  Ардада. Который, вырос  как  из-под  земли  своей  черной  негра почти  двухметровой  высоченной  мускулистой  фигурой  ветерана  Ритария школы  Олимпия. Они  отскочили, вскрикнув  и  напугавшись  его. А  он поймал  их  обеих  за  руки.
- Что  не  спиться, да?! - он  им  громко  сказал – Не  устали  за  день?! Обе?! Работы  было  мало?!
  Он  посмотрел  то  на  одну  рабыню, то  на  другую  и  еще  произнес  им  обеим - Наверное, к  Ганику  спешите  обе?!
  Они  молчали, потупив  испуганный  и  виноватый  взор.
- А  ну, пошли  по  норам! – он  прикрикнул  на  них – Потаскушки, молодые! 
  Он  шлепнул  обеих  молодых  блудниц  рукой  эфиопа  по  заднице, и отправил  их  на  половину  рабов.
 - И  чтобы  до  утра, я  вас  здесь  больше  не  видел, пигалицы! – произнес  он  им  в  довесок.
   Те  разочарованные  и  обиженные  такой  неудачей, скрылись  из  вида Ардада, а  он  пошел  к  себе  на  свою  половину, ухмыляясь, где  жил, недалеко  от  половины  своих  учеников  в  отдельном  помещении. Чуть, по-просторнее, и, поуютнее  жилища  Ганика  и  Ферокла. Которое  было  не  в подвале  виллы  их  хозяина  ланисты  Харония  Диспиция  Магмы, а  рядом прямо  с  тренировочной  ареной. По  другую  сторону  от  половины  рабов  в отдельном  пристроенном  к  дому  ланисты  каменном  бараке. Где  недавно рядом  с  Ардадом  проживал  и  Мисма  Магоний  и  все  списанные  с  боев из-за  увечий  ветераны  гладиаторы, охранявшие  виллу  ланисты  и  днем  и ночью.
  Ардад  давно  жил  без  женщины. Здесь, и  ему  было  тяжко  как  мужчине.
Хоть  он  был  уже  и  в  сороколетнем  возрасте, но  после  того  как  умерла Феофания, лет  на  пять  моложе  его, негритянка  рабыня, он  почему-то  не мог, пока  прикоснуться  любовно  ни  к  одной  женщине  рабыне  этого загородного  поместья. Мисма  Магоний  тот  от  этого  не  отказывался  при любом  удобном  случае, а  вот  он, как-то  не  мог  после  смерти  любимой своей  Феофании. Даже  теперь  к  Сивилле. Которая  была  его  на  пару  с  Харонием  подругой  до  появления  Феофании. И  до  появления  в  этом  загородном  поместье  и  школе  Ганика.
  И  он  шел, и  думал  сейчас об этом, отправив  этих  двух  шаловливых молодых  шлюшек  восвояси. Он  думал  сейчас  о  многом. И  думал  еще  и  о  Мисме  Магоние.  О  том, что  подтолкнул  Харония  Магму   к его устранению. Некрасиво  и  подло  и  его  душила  сейчас  совесть.
  Вдруг  его кто-то  взял  аккуратно  и  нежно  за  левую  в  темноте  мужскую  сильную  руку. Он  выдернул  ее  быстро, и  мгновенно  схватил  правой  рукой  на  ощуть  за  горло  того, кто  это  сделал. Но  тут, же  отпустил, поняв, что  это  была  женщина, но  сам  тут  же, схватил  ее  той  же  рукой  за  руку. То  была  негритянка  рабыня  Лифия.
- А  ты, какого-дьявола  тут  делаешь! – Ардад  возмущенно  спросил  ее - Что, тоже  не  спиться  этой  ночью?! Что  сегодня  со  всеми  вами?!
  Лифия  молча, прижалась  к  Ардаду, обхватив  его  мощный  гладиатора ветерана  негра  торс  обеими  женскими  руками, и прислонила  свою кучерявую  с  длинными  вьющимися  по  плечам  и  спине  черными  волосами  эфиопки  голову.
  Что  в  тот  момент  произошло, и  сам  Ардад  не  понял. Что-то  вдруг щелкнуло  внутри  его  души  и  сердца. Наверное, тоска  одинокого  мужчины  напомнила  ему  еще  раз  об  умершей  Феофании  на миг. И  пробудилась  новая  любовь  уже  к  этой  молодой  рабыне  эфиопке, как  и  он  сам. Которой  он  понравился  сразу, как  только  она  появилась  в  доме Харония  Диспиция  Магмы.
  Прошло  все  горестное  и  совестливое, и  как-то  сразу. И  Ардад  подхватил тонкую  в  талии  и  худенькую  на  вид  Лифию  на  свои  мощные  мужские гладиатора  руки. И  понес  к  себе  в  свое  одинокого  мужчины  жилище. Все как-то  произошло, молча  и  как-то  тихо. Просто  он  захотел  ее  в  эту  ночь и  сразу. Как-то  внезапно, забыв  все  на  свете. А  она, прижавшись  к  его мощной  мужской  под  серой  из  грубой  шерсти, короткой  туники  груди, хотела  того  же  и  только  его  одного. Еще  с  того  момента  как  увидела  его  в  этом  отдаленном  от  Рима  загородном  гладиаторском  имении. Это, наверное, станет  завтра  новостью  для  всех  в  этом  доме. Ардад  нашел себе  новую  спутницу  жизни. Старый  ветеран  арены, снова  как  молодой, и не  отстающий  в  любовных  утехах  от  своего  ученика  Ганика. Завтра  все будут  знать, что  Лифия  любовница  Ардада.
 
                                              ***
  Ганик  не  спал. Сна  просто  не  было  в  эту  ночь. После  того  как  от  него ушла  к  Харонию  Магме  Сивилла. Ганик  не  спал  и  думал. Думал  обо всем. Мысли  сами  как-то  лезли  в  его  кучерявую  ченоволосую  гладиатора Ритария  голову.
  Он  вдруг  подумал  о  маме. О  Сильвие. О  своих  оставшихся  в  той  своей деревне  сестрах. О  том  стареньком  доме, в  котором  прошло  его  детство.
  Сильвия  сказала, что  она  покинула  его  уже  давно  и  там, наверное, живет кто-нибудь, такой  же  бедный, какими  были  они  когда-то.
  Он  вспомнил  рыбака   отца  Митрия  Пулу, утонушего  в  Тибре. И  главное вдруг  свое  детство. Все  и  целиком. Мысли  сами  пришли  как-то  в  его  ту кучерявую  русоволосую  гладиатора  Ритария  голову. И  как-то  так хаотично  в  ночной  тишине, после  того, как  ушла  Сивилла.
  Лежа  на  своей застеленной  бараньей  шерстью  постели  Ганик  впал в раздумья  и  его  одолели  воспоминания  нахлынувшие  рекой  и  неожиданно как-то  на  него  из  глубины  его  детства.
- «Ладно, пусть  позабавляется  теперь  с  Харонием»- подумал  Ганик напоследок  о  Сивилле, а  ему  теперь  и  так  хорошо, одному  и  в  раздумьях о  приемной  Сильвии  маме  и  сестрах  Камилле  и  Урсуле. Они  уже взрослые  и  Камилла  уже  за  мужем. Да  и  Урсуле  недолго  осталось  ходить  в  девках.
  Ганик  радовался  за  них  и  за  свою  приемную  маму  Сильвию. За  то, что у  них  теперь  все  хорошо  и  более  мене  благополучно.
  Он  вспомнил  свое  беспутное  детство, когда  он  перерос  сам  себя. Будучи еще  совсем  мальчишкой, он  вдруг  почему-то  очень  быстро  вырос  и  стал мужчиной. Почему  и  как  так  случилось  тогда, и  именно  с  ним, он  не  мог до  сих  пор  объяснить. Как  объяснить  свое  появление  в  том  рыбацком стареньком, почти  завалившемся  на  бок  доме. Как  его  в  той  деревне  все считали  не  нормальным. Умственоотсталым  от  своего  взрослого тридцатилетнего  тогда  возраста. Душа  еще  ребенка  лет  пятнадцати  в  теле практически  взрослого  мужчины. И  как  он  быстро  повзрослел  в  одну ночь. И  теперь  вот  эта  школа  Олимпия. И  все  вертится  вокруг  него вокруг  самого  Ганика.
   Все  странно  и  непонятно.
   Кто  он? И  вдруг  он  вспомнил  еще  одну  женщину. Вдруг  и  так неожиданно  и  вспомнил, что  видел  ее  в  своих  снах  и  даже  когда  видел ее, еще  не  понимая  и  не  зная, кто  это? О  ней  говорила  ему  его  приемная мама  Сильвия. О странной  той  женщине, которая  встречалась  ей  постоянно  и  время  от  времени  не  так  далеко  на  Апиевой  дороге  и  не далеко  от  их  дома. Он  вспомнил  ее  синие  смотрящие  на  него  глаза. Синие  глаза, как  небо. Горящие  странным  небесным  светом. Те  женские очень  красивые  глаза, полные  материнской  любви. И  такие  почему-то  ему знакомые. Он  вспомнил, что  видел  их  первыми  в  своей  жизни. Как, наверное, слепыш  котенок  первый  раз, когда  открывает  свои  слипшиеся маленькие  глазенки, видит  свою  мать  кошку. Он  еще  совсем  маленьким ребенком. Новорожденным  ребенком. Первый  раз  видел  те  синие материнские  глаза.
- «Мама» - произнес  сам  про  себя, молча  Ганик. Настоящая  его  мама. Сильвия  не  скрывала  от  него  его  непонятное  и  необъянимое  появление  в  их  доме. Еще  совсем  маленьким. Он  даже  помнил, как  Сильвия  поила его  козьим  молоком, а  не  своей  материнской  грудью. Странная  такая  вот память.
  И  он  чувствовал, что  он  им  не  родной. Даже  еще  тогда  когда  как дурачек  носился  с  деревенскими  крестьянскими  мальчишками  по  своей деревне  в  возрасте  почти  тридцати  лет. И  вся  его  деревня  потешалась над  ним  как  над  недоделанным  придурком.
  Да, он  не  родной  Сильвии  сын. Это  и  не  скрывал  и  утопленник  отец Митрий  Пул. Та  странная  женщина, русоволосая  бродяжка. С  легкой сединой  в  волосах. Он  видел  ее  и  во  снах  своих, своего  детства.
Странных  каких-то  и  не  очень  добрых  снах, которые  внезапно прекратились, став, он  гладиатором. Но  вдруг  этой  ночью, он  вспомнил  о них, и  о  той  женщине, которую, он  там  видел  и  общался  с  ней. Она  была не  совсем  такой  там  во  снах. И  не  такой, какой  ту  женщину  видела Сильвия. То  была  молодая  очень  красивая  женщина  приблизительно такого  же  возраста, как  и  он  сейчас. И  очень  красивая  патрицианка. С  длинными русыми  волосами  под  длинной  цета  неба  светящейся  и  словно  живой накидкой. Он  даже  вспомнил  ее  лицо. Очень  красивое  и  миловидное. Она касалась  его  своей  женской  в  красивых  пестнях  из  небесных  живых изумрудов  на  утонченных  пальцах  рукой  и  называла  его  своим  сыном. И все  время  вела  его  Ганика  куда-то. Они  почему-то  все  время  от  кого-то бежали. От  кого, он  не  знал.
  Она  его  настоящая  мама, там  в  тех снах  уводила  его  через  какую-то странную  большую  открытую  дверь. Дверь, прямо  висящую  в  воздухе. И  те, кто  преследовал  их  оставались  там, а  они  вдоем  укрывались  уже  в другом  таком  же  не  менее странном  сне, как  и  тот.
  И  все  дальше  сна  не было. Просто  пустота. Черная  или  серая  пустота. В каком-то  беспамятстве  и  все. И  весь  этот  непонятный  странный  сон. Но Ганик  чувствовал, что  та  женщина  была  не  просто  женщина. Что, скорее всего  она  и  на  самом  деле  имела  к  нему  какое-то  отношение.
- «Мама» - вдруг  снова  произнес  он  про  себя - «Где  же  ты, мама?».
  Он  заплакал. Первый  раз  в  своей  жизни, заплакал  и  вдруг  почувствовал, что-то  в  своем  сердце  и  груди. Он  вдруг  почувствовал  ее, ту  женщину.
Так  сразу  и   внезапно. Как  будто  она  была  уже  где-то  недалеко  и  рядом. Будто  уже  шла  снова  по  той  Апиевой  дороге  и  уже  к  нему. Что-то переменилось, и  он  почувствовал, как  тогда  когда  они  шли  по  той Апиевой  дороге, обнявшись  с  приемной  мамой  Сильвией, когда  уехали  те воины  конники. И  этот  взгляд  в  спину. Он  почувствовал  тогда  его, но  не придал  этому  значение. Такой  режущий, словно  ножом  взгляд  кого-то, кто стоял  недалеко  от  них  за  их  спинами. Тогда  и  Сильвия  почувствовала этот  невидимый  и  незримый  взгляд. Взгляд  кого-то, кто  смотрел  на  них уходящих  к  себе  домой. Взгляд  того, кто  словно  спустился  с  небес. И  стоял  там  на  дороге. Но  кто  это  был? Он  не  знал. И  не  мог  знать  никто из  земных  смертных.
 
                                              ***
  Миллемид  снова  вернулся. Он  с  Небес  вернулся  на  землю. Посланник Божий  и  посланник  Божественной  Силы. Он  вернулся  продолжить  то, что должен  был  доделать  теперь  до  конца.
  Он  не  смог  убить  Зильземира, да  и  не  хотел, хотя  у  него  были  все основания  сделать  это. Он  слишком  сильно  его  любил, вернее  ее, как  и сам  его  Создатель, и  Отец  Бог.
  Он  вернулся. Вернулся  по  приказу  Своего  Создателя. Снова  на  эту заполненную  болью  и  грехом  землю. Его  об  этом  просила  и  она. Его Небесная  любовь. Зильземир. Красавец  Зильземир.
  Миллемид  снова  стоял  на  Апиевой  дороге  подымая  взмахами  огромных, похожих  на  птичьи  крыльв  с  нее  дорожную  пыль  в  бушующем  вокруг него  яростном  вихре. Сверкая  светом  своих  черных  как  ночь  глаз. В золоте  перстней  на  красивых, похожих  на  женские, руках  из  небесных изумрудов. И  в  длинной  сверкающей, словно  живой, до  земли  небесной, светящейся  астральным  светом  сутане  из  движущихся  по  ней  звезд  и галактик. Распустив  по  незримому  ветру  свои  длинные  черные  вьющиеся волосы, он  стоял  снова  на  Апиевой  дороге. Касаясь  ее  золочеными ангельским  сандалиями. Подпоясанной  широким  бриллиатовым  сотканным из  звездной  пыли  с  красивой  изумрудной  пряжкой  поясом. По  своей гибкой  талии  на  живой  звездной  светящейся  Небесным  светом  ангельской  сутане. Ступив  золотом  своих  сандалий  на  выстеленный  отшлифованный временем  булыжник.
  Бог  отозвал  обратно  всех, и  только  он  был  должен  доделать  то, что  сам и  закрутил.
  Он  привел  в  Звездный  Рай  назад  Зильземира. Привел  его  к  Трону  Бога и  отдал  его  в  его  руки. И  теперь  Бог  направил  его  присматривать  за своим  на  земле  брошенным  сыном.
- Чтобы  не  единый  волос  не  упал  с  его  головы – произнес  он  ему.
- Чтобы  не  единый  волос… - повторил  вслух  Миллемид - Час  от  часу нелегче – ответил  сам  про  себя  Миллемид, стоя  на  каменной  запыленной временем  дороге. Все  уже  были  давно  на  Небесах. И  Гавриил  и Археомид. И  все  кто  охотился  за  Зильземиром. И  теперь  только  он  по приказу, Свыше, снова  ввязался  в  это  неблагодарное  дело. Ввязался  не только  по  приказу  Бога, но  и  по  просьбе  любимой.
- Зильземир, красавец  мой – произнес  Миллемид  тихо  и  негромко - Я выполню  то, что  ты  просишь. Выполнишь  ли  ты, что  я  прошу  от  тебя любовь  моя. Он  вспомнил  их  последний  разговор  перед  отлетом  сюда.
Когда  она  просила  его  сберечь  ее  родного  сына. Просила  его  Миллемида. Потому, что  он  был  единственным, кто  мог  это  сделать  и ради  одной  любви. И  лишь  потому, что  помимо  Бога  она  любила  и  его. Его  Миллемида. Зильземир  просил  его  приглядывать  за  ее  небесным сыном  на  земле, как  делала  она  до  этого. И  клялся  в  верной  и безудержной  любви  Миллемиду. Все  ради  любви. Все  держиться  на  ней.
Посланный  Богом  снова  с  Небес  Миллемид  знал  теперь, где  искать  того, кого  должен  был  теперь  беречь  и  охранять. Знал  многое  наперед. И  знал, что  делать  дальше.
  Он  побывал  везде. От  брошенной  и  полуразрушенной  ветхой крестьянской  избушки  на  краю  Селенфии  и  у  Сильвии, в  ее  новом  доме. Она  даже  не  заметила  присутствия  Миллемида. Он  проник  в  ее  разум  и нашел  путь  к  своей  цели.
  Теперь  его  цель  была  Ганик. Сын  его  Бога  и  повелителя. Сын  его любовника  Зильземира.
- Зильземир, Зильземир – восхищаясь  жертвенным  материнством  своей любимой, произнес  Миллемид - Ради  тебя, любимая, я  делаю  это. Только ради  тебя.
  И  превратившись  вновь  в  незримого  призрака  в  вихре  кружащей  пыли Миллемид, понесся  в  сторону  Рима.
 
                                               ***
  Утром  вся  Олимпия  была  на  ушах. Хароний  Магма  готовился  с Ардадом  в  Рим.
  Все  слуги, распугивая  и  разгоняя  дворовых  кошек  и  собак, метались  по  двору  из  одного  угла  в  другой  и  готовили  ланисте  повозку  и  коней.
   Конюх  араб  Хормут  запрягал  хорошо  откормленных  в  дальнюю  дорогу лошадей. А  рабы  Лакаста  и  Римий  таскали  вещи  в  повозку  своего хозяина. Сам  Хароний  готовил  бумаги  и  деньги. И  все  думал  брать с собой  Ардада  или  нет. Но  все, же  решил  взять  негра  Ритария  в  качестве помощника  и  в  прикрытие, если  кто-нибудь  нападет  по  дороге. Мало  ли всякого  сброда  возле  Апиевой  дороги  ошивается. Слуг  просто  преребьют и  все  и  его  ограбят. Особенно  у  самого  Рима. Там  было  весьма  опасно.
- Да, это  не  поезда  к  Варам - произнес, словно  сам  себе, считая  сестерции Хароний.
  Он  думал, может  еще  и  Ганика  прихватить  или  Ферокла, но  ограничился  Ардадом.
- Черт  с  ним  с  Лентулом  Варом - произнес  Хароний  Магма  Сивилле, стоящей  рядом  с  ним  в  его  кабинете – Обойдусь  без  его  рабов  и каменоломень. В  Риме  рабов  на  продажу  хватает. Куплю  там. Да  и  не  хуже  его  тех  замученных  трудом  больных  висельников.
- А  может  снова  поговорить  с  Варами? – произнесла  Сивилла.
- В  своем  уме! – возмущенно  ей  ответил  Хароний - После  всех  обид  и оскорблений! 
  Он  посмотрел  осудительно  на  свою  любовницу  рабыню  и  произнес  ей – И  речи  быть  не  может. Вар  отправил  меня  из  своего  дома, дав  понять, чтобы  я  не  рассчитывал  на  его  подачки. И  вообще  надо  подальше держаться  от  этих  Варов. И  не  пускать  даже  на  свой  порог. Особенно  его  эту  сучку  Луциллу. Опасная  тварь, хоть  и  женщина. И  сама  эта семейка  опасная. Чтобы  они  все  передохли – он  выругался, напоследок собрав  все  свои  сбережения, и  вышел  из  своего  кабинета, выводя  впереди себя  и  Сивиллу. И   запер  дверь  на  замок.
- Иди  и  займись  делом. А  мне  пора  в  дорогу. Еще  надо  будет  посетить одно  место – произнес  он, ей  хитро  прищурив  свои  маленькие  хитрые зеленые  глаза – Присмотри  за  рабами, пока  я  буду  в  отъезде. И  за  домом - он  добавил  и  вышел  уже  вперед  ее  во  двор  виллы, спустившись  на первый  этаж, пройдя  мимо  большого  бассейна  и  статуй  античных  божеств  и  колонн, подпирающих  верхний  ярус  второго  этажа  виллы. Пройдя  мимо  того  места, где  не  так  давно  Луцилла  Вар  устраивала смотрины  его  гладиаторам  и  облюбовала  лучшего  и  самого  красивого  из них. А  Сивилла, пылая  от  ярости  в  своей  ревности, следом  спустилась  со втрого  этажа  и  следом, тоже  вышла  за  ним  и  пошла  в  сторону  половины  рабов. Ей  захотелось  повидать  с  утра  рабыню  Марцеллу.
- Катись  к  своей  Кадии - прорычала  в  гневе  она  себе  под  нос - Пусть  она теперь  тебя  приласкает  как  я – А  я, пока  поразвлекаюсь  с  Гаником. Пока он  мне  нужен, как  и  ты. Но  это  пока. Пока  не  получу  свободу.
  Сивилла  вспомнила  о  служанке  Марцелле. Она  могла  слышать  весь раговор  ее  с  Луциллой  Вар. Хотя  и  далеко  стояла  у  дверей  ее  комнаты. Сивилла  решила  узнать  и  допытаться  у  Марцеллы  все  о  том, что  она знает  и  пригрозить, если  что  ей. О  сговоре  никто  не  должен  был  знать  в доме  Харония  Диспиция  Магмы. По  крайней  мере, пока  Сивилла  не получит  деньги  и  вольную. Она  первым  делом  сразу  же  пошла  ее, искать на  половине  рабов, но  не  нашла  сразу  и  взбешенная  окончательно. И, поняв  где  та, осталась  ждать  ее  возле  жилища  рабов, и  слуг, минуя каменную, узкую  алею, усевшись  на  входе  туда  на  деревянную  лавочку.  
  Мимо  старая  служанка  в  зрелых  годах  Ферония. Ферония поприветствовала  Сивиллу, но  та  не  глядя  на  нее, что-то  буркнула  той. И  та, пошла  дальше, оглядываясь  и  не  понимая, что  происходит  с  Сивиллой.
  Пока  она  сидела  здесь  уже  запрягли  повозку  для  Харония  Магмы, и  он уехал  вместе  с  Ардадом  и  несколькими  мужчинами  слугами, громко громыхая  колесами  по  булыжникам  по  направлению  к  Апиевой  дороге. И все  понемногу  в  Олимпии  успокоилось. Работа  шла  уже  спокойней, и никто  не  носился  сломя  голову.
  Вдруг  появилась  Марцелла. Она  стояла  на  тропинке  с  египтянином Лакастой  и  мидийцем  Римием, двумя  рабами  виллы  и  заметила  сидящуу на  этой  лавочке  Сивиллу. Марцелла  поняла, что  будет, похоже, разговор  с глаза  на  глаз  и  он  неизбежен. И  что  Сивилла  именно  ее  ждет. Она наконец-то  наговорилась  и  пошла  от  двоих  рабов  в  сторону  сидящей  на лавочке  Сивиллы.
   Лицо  Марцеллы  было  взволновано  и  настороженно, увидев  Сивиллу  и ее  недобрый  практически  злобный  и  хищный  сейчас  женский  взгляд. Она уже  понимала, что  разговор  будет  серьезный  и  скорее  всего  о  Луцилле  и их  общем  сговоре.
- Я  хочу  с  тобой  поговорить, Марцелла – произнесла  негромко  Сивилла, глядя  в  упор  с  болезненным  диким  и  злобным  любопытством  на Марцеллу – Ты  все  слышала?
- Что  слышала, Сивилла? - произнесла, будто  непонимая  ее  и  о  чем предстоит  говорить  Марцелла. Она  сделала  вопросительное  девичье черноволосой  брюнетки   миленькое  личико.
- Ты  наверняка  слышала  наш  с  Луцилой  Вар  разговор? - произнесла, не дожидаясь  никаких  от  Марцеллы  ни  положительных, ни  отрицательных ответов  Сивилла - Слышала, я  знаю, и  Луцилла  знает. Мы  все  это  вместе знаем.
   Марцелла  подошла. И   Сивилла, совершенно  молча  с  силой, схватила  ее  своей  цепкой  женской  левой  молодой  рукой  за  правую  девичью  руку. Прямо   за  тоненькое  правой  руки  запястье, и  усадила  рядом  с  собой  и  быстро  на  лавочку  у  тропинки. Та  даже  опомниться  не  успела, как  плюхнулась  широкой  молодой  девичьей  попкой  на  лавочку, почти  у  самых  полных  бедер  поджатых  скрещенных  в  сандалиях  красивых  заласканных  и  хозяином  гладиаторской  школы Олимпии  ланистой  Харонием  Магмой  и  Ритарем  гладиатором  Гаником ног  Сивиллы. Касаясь  ее  своими  тоже  красивыми  бедрами  и  своей длинной  рабыни  из  простой  белой  ткани, подпоясанной  тонким  простым пояском  туникой  ее  цветной  более  богатой  с  красивым  разноцветным поясом  такой  же  длинной  туники.
  Сивилла  злобно  сдавила  своей  женской  смуглой  алжирки  рукой  правую  руку  Марцеллы.
- Больно! - простонала  испуганно  и  боязливо Марцелла, понимая, что Сивилла  все  теперь  знает  о  ней.
 – Больно  отпусти  меня! Я  ничего  не слышала! - она  Сивилле  сквозь  стон  быстро  испуганно  проговорила - Ничего! Отпусти, Сивилла! А  то  пожалуюсь  Фероклу!
- Надо  же  напугала! – прошипела  Сивилла – Она  Фероклу  все  расскажет. Будто  меня  он  испугает, твой  раб  Ферокл! 
  Сивилла  в  гневе  сильнее  еще  сдавила  руку  за  запястье  Марцеллы. Та уже  вскрикнула, но  Сивилла  отпустила  ее  и  проговорила  Марцелле – Смотри  у  меня  рабыня. Смотри  если  что. Пожалеешь. Если  не  будешь молчать!
  Но Сивилла  опоздала  с предупреждением. Марцелла  уже  все  рассказала Фероклу, и  возможно  Ферокл  был  прав, что  запретил  ей  все  это  выносить  на  свет. Она  соскочила  с  лавочки. И  в  этот  момент, они  обе услышали  женкий  визг. Он  донесся  от  места, где  жили  рабы  и  слуги.
  Сивилла  тоже  подскочила  с  лавочки, и  они  обе  в  испуге  уставились, не понимая, что  произошло  туда, откуда  донесся  женский  крик. Они  замерли, не  двигаясь  на  месте  и  не  решаясь  туда  пока  идти.
   В  этот  же  момент одна  из  молодых  служанок  Цивия, выскочила  из-за  поворота  и  кустов  высоких  оливковых  деревьев. И  подбежала  с  криком - Повесился! 
  Она  подбежала  к  Сивилле  и  Марцелле.
 - Повесился! - она  перепуганная  прокричала  вся  в  слезах, и  трясясь  и глядя  на  Сивиллу  и  Марцеллу.
- Кто  повесился? - выдавила  еле, еле  и  тихо, почти  шепотом, из  спертого, от  испуга  горла  Сивилла. Глядя  в  недоумении  и  испуге  на  служанку Цивию.
  В  это  время  послышался  топот  ног  по  тропинке  со  стороны  половины гладиаторов. И  к  ним  подлетели, подымая  пыль  с  каменной  узкой  аллеи Ферокл  и  Ганик, и  еще  несколько  человек  состоящих  из  гладиаторов  и рабов  этого  поместья. Здесь  же  была  только  что  проходившая  мимо старуха  Ферония  и  двадцатилетние  рабыни  Алекта  и  Милена. Конюх  араб  Хормут. И  даже  несколько  старых  охранников  гладиаторов, бросив все  во  главе  с  покалеченным  ветераном  гладиаторской  арены  негром нубийцем  Гектолом, подбежали  на  истошный  крик, доносящийся  во  все стороны  Олимпии.
- Что  стряслось?! – прокричала  Сивилла, как  только  подбежали  Ганик  и все  остальные, схватив  за  руки  свою  подчиненную  ей  Инию, служанку  и рабыню  гладиаторской  школы.
 – Кто  орет  там  как  резанный?! – она  переспросила  быстро  ее.
- Там, там! – дрожащим  голосом   пролепетала  Иния – Там  Амрезий!
- Что, Амрезий?! - прокричала  на  служанку  Сивилла, ударив  ее  по  лицу правой  в  золоченом  браслете  на  запястье  рукой, но  Ганик  поймал Сивиллу  за  правую  ее  руку, и  Сивилла  посмотрела  на  Ганика  зло  и осуждающе.
 - Отпусти  мою  руку - тихо  проговорила  она  ему, не  отводя  своего  взгляда  черных  глаз  алжирки  на  него.
- Если  не  будешь  бить  рабыню, Сивилла – проговорил  он, ей, смотря  в  ее те  невероятно  злые  глаза. И  в  этих  глазах  не  было  той  уже  былой любви, а  только  ревность  и  злоба, злоба  к  нему  и  отчего  он  понять  не мог. И  повсему  было  видно, Сивилла  была  вне  себя  от  чего-то. Это  все ревность, ревность  как  он  решил  из-за  Луциллы  Вар.
- Не  буду - проговорила  Сивилла, выдяргивая  свою  в  тонком  золоченом браслете  правую  руку  из  правой  сильной  мужской  руки  Ганика.
  Она  отвернулась  от  его  пристального  недоумевающего  взгляда, когда  на тропинке  появились  бегом  еще  две  рабыни  дома  Харония  Диспиция  Магмы, служанки  негритянка  Лифия  и  Верония. Они  подбежали  к стоящим.
- Амрезий  повесился! – прокричали  в  слезах  молодые  рабыни – Там  у  нас, у  себя  в  подвале!
  Все  бросились  бегом  на  половину  рабов. По пути  встретив  перепуганных  таких  же  Алекту  и  Милену, почти  у  входа  в  жилище рабов.
  Они  заскочили  внутрь  узкого  под  виллой  нижнего  цокольного  этажа  и во  главе  с  самим  Гаником, ворвались  в  комнату  из  серого  камня, как  и  у всех  здесь  живущих  рабов  Амрезия. Там  на  полу  лежал  сам  Амрезий, и голова  его  была  на  коленях  Холая, раба  ливийца  и  единственного, пожалуй, друга  Амрезия. Рядом  стояла  и  плакала  служанка  Верония, подруга  Цивии. Холай  тоже  плакал, склонившись  над  мертвым  и посиневшим  от  удушья  телом  и  мальчишеским  лицом  Амрезия.
  Он  закрыл  руками  Амрезию  глаза, и  что-то  шептал  ему  на  своем ливийца  языке, склонившись  над  трупом  мальчишки  голубого. Ганик опустился  тоже  на  колени  рядом  и  приподнял  рукой  голову  Холая.
- Как  это  вышло – он  спросил  Холая.
- Не  знаю – прошептал  захлебываясь  слезами, ливиец  раб – Я  нашел  его  в петле  вместе  с  женой  Сесилией.
- Это  она  так  кричала? - произнес  Ганик.
- Да - произнес Холай – Она  напугалась, когда  его  увидела  в  петле.
   В дверях  появилась  Сивилла. Она  отстала  от  бегущих, и  никто  и  не заметил, что  она  не  побежала  за  остальными. Ей  было  вообще  сейчас  все равно. Для  нее  мальчишка  этот  Амрезий  ничего  не  значил, как  и  все здесь. Он  был  всегда  у  нее  на  затрещинах  и  побегушках. И  в  первую очередь  потому, что  здесь  был  не  такой  как  все. И  самый  молодой  из всех  рабов  Олимпии.
  Рабы  и  слуги, сбежавшиеся  в  комнату  Амрезия, обступили  мертвое  его тело. И  сидящих  рядом  с  ним, на  коленях  Холая  и  Ганика. Рядом опустился  на  корточки  и  Ферокл.
- Что  будем  делать, Ганик? – спросил  фракиец.
- Надо  унести  его  в  холодный  подвал - произнес  Ганик – Там  он  лучше пролежит  до  прибытия  Харония.
- Да – ответил  плача  громко  Холай – Да, надо  отнести.
   И  Ганик  взял  на  руки  тело  мертвого  Амрезия. И  понес  его  из  его комнаты  на  улицу  во  двор  Олимпии. В  сторону  глубокого  подвала, где обычно  все  хранилось  из  съестного  и  вино.
   Все  слуги  и  рабы  последовали  следом  за  Гаником  и  Холаем, идущими впереди  них. Причем  совершенно  уже  не  замечая  саму  Сивиллу, будто  ее  нет, здесь  совсем. Даже  Алекта  и  Милена, сделав  скорбные  лица и  изображая  грусть, пошли  следом, не  замечая  Сивиллу. Они  последними видели  Амрезия  и  досадили  ему, и  после  он  в  отчаянии  повесился  от своего  рабского  положения  и  безысходности  от  издевательств. Постоянных  издевательств  с  их  стороны.
- Это  все  из-за  вас! – произнесла  и  ткнула  больно  локтем  одну  из  них  в зрелых  годах  рабыня  и  служанка  Иния, идущая  рядом  с  такой  же  далеко не  молодой  рабыней  Феронией - Вы  виноваты  в  его  смерти. Все  из-за вас! – Иния  злобно  произнесла  это  Алекте  и  Милене. И  те, уткнувшись носом  в  свою  грудь, отвернули  в  сторону  каждая  голову, и  остановились, пропуская  идущих  за  ними  двух  других  молодых  служанок  рабынь Цивию  и  Веронию, отойдя  от  траурного  шествия. Другие  идущие  за всеми, будто  не  обратили  на  это  внимание, и  пошли  дальше.
  Все  знали, что  Алекта  и  Милена  постоянно  его  тыкали  и  донимали, но им  сейчас  было  не  до  них. Они  просто  шли  следом  за  Гаником  и  телом на  его  руках  мальчишки  голубого  Амрезия. И  его  другом  плачущим навзрыд  почти  как  женщина, лет  двадцати  ливийцем  Холаем.
  Иния притормозила, и  сказал  им – Я  все  расскажу  хозяину, и  он  накажет вас  за  это. Это  все  из-за  вас!
  А  Ганик  нес на  своих  сильных  руках  Ритария  гладиатора  молодого мальчишку, и  сожалел  о  его  смерти. Он  сожалел, что  даже  толком  ни разу  по-человечески  не  поговорил  с  ним.
   Сивилла  ни  за  кем  не  пошла. Она  осталась  на  половине  рабов, размышляя  о  случившемся. И, думая  о  своих  теперь  уже  планах  на будущее. Она  думала  и  о  Марцелле. Рабыня  эта  девчонка, наверняка  все слышала. И  может, рассказала  уже  кому-нибудь  об  их  сговоре  с  Луциллой  ее  бывшей  хозяйкой.
- «Будет  она  молчать  или  нет?» - думала  сейчас  Сивилла, и  ей  совершенно  дела  небыло  до  мертвого  Амрезия. И  о  его  такой  вот  глупой гибели.
  Сивилла  не  знала, что  Марцелла  все  же  уже  успела  рассказать, эту тайну  своему  любимому  гладиатору  фракийцу  Фероклу. Сивилла  решила не  испытывать  больше  судьбу  из-за  этой  служанки  рабыни  Марцеллы, а просто  приглядывать  до  поры  до  времени  за  ней. И  надо  было поговорить  еще  раз  со  своей  бывшей  хозяйкой  Луцилой  Вар. Что  делать дальше, если  Марцелла  все  же  растрепала  об  их  личном  разговоре, и  о том, что  Сивилла  бывшая  рабыня  Луциллы  Вар. И  имеет  к  ней  теперь снова  непосредственное  отношение. Ведь  это  вызовет  неприязнь  к  ней самого  Харония  Магмы. И  неизвестно, как  он  после  этого  с  ней  поступит.
Может, продаст  как  ненужную  собаку  первому  прохожему. Он  теперь  в ссоре  с  Варами  и  ненавидит  их  всех, да  и  ненавидел  и  раньше  и презирал, как  низший  по  своему  положению. К тому  же  Вары, тоже  его презирали  как  низшего  по  положению, но  имели  отношение  по  продаже рабов. Но  теперь  все  было  совсем  порвано  и  для  Сивиллы  небезопасно. И  она  думала  о  том, чтобы  Марцелла  все  не  испортила. И, о  том, как  бы снова  пообщаться  с  Луциллой  Вар.

  Сивилла  пошла  к  себе  среди  оливковых  деревьев  и  клумб  с  красивыми цветами  по  каменной  узкой  тропинке  мимо  тренировочного  маленького  с желтым  песком  арены  амфитеатра  в  сторону  своего  жилья, думая  только об  этом. Она  уже  не  думала  ни  о  чем, кроме  свободы.

                                                         Часть V.Мартовские Иды.

  Первый  сенатор  и  консул  Рима, патриций  Лентул  Плабий  Вар  не  думал  теперь  ни  о  чем, кроме  как  о  своем  долге  перед  Харонием  Магмой. И  ему  не было  покоя. Старший  Вар  проводил  недавно  своего  сына  младшего  Луция  Плабия  Вара  в  долгий  военный  поход. И  даже  не  думал  о  нем, а только  о  расплате. Тот  проигрыш  на  глазах  всего  Рима  и  императора Цезаря  Тиберия  не  давал  ему  покоя. Кроме  того, подходили  ежегодные Мартовские  Иды.
  Эта  весна  в  Риме. Даже  она  не  давала  сейчас  покоя  Лентулу  Плабию Вару. И  этот  чертов  сенат, где  ему  часто  надлежало  быть  и  приходилось присутствовать, и  ораторствовать.Эта  весна  до  бешенства  раздражала Лентула  Плабия  Вара. Он  все  еще  не  вернул  долг  Харонию  Магме  после того  как  отшил  его  грубо  и  с  насмешками  из  своего  загородного  дома.
День  ото  дня  он  только  и  думал  об  возвращении  своего  долга  этому ланисте  Олимпии. Злоба  просто  съедала  Лентула  Плабия  Вара. Луцилла еще  словно  взбесилась  и  чуть  ли  каждый  день  лупит  слуг  и  рабов. Без конца  кого-нибудь, да  порет  руками  Касиуса  Лакриция  за  все  подряд, чтобы  любой  раб  или слуга  не  сделал. А  тут  еще  Мартовские  Иды. И Цезарь  Тиберий  готовит  новые  игры  в  Риме. И  Рим  весь  на  ушах  от этих  новостей  и, шумит  уже, не  затыкаясь  об  этом  на  всех  перекрестках и  улицах  большого  красивого  каменного  города. Об  этом  говорит  и  сам сенат.
  Лентул  слышал, что  Хароний  набрал  новых  рабов, после  того  как  они так  с  ним  расстались. И  Лентулу  Вару  от  этого  не  было  покоя. Он жаждал  увидеть  Харония  Магму  перед  собой  на  коленях, после  того  как опаршивелся  на  тех  недавних  гладиаторских  играх. И  этот  Ритарий Харония. Луцилла  хотела  заполучить  его. Словно  свет  клином  сошелся  нанем. Девка, просто  одурела  от  него  и  даже  не  скрывала  от  своего  отца.
  Только  все  разговоры  о  нем. Наверное, еще  и  во  сне  разговаривает  о  нем.
- «Что  она  в  нем  нашла?» - подумал  про  себя, сидя  в  своем  кабинете  и золоченом, почти  как  у  императора  Рима, большом  кресле  старший  Вар - «В  этом  рабе  гладиаторе?».
  Еще  тогда  стоя  у  каменного  верхнего  ограждения, она, забыв  обо  всем, любовалась  им. И  Лентул  это  заметил. Вообще  от  его  хищных, как  и  у его  родной  любимой  дочери  Луциллы  Вар  синих  глаз  мало  что ускользало, и  его  трудно  было  обмануть. Его  просто  все  боялись. И  не только  рабы  и  слуги, но  и  некоторые  сенаторы, и  просто  знакомые  из элиты  Рима. И  не  без  основания.
   Лентул  был  в  дружбе  с  самим  Тиберием, и  они  опасались  за  свое благополучие. И  старались  меньше  контачить  с  Летулом  Варом, дабы  не намозолить  ему  глаза  и  не  раздражать  его. Но  речь  не  о  том, кто  его боялся, а  о  другом. О  том, о  чем  сейчас  думал  сам  Лентул  Плабий  Вар.
  Он  заметил, как  Луцилла  переменилась, когда  увидела  этого  гладиатора. Она  стала  просто  одержима  им. Этим  здоровенным  и  сильным  Ритарием. И  что  его  дочь  встречалась  с  той  рабыней  по  имени  Сивилла. Луцилла несколько  раз  встречалась  с  бывшей  своей  проданной  Харонию  его служанкой  Сивиллой, алжиркой  из  его  каменоломень. И  уже  несколько  раз  в  самом  Риме. И  это  его  самого  настораживало. Особенно  после  того случая  давнишнего, когда  по  его  приказу  было  казнено  на  этой  вилле несколько  рабов  и  рабынь. И  он  вспомнил  ее. И  та  алжирка  чудом  отделалась  от  казни. И попала  в  каменоломни, и  там  чуть  было  не загнулась, но  Хароний  Магма  выкупил  у  Лентула  Вара  ее  жизнь. И  купил  себе  за  хорошие  тогда  деньги.
  Что-то  опять  соединяло  этих  двух  закадычных  подружек. Что  он старший  Вар  еще  не  знал, но  хотел  узнать  у  Луциллы. Может  их  взгляды  совпадут, и  будут  касаться  Харония  Магмы.
  Луцилла  встречалась  неоднократно  со  своей  бывшей  служанкой, каким-то образом  и  тайно. И  Лентулу  Плабию  Вару  это  было  известно  от своего  лучшего  шпиона  Камрута  в  самом  Риме, араба, который  обо  всем  ему докладывал. Даже  о  проделках  его  дочери  Луциллы  Вар. Именно тогда  по  его  доносу  Лентул  и  накрыл  свою  дочь  в  борделе  Рима, вместе с  этой  Сивиллой, рабыней  и  еще  несколькими  рабынями  из  его  дома, и подручными  Луциллы. Но  сейчас, главное  для  Летула  Плабия  Вара  был Хароний  Диспиций  Магма. И  месть  не  давала  ему  покоя, после  того  как тот  купил  гладиаторов  на  Римском   рынке  рабов. И  теперь тренирует  их уже  целый  месяц  со  своим  Ардадом. Негром  эфиопом. Здоровенным  и сильным  и  по  всему  видно  отличным  тренером  и  телохранителем. И  правой  рукой  в  доме  Харония. И  тот  такой  же  здоровенный  Ритарий.
Запавший  в  душу  его  дочери  Луциллы. Молодой, и  тоже  сильный подстать  своему  учителю. Его  звали, кажется, Ганик. Именно  он  тогда выиграл  тот  бой. Бой  против  того  Ритария  из  Капуи. И  его  людей, порезав  их  как  щенят  за  короткое  время  боя. Именно  он  дал возможность  проиграться  в пыль  при  императоре  Тиберии  перед Харонием  Магмой  Лентулу  Плабию  Вару.
   Лентул  сейчас  ненавидел  даже  самого  Тиберия. И  всех  кому  остался, как  он  считал, должен  после  тех  гладиаторских  на  желтом  песке  главного  амфитеатра  Рима. И  он  жаждал  отыграться  и  отыграться  за  все и  сверх  того  возможного. Проиграть  какому-то  ланисте, сутенеру  и торговцу  рабскими  жизнями. Это  болезненно  задевало  сенатора  Вара, и ему  не  было  покоя, пока  месть  жила  в  нем, в  его  зловещей  и  крайне жестокой  натуре.
- «Надо  будет  поговорить  об  этом  Ганике  с  Луцилой» - подумал  Лентул Вар. И  решил  это  сделать  немедленно. Но  тут  вошел  управляющий  домом  Варов  правая  его  рука  Арминий  Репта.
- Тебе  чего, Арминий? - спросил  раздраженно  Лентул  своего  предворного и  верного  слугу.
- Прибыл  сенатор  и  консул  Цестий  Панкриций  Касиус - ответил, поклонившись  головой  стоя  у  дверей  кабинета  Лентула  Вара  Арминий Репта – Он  прямо  из  сената.Хочет  попроведовать  вас, хозяин, и  узнать, почему  вы  не  присутствовали  на  последнем  заседании.
- Вот  как? - улыбнулся  ехидно  Лентул – Любопытный  какой. Спит, наверное, и  видит  меня  где-нибудь  в  Римской  канаве  убитым. Или  сосланным  в  Египет  или  куда  подальше – и  он  произнес  громко - Ну  что встал! Зови  его! – прикрикнул  на  Арминия  старший  Вар - Зови  этого старого  ублюдка! И  прикажи  нашим  рабам  принести  вина  и  фруктов. И живей! 
  Лентул  поправил  сам  пурпурную  мантию  руками  на  своей  белой расшитой  золотой  нитью  тоге.
- Слушаюсь - ответил  раболепно  Арминий  Репта  и  скрылся  за  дверями кабинета. Лентул  и  впрямь  не  присутствовал  в  этот  раз  в  сенате, ссылаясь  на  недомогание, недомоганием  которым  стал  его  проигрышь Харонию  Мангме.
 
                                               ***
  Бой  уже  длился  целые  сутки  с  переменным  успехом. Под  самыми стенами  Римского  укрепления. Выстроенного  высоким  частоколом  у  самой  кромки  густого  заросшего  травянистым  бурьяном  и  кустарниками хвойного  и  лиственного  перемешенного  буреломами  леса. Осада  длилась уже  неделю  местными  племенами, состоящим  из  руссов  и  гуннов. И  им было  трудно  преодолеть  завесу  щитов  в  бревенчатом  проломе, где  только, что  упали  выбитые  бревенчатым  на  толстых  веревочных  канатах тараном  огромные  деревянные  окованные  железом  ворота.
  Римский  легион, прикрываясь  квадратными  большими  солдатскими щитами  под  навесом  падающих  стрел  и  копий, держал  в  том  проломе упорную  самоотверженную  осаду. А  варвары  лезли  напролом, прямо на остроконечные  воинские  мечи. И  гибли, один, за  одним, падая  тут  же замертво  пронзенные  прямыми  ударами  римлян  в  область  шеи  и  ключиц в  фонтанах  артериальной  льющейся  во  все  стороны  крови, которая  стекала  по  тем  солдатским  щитам. И  текла  на  саму  землю  и  на  лежащие трупы  под  ногами  Римских  солдат, которые  не  отходили  ни  на  шаг, прекрасно  понимая, что  отступление  чревато  гибелью.
  Все  кругом  горело. И  запах  гари  распространялся  на  всю  округу.
  И  только  крик. Крик  ликующих  и  умирающих. Крик  и  команды  по  рядам  легионеров, в  которых  был  и  Мисма  Магоний. Перехватив инициативу  от  умерших  командиров  под  ударами  стрел  варваров, он удерживал  вмести  с  солдатами  это  крепостное  укрепление  и  Римский полевой  лагерь.
  Поняв  губительность  положения. И  то, что  медлить, было  нельзя, Мисма Магоний, напялив  шлем  убитого  подручного  Центуриона  Октавия  Рудия Мелы, ординарца  Крицуса  Плата, и  схватив  меч  гладий, весь  в  крови, он командовал  солдатами  ветеранами  первой  центурии  в  этом  бревенчатом проломе  на  рухнувших  крепостных  деревянных  воротах. Это  было удивительно, но  Мисма  сумел  взять  на  себя  командование. Убив  лично  на  глазах  воинов  ветеранов  за  буквально  две  три  минуты  пятерых  варваров, гораздо  здоровее себя  и  завоевав  мгновенно  доверие  командира. Имея  собственный  опыт  боев  на  арене  Римского  амфитеатра, и  в  силу возникшей  в  рядах  первого  ведущей  когорты  легиона  ветеранов  первой центурии  триариев  паники  и  сумятицы. Он, перехватив  инициативу командира, лично  убив  пару  паникеров  из  числа  легионеров, заставил остальных, подчиниться  ему. И, сплотившись  вместе, держать  осаду, Мисма личным  примером, рубя  налево  и  направо  наседавших  варваров  в  самых первых  рядах  бок  о, бок  с  солдатами.
  Он  давно  не  был  в  таких, кровавых  переделках  и  его  душа  пела. Под крик  летающих  над  полем  боя  в  гари  пожарища  и  клубах  дыма  черных обезумевших  от  будущей  поживы  ворон.
  Это  было  то, что  ему  было нужно. Это  был  его  мир, мир  убийств  и крови. Раньше  он  дрался  насмерть  на  желтом  песке  Рима, но  тут  было куда  интереснее. Такой  массы  варваров  он  еще  не  видел  своими  глазами. Он  вообще  не  видел  свободных  варваров, только  в  качестве  рабов. Он даже  не  знал, что  они  способны  на  такое. Все  что  говорили  в  Риме римские  граждане  о  них, было  поистине  правдой. Они  дрались  как  звери. И  он  с  этим  уже  изрядно  потрепанным  легионом  с  большим  трудом удерживал  эту  долгую  изматывающую  осаду. Здесь  на  Востоке  и  на самой  границе  Римской  империи.
  Он  оказался  сейчас  как никогда и  в  нужном  для  всех  и  себя  месте. Посланный  в  эту  поездку  за  рабами, теперь  Мисма  Магоний  учавствовал в  боевом  сражении. Сначала  отсиживаясь  в  центре  лагеря, после  того  как все  началось, он  не  выдержал  и  кинулся  в  бой, видя  бедственное положение  римского  войска  и  самого  военного  лагеря. Мисма  даже  не знал, что  он  должен  был  не  доехать  до  этого  места. Что  его  жизнь  была предрешена  за  тугой  кошелек  сестерциев  своего  хозяина  ланисты Олимпии  Харония Диспиция  Магмы. И  что  Хароний  Магма, решил избавиться  от  него, но  судьба  внесла  свои  коррективы  в  его  жизнь. А может  Боги  были  более  все  же  благосклонны  к  Мисме  Магонию.
Возможно  и  не  только  одни  Римские  Боги, которым  он  постоянно приносил  дань  и  молился  им, правда, чертыхаясь  через  каждое  слово, но все  же. Все  же  его  убийство  по  дороге  не  состоялось. И  он  на  свою радость  или  разочарование  даже  об  этом  не  узнал. И  не  узнает  уже никогда.
  Женщина. Да, женщина, которую  он  любил. Она  молилась  за  него  Богам. Она  любила  Мисму  Магония. Она  с  большим  трудом  от  себя  отпустила его  тогда  из  своего  дома  и  деревни. Он  обещал  к  ней  вернуться, потому, что  любил  ее. И  эта  любовь  не  давала  ему  просто  так  вот  погибнуть. Он обещал  Сильвии  вернуться  назад. И  дрался  как  зверь  за  нее. За  свою  к ней  любовь. После  проведенной  с  Сильвией  ночи  он  стал  другим. Другим уже  человеком. И  решил  все  поменять  в  своей  жизни, если  все сложиться, как  он  хотел. Он  обещал  вернуться. И  он  сделает  это, но  не сейчас. Сейчас  нужно  было  выстоять  и  победить. Как  на  желтом  песке амфитеатра, когда  Мисма  был  рабом  и  был  молодым  гладиатором  до свободы, полученной  там, как  и  его  вечный  соперник  по  школе  Олимпия Ритарий  Ардад. Когда  как  Ардад стал  Рудиарием.
   Мисма  Магоний  был свободен, как  и Ардад, но  ему  было  некуда  пойти. А  теперь  все  менялось, и  было  уже  по-другому, и  у  Мисмы  была  теперь цель. Он  уже  не  думал  о  поиске  рабов, и  об  возвращении  в  Олимпию, а о  своей  теперь  свободе  и  любимой  своей  крестьянке  Сильвии. И  о  доме в  котором  провел  с  ней  ночь. Его  тянула  туда, и  он  хотел  вернуться.
  Мисма  тогда  и  не знал, что  и  Ардад  хотел  его  смерти. Что  существует сговор  между  другом  по  арене  Ардадом  и  их  общим  хозяином  Харонием  Магмой  против  него. Что  жизнь  его  уплачена   центуриону командующего  Гая  Семпрония  Блеза  Октавию  Рудию  Меле, но  Мела лежал  убитым, как  и  Сесмий  Лукулл  Капулион  и  Династий  Римий  Мерва, среди  окровавленных  трупов, своих  же, солдат  и  трупов  варваров.
Где-то  под  ними  в  этой  мерзкой  изрубленной  топорами  и  мечами превращенной  в  мясной  фарш  куче, где-то  за  рухнувшими  воротами.
  Мела  не  успел  совершить  то, что  должен  был  по  дороге  сюда  сделать. Он  почему-то  все  откладывал  это  крвоавое  подлое  дело. И  мог  много раз  попробовать  убить  Мисму. Но…
  Его  с  товарищами  приняли  в  доме  сорокалетней  красивой  порядочной  и  чистой  душой  деревенской  крестьянки. И  у  Мелы  рука  не  подымалась,  пока  совершить то, что  он  обещал  Харонию  Магме. Так  как  та  женщина  была  знакомой  Мисме  Магонию. И  уже  была  практически  и  условно  обвенчанной  с  ним.
  Он  отложил  это  непристойное  для  воина  дело  на  потом, посчитав, что такой  прожженный  битвами  на  арене  амфитеатра  опытный  ветеран гладиатор  пригодиться  в  походе, и  он  не  поторопился  сделать  обещанное Харонию  Магме. И  вот  погиб  при  осаде  этого  укрепления. Как  и  еще несколько  военачальников  легиона.
  Только  где-то  в  самом  тылу  у солдатских  шатров  и  палаток  был  в  окружении  личной  охраны  сам командующий  войском  генерал  Блез. Пожалуй, единственный, оставшийся из  высших  чинов. И  который  тоже  отдавал  команды  на  головной  фланг, своему  войску. Переформировывая  там, в  тылу  остальные  менее  опытные шеренги  молодых  воинов  легиона, пока  Мисма  Магоний  с  солдатами удерживал  в  проломе  высокого  бревенчатого  крепостного  частокола врагов, принимая  их  на  щиты  опытных  уже  таких  же, как  и  он  сам  и закаленных  в  войнах  и  походах  Римских  солдат.
- Стоять! – кричал  Мисма  Магоний  солдатам, прикрываясь  от  топоров  и копий  врагов  за  их  щитами  и  поражая  насмерть  ударами  гладия нападавших  черноволосых  гуннов  и  русоволосых  русов - Держать  строй! Упереться  щитами  в  спину  каждому! Держать  строй! Стоять  на  месте. И  ни  с  места, сволочи! За  нами  Рим!
 
                                              ***
  Ганик  стал  замечать  отсутствие  Сивиллы  на  вилле  Харония  Магмы. День  ото  дня, она, после  ночи  проведенной  хоть  и  жаркой, но  странно молчаливой  любви, все  чаще  стала, куда-то  пропадать. Хотя  бы  раз, а  то  и  два  раза  в  неделю. Кого  он  ни  спрашивал, все  мало  чего  знали  об  ее долгом  таком  вот  отсутсвии. Однажды  только  пожилая  Иния  сказала  ему, что  его  алжирка  любовница  стала  ездить  с  двумя  рабами  из Олимпии  за  продуктами  в  город  на  рынок. И  это  было  новостью  для Ганика, как  и  для  той  же  Инии. Сивилла  никогда  не  ездила  туда  в  сам Рим. Обычно  этим  занимались  другие  женщины  рабыни  виллы  Олимпия.
С  разрешения  естественно  своего  хозяина  Харония  Магмы. И  определенное  только  время, беря  повозку  и  лошадей. А  тут, вдруг  сама Сивилла. И  даже  иногда  дважды  и  Хароний  разрешал  ей.
- С  чего  бы  это  ей  делать  так? – сказал  Инии  Ганик.
- Вот  и  я  задумалась  над  этим – произнесла  пожилая  Иния - Сивилла никогда  сама  не  ездила  в  Рим.
- Надо  будет  мне  лично  у  нее  узнать, что  ей  там  так  понадобилось -  произнес  Ганик.
- Не  мешало  бы  в  курс  дела  ввести  Ардада - произнесла  Ганику  Иния.
- Пока  не  надо - Ганик  ответил  Инии – Я  сам  пока  должен  это  узнать  или  как-то  разведать. Она  стала  какой-то  не  совсем, такой  как  раньше.
Надо  потом  поговорить  с  Харонием  Магмой  о  ней. С  глазу  на  глаз. Что  его  заставляет  ее туда  отправлять  или  чем  она  его  упрашивает? Может это  он  ей  разрешает  ездить  туда  с  рабами? 
  Он  посмотрел  в  глаза  старой  Инии  и произнес  ей – А  ты, рабыня, молчи пока  и  делай  вид, что  не  замечешь  ее  отсутсвия. И  предупреди  тех, кто тоже  что-то  заметил, чтобы  они  виду  не  подавали.
- Поняла, Ганик – ответила  ему  понимающе  Иния.
  И  быстро  пошла  на  половину  рабов  по  каменной  узкой  между оливковых  кустов  аллее. Сам  Ганик  пошел  к  себе, продолжать  тренировки  с  молодыми, но  подающими  надежды  будущими  гладиаторами   арены. На  тренировочную  из  желтого  песка  маленького амфитеатра. С  каждым  учеником  отрабатывать  приемы  рукопашных схваток, применяя  разные  виды  вооружения.
  Ардад  свалил  на  него  эти  обязанности, а  сам  увлекся  Лифией, рабыней негритянкой  Олимпии. Ардада  потянуло  на  любовь  как  совсем  молодого.
  Ганик  показывал  молодым  полуголым  в  одной  сублигате, как  и  сам. Опоясанных  кожаным  широким  с  медными  бляшками  поясом, на  виду  у стоящих  у  высоких  решеток  отгораживающих  арену  от  лишних посетителей  во  время  тренировочных схваток  молодых  жеребиц  служанок и  рабынь  Олимпии. Все  премудрости  гладиаторского  боя  Ритария  против Секуторов, Димахеров, Велитов  и  Мурмелонов. Он  менял  роли  и  сам становился  на  место  противника. И  заставлял  орудовать  трезубцем  против  самого  себя, готовясь  и  сам  к  схваткам  с  противником, и отрабатывая  маневры  и  уклонения  от  ударов  мечей, кинжалов  и  прочего оружия  противника. А  молодые  женщины  любовались  загорелыми  и потными  телами  таких  же  молодых  будущих  гладиаторов, набирающих вес  и  мускулатуру, буквально  на  глазах  день  ото  дня, после  усиленных физических  тренировок  до  седьмого  пота. Ганик  старался  не  замечать восторженных  и  восхищенных  наполненных  любовными  страстями женских  глаз. Особенно  здесь  же  стоящих  Алекты  и  Милены. И  строго присекал  отвлекающихся  на  женщин, тренирующихся  под  его руководством  гладиатров  мужчин.
  Он  не  заметил, как  на  балконе  появился  и  сам  ланиста  Хароний  Диспиций  Магма. И  наблюдал  за  своим  тренирующимся  пока  еще  живым  товаром. А  Хароний  стоял  и, потягивая  вино  из  бокала, тоже смотрел  на  тренировки  своего  лучшего  и  молодого  и  уже  знаменитого на  весь  Рим  гладиатора.
  Он  забыл  о  смерти  Амрезия, мальчишки  голубого  на  его  вилле, довольно  быстро, как  будто  его  совсем, здесь, и  небыло. Амрезия  просто сожгли  на  местном  ритуальном  месте  за  виллой  на  ритуальном погребальном  костре. И  все  о  нем  забыли, и  жизнь  снова  потекла обычным  чередом  в  Олимпии  уже  без  него.
  Вот  и  сам  ланиста  Хароний  Магма  не  думал  ни  о  чем  таком вызывающем  грусть  и  расстройство. Лучшим  средством, он  считал  вино из  своего  собственного  виноградника  в  своем  за  виллой  большом  саду.
Выдержанного  в  глиняных  больших  сосудах  в  холодном  подземелье  на территории  рабов  и  слуг, где  вообще  все  хранилось  и  выдерживалось, на холодных  камнях  и  закопанным  до  самого  верха  в  земле.
  Сегодня  опять Сивилла  отпросилась  в  Рим  за  продуктами. И  Хароний Магма  был  в  курсе  этого. И  ничего  не  имел  против, что  Сивилла, как старшая  рабыня  его  виллы  изъявила  снова  желание  съездить  в  город.
Она  ведь  не  одна  едет, а  с  другими  слугами.
  Хароний  даже  не  обратил  внимания, что  нет  самого  Ардада. А  Ардад занятый  любовью  с  рабыней  виллы  Лифией, не  выходил  из  своего жилища  уже  целый  день.
- Смотрите сюда! – слышал  он  голос  Ритария  Ганика  на  песчаной  маленькой  арене  своего  имения, как  громко  Ганик  руководил  в  одиночку тренировками  учеников – От  этого  зависит  ваша  на  арене  амфитеатра жизнь. Смотрите, и  учитесь  и  запоминайте  все  как  делаю  я! –
  Ганик  виртуозно  вертел  двумя  мечами  перед  молодыми  уже  неплохо владеющими  рядом  познаний  в  боевых  искусствах  гладиаторского  боя рабами. Он  показывал, как  надо  биться  сразу  против  нескольких гладиаторов  противника. И  даже  против  колесниц  и  конников. Он  не обошел  стороной  и   гладиаторов  женщин.
- Но  это  все  только  пока  теория. Пока  сами  на  своей  шкуре  не попробуете, не  оцените  всю  реальность  и  опасность  боя! Это  для  тех, кто не  слышал, что  могут  быть  выставлены  против  нас  и  гладиаторы женщины! - произнес  громко  он  своим  ученикам - Это  сущии  бестии  в бою, если  кому-то  до  сих  пор, неизвестно, и  смотрите  не  рассчитывайте  на  пощаду  с  их  стороны! Они  абсолютно  безжалостны! И  вы  должны  это  всегда  помнить! Вы  должны  помнить, что  все  они  не  такие  как  наши  женщины  и  женщины  Рима! То, совсем  другие  женщины! Они собраны  в  основном  с  восточных  земель  и  чрезвычайно  опасны! Это преимущественно  женщины  воинственных  племен  и  умеющих  постоять  с оружием  за  себя! И  скажу, умеют  это  делать  неплохо!
- А  вам, учитель, приходилось  биться  с  ними  на  арене!? – произнес  один из  молодых  рабов  учеников  Ганика.
- Приходилось  однажды – произнес  уже  тише  Ганик - И  скажу, победить  было  не просто. Особенно  наездниц  на  конях  и  колесницах. И  особенно тех, кто  владеет  луком  и  стрелами. Как  выжить  каждому  из  вас  в зависимости  от  своего  профиля, оружия  и  специализации. Тут  то  и пригодится  все, чему  я  вас  буду  здесь  учить. Именно  тому, как  выжить, и победить.
  Допив  свое  вино, Хароний, повернулся, и  пошел, молча, довольный, в  свой кабинет  со  своего  выходящего  во  двор  своей  школы  Олимпия  балкона. Он  даже  не  обратил  внимание, на  сидящего черного  большого  ворона, почти  рядом  с  тренировочным  маленьким  с желтым  песком  амфитеатром. Он  обратил  лишь  внимание  на  целую черную  стаю  кричащих  на  всю  округу  и  кружащую  над  виллой  ворон, но  этого  ворона  он  не  заметил, который  сидел  на  верхушке  решетки  над головами  молодых  зачарованных  зрительниц. Любующихся  красотой мужского  вспотевшего  и  загоревшего  на  ярком  жарком  солнце натренированного  тела  Ритария  Ганика  и  его  подчиненных.
  А  ворон  смотрел  только  на  Ганика  странным  и  очень  внимательным взором. Взором  небесного  прилетевшего  ради  него  и  его  небесной  матери  ангела. Ворон  никуда  не  торопился, и  по  всему  было, видно  не спешил. Он  просто  сидел  и  смотрел  на  тридцатилетнего  Ритария  этой маленькой  тренировочной  засыпанной  песком  овальной  арены. Ритария обучающего  молодых  рабов  гладиаторов, всем  способам  выживания  уже на  большой  главной  арене  Рима.
 
                                            ***
- Я  слышал, этому  лекарю  Проскутору  Диметрию  отрезали  руки - произнес  сенатор, косул, и  патриций  Рима  Цестий  Панкриций  Касиус  Лентулу Плабию  Вару. Сидя  напротив  его  в  менее  дорогом  золоченом  кресле  в кабинете  Лентула  Вара  на  втором  этаже  его  загородной  огромной  виллы – За  то, что  сенатор  Клиотор  Флавий  Лектуциус  умер  при  операции.
- Этот  Клиотор  Флавий  Лектуциус  был  говно - произнес Лентул  Плабий Вар -  Это  знают  все  в  сенате. Я  его  не  любил как  многих  там  и  даже, наградил  бы  этого  Проскутора  за  его  смерть. За  то, что  избавил  нас  всех от  такого  зануды. Но  закон  есть  закон. Я  слышал, что  он  отделался только  хорошими  побоями.
  Он  подозрительно  и  холодно  смотрел  на  своего  не  очень  любимого  им в  самом  Сенате  Рима  собеседника.
- Да?! – удивился  Цестий  Панкриций  Касиус - Повезло  идиоту, что отделался  так. Наверное, не  нарадуется  своему  спасению.
- Да - произнес  Лентул – Я  и  сам  приказывал  у  себя  дома  сделать  такое с рабами, если  натворили  чего-то, за  что  надо  было  именно  так  только и, наказать  эту  нищую  сволочь. Особенно  преступников  пойманных  в  Риме.
Сам  знаешь  у  меня  там  свои  люди. На  каждом  углу. И   в  Римской полиции  тоже, так  что  все  под  моим  контролем.
- Да, и  свои  законы - промолвил  Цестий.
- А  что? - произнес, прищурив  зло  глаза  на  Цестия  Вар – Или  тебе, что-то не  нравится, Цестий?
- Да, нет, Лентул - произнес  Цестий, понимая, что  осекся  неосторожно, находясь  здесь  в  доме  Летула Плабия  Вара – Все  правильно. Закон  есть закон.
- Тота  же – довольно  сказал  Лентул  Плабий  Вар – Я  и  есть  закон. После Тиберия  в  самом  Риме  и  самом  сенате.
  Он  посмотрел  холодным  и  жестоким  взором  синих  своих  глаз  на  гостя из  сената  Цестия  Касиуса.
 - Я  все  к  тому, что  мошенников  надо  наказывать - произнес  жестко Лентул  Вар – И  желательно  гораздо  серьезней, чем  просто  порка.
- Да, я  помню  тех  трех  воров – произнес  тем  же  тоном  Цестий  Касиус – Пойманных  по  твоему  приказу  в  Риме. И  помню, как  их  наказали. Их убили  на  арене. Кажется, их  прикончил  какой-то  молодой  Ритарий.
- Да, если  бы  ты, Цестий  еще  ходил  на  все  эти  гладиаторские  игры, ты бы  помнил  его  имя – произнес  нервно  Лентул  Вар.
- Я  не  очень  люблю  это, Лентул – произнес  Цестий – Я  плохо  просто переношу  кровь.
  Он  заерзал  на  своем  кресле  перед  Лентулом  Плабием  Варом  и  произнес – Эти  все  казни  прилюдно. Я  говорил. Ты  знаешь.
   Лентул  Вар  ничего  не  ответил, а  только  посмотрел  на  собеседника  как-то  издевательски  с  насмешкой  в  своих  синих  глазах.
- Зачем  ты  ко  мне  приехал, Цестий? – спросил  наконец-то  Цестия  Касиуса  Лентул  Вар - Может  занять  денег, то  я  готов  выслушать  все  твои предложения, и  рассмотреть  это  дело, если  оно  будет  мне, самому, выгодно. Или  ты  приехал  по  какому-нибудь  иному  делу. А  не  только справиться  о  моем  здоровье  Цестий  Касиус.
- Да, Лентул  Вар, у  меня  есть  к  тебе  дело – произнес  заискивающе  Цестий  Панкриций  Касиус.
- Вот  как? – произнес  Лентул  Вар - И, интересно, какое  же? Может, хочешь купить  себе  еще  прислугу  или  просто  рабов? Их  у  меня  полно. И  не знаю, куда  девать  весь  этот  нищий  сброд.
- Ты, наверное, слышал, что  Тиберий  готовит  новые  игры  на  арене  Рима? – произнес  Цестий  Касиус, поправляя  складки  сам  на  своей  пурпурной  в золотых  узорах  сенатора  мантии  и  тоге  Лентулу  Вару. Тот  качнул, молча, в  ответ  Цестию  головой, посмотрев  на  свои  руки  в  золотых  браслетах, и перстнях, и  перевел  взгляд  снова  на  Цестия.
- Так  вот, я  бы  хотел, быть  в  доле. Если  согласишься  и  сделать  ставки - произнес  Цестий  Касиус.
- Вот  как?! - удивился, даже  приоткрыв  свой  рот  Летул  Вар. Дальше слушая  собеседника, стоящего  перед  ним  у  его  кресла – Ты  же  не  очень любишь  все  это, и  говоришь, тебя  мутит  от  вида крови.
- Дело  не  в  этом, Лентул  Вар – произнес  патриций  и  сенатор  Цестий  Панкриций  Касиус - Это все  жена.
- Вот  оно  что! – засмеялся  Лентул  Вар.
- Да, жена  моя, Карнелия – пояснил  еще  раз  Цестий  Касиус – Будь  она  неладна. Она  как  ненормальная  от  боев  гладиаторов. И, буквально  не вылазит  с  амфитеатра, когда  там  идут  игры.
- Ну, а  я, то  причем? – произнес  Лентул  Плабий  Вар – Если  дело  касается твоей  Карнелии, или  ей  нужно  от  меня  что-то, что  прислала  тебя  ко  мне Цестий.
  Тот  даже  смутился, но  быстро  взял  себя  в  руки.
- Она  хочет  сделать  ставки  и  заработать – произнес  он – И  хочет  своих гладиаторов. Короче, хочет  поучаствовать  сама  в  этих  играх. И  думаю, ты можешь  помочь  в  этом. Просто  хочу  услужить  супруге  своей  в  честь  ее дня  рожденья. А  оно  как  раз  выпадает  на  Мартовские  Иды.
- Ах, да, я  и  забыл, Цести, что  у  нее  день  рождения  в  Мартовские  Иды, прости. Все  понял, Цестий - произнес, улыбаясь  хищно  Лентул  Вар - Тебе нужны  мои  преступники  из  каменоломень.
- Да – произнес  Цестий  Касиус - Такие, чтобы  сошли  за  гладиаторов. Не рабы, а  именно  преступники, способные  постоять  за  себя  на  арене  даже перед  гладиаторами, которые  держали, хоть  раз  по-настоящему  в  руках оружие.
- Понятно. А  ты  хочешь  на  этом  еще, и  подзаработать – произнес  Лентул Вар – Хитрая  ты  рыба, Цестий  Панкриций  Касиус. Неспроста  в  сенате Рима. Знаешь  где  сорвать, а  где  подмазать.
  Цестий  покраснел  и  смачно  заулыбался,несколько  даже  смущенный  словами   коллеги  по  сенату  Рима.
- Да, если  тебе  нужен  всегда  верный  голос  в  самом  сенате  Рима, и  все  сложиться  удачно – произнес  Цестий  Панкриций  Касиус - И  знаю  у  тебя  в  этом  Летул  Вар  опыт. А  я  ничерта  не  разбираюсь  в  этом, только  в законах, да  в  одной  политике. Вот  и  хотел  попросить, если  сможешь  мне помочь  по  старой  дружбе  услужить  своей  супруге. А  я  в  долгу  не останусь.
- Да, видно, она  тебя, Цестий  крепко  придавила, раз  так  ради  нее стараешься - произнес  Лентул  Плабий  Вар, и  как-бы  задумавшись, и  не спуская  своих  прищуренных  хищных  и  жестоких  синих  глаз  с собеседника, произнес – Ладно, помогу, по  старой  дружбе. Тут  у  меня  и  у самого  есть  одно  дело, вот  и  решим  его  вместе.
- Я  бы  хотел  знать  цену  всего  предприятия – произнес  Цестий  Панкриций Касиус – Сколько  с  меня  потребуется  денег  на  все  это.
- Этот  вопрос  мы, я  уверен, решим, Цестий - произнес  Цестию  старший Вар – Главное, чтобы  о  нашем  договоре  никто  не  узнал. Даже  твоя  жена Карнелия. И  тем  более  никто  в  сенате. Ты  сможешь  язык  держать  за  зубами?
- Если  нужно, я  буду  нем  как  рыба – произнес  Цестий  Панкриций  Касиус, поправляя  сам  своими  руками  и  снова  складки  на  своей, сенаторской  с пурпуной  окантовкой  и  золотом  расшитых  узоров  длинной  тоге.
- Вот  и  отлично - ответил, довольный  таким  ответом  сенатор  и  патриций  Рима  Лентул  Плабий  Вар.
– Приедешь  на  следующей  неделе  с  деньгами, и  все  решим - он  произнес  Цестию  Касиусу.
- На  следующей  неделе? - спросил  удивленный, Цестий  старшего  Вара.
- Да – произнес  жестко  Лентул  Плабий  Вар – Время  не  ждет. Мартовские Иды  на  носу. И  эти  гладиаторские  игры, что  объявил  Тиберий. Мне  надо самому  будет  съездить  в  Рим. И  кое-что  решить  по  этой  теме.
- Понимаю, Лентул - произнес  понимающе  Цестий  Панкриций  Касиус - Я тогда  пойду. Надо  домой  к  своей  жене, и  пересчитать  деньги  в  своей домашней  кассе. Да, и  дел  полно, кроме  этого.
- Не  смею  задерживать, Цестий  Панкриций  Касиус - произнес  довольный разговором  и  согласием  во  всем, своего  собеседника  Лентул  Плабий  Вар.
 – Когда  будешь  готов, дай  знать – произнес  он  ему - Только  не  думай слишком  долго. Ты  любишь  тянуть  время  и  этим  заниматься. Я  ждать долго  не  буду.
  И  собеседник  Вара  встал  с  кресла, и  поправляя  снова  длинную  свою сенароскую  белую  с  пурпурной  окантовкой  тогу  над  доходившим  до средины  голени  ноги  из  красной  кожи  башмаками  Калцеус  Сенаториус, как  и  у  самого  Лентула  Вара, пошел  быстро  к  выходу, где  за  дверью терпеливо  ждал  его  домашний  слуга. И  они, вместе  спустившись  со второго  этажа  виллы  Лентула  Вара, покинули  его  дом. И  уехали  в  своей запряженной  лошадьми  повозке  по  Апиевой  дороге  в  сторону  Рима.
 
                                               ***
  Сивилла  сидела  у  голых  ног  своей  госпожи  Луциллы Вар. Она, положив ей  свою  черноволосую  алжирки  голову  на  девичьи  колени, терлась  о  них как  кошка  своими  длинными  растрепанными  волосами. И  Луцилла  Вар гладила  ее  те волосы, руками  окольцованными  дорогими  бриллиатновыми перстнями, волосы  своей  верной  бывшей  рабыни. А  Сивилла  своими рабыни  алжирки  руками, красивые  девичьи  бедра  и  голени  ног  своей бывшей  молодой  хозяйки. Как  и  тогда  раньше, еще  до  того  как  их разделили. Сивиллу  и  Луциллу  Вар. Тогда, когда  были  казнены почти  все служанки  Луциллы. И  даже  все  любовники. И, тайно  убраны  с  дороги  ее отца  Лентула  Вара, тихо  и  бесшумно. И  по  сей  день  в  Риме  так  никто  и не  знал  о  их  трагической  и  кровавой  роковой  судьбе. В  самом  сердце Рима, и  в  собственном  доме, на  вилле  самого  старшего  Вара. И, их  тела были  сброшены  с  берегового  высокого  скального  обрыва  в  Тибр.
  И  только  Сивилла  избежала  печальной  участи. Попала  по  приказу Лентула  Вара  в  каменоломни.
  И  вот  теперь  хозяйка  и  рабыня  были  в  очередной  раз  вместе  и наедине.
  Луцилла  обещала  Сивилле  свободу, если  она  будет  вместе  с  ней. И  предаст  Харония  Магму  и  отдаст  ей  Ганика. И  та, пообещав  своей бывшей  хозяйке, сделать  все  как  она  пожелает. И  за  это  получить  свою долгожданную  свободу, до  которой  было  так  недалеко.
  И  Сивилла  терлась  как  черная  кошка  о  колени  своей  госпожи  Луциллы Вар, и  та  гладила  ее  по  голове  своими  голыми  на  обнаженном  девичьем красивом  теле  руками. Сидя  на  ложе  любви. В  комнате  наедине  в  одном из  римских  барделей  на  краю  Рима.
- Все  опять  как  раньше - говорила  Сивилла – Как  раньше, моя  госпожа.  
  Луцилла  молчала  и  только  гладила  по  черным  длинным  растрепанным  и  распущенным  по  плечам  Сивиллы  волосам  руками. Она  молчала  и смотрела  на  нее. И  о  чем-то  думала.
  Они  снова  встретились  в  Риме. Тайно  от  всех. И  даже  от  своего  отца сенатора  Лентула Плабия  Вара и  ланисты  Харония  Диспиция  Магмы. И  снова  проводили  вместе  время. Все  вернулось  на  свои  круги. Как  раньше.
   Когда  между  ними  была  любовь. Между  Луциллой  и  Сивиллой. Хоть  они были  разными  по  возрасту. Но  занимались  любовью, пока  по  доносу Камруна, этого  презренного  Луциллой, но  доверенного  под  защитой самого  ее  отца  старшего  в  их  семействе  Вара, араба, шпиона  Лентул  не накрыл  их  шумную  лесбийскую  компанию  с  голубыми, проституками  и почтенными  гражданами  Рима. В  момент  пьянства  в  таком  же, вот  как этот  борделе. И  в  момент  любовных  развратных  оргий.
   Сивилла  была  склонна  к  однополой  любви  и  приучила  к  этому  Луциллу  Вар. Пока  их  не  разлучили. Вообще  Сивилла  была  и  туда  и туда. И  сделала  такой  и  Луциллу. Но  Ганик. Ганик  захватил  намертво кровожадное  и  жестокое  по  рождению  и  наследству  девичье  сердце Луциллы  Вар. Ее  жестокое  и  кровожадное  сердце  двадцапятилетней сенаторской  сучки. И  эта  ревность  Сивиллы  была  двойственной. Она  тоже  любила  Ганика, но  приезд  Луциллы  в  Олимпию  в  тот  день, все переиначил  и  перенаправил, и  ее  ревность  тогда, скорее  была  ревностью не  к  Ганику, а  к  Луцилле. И  Сивилла  поняла, что  потеряла  обоих. И Ганика  и  Луциллу  Вар. И  решила  предать  всех  и  получить  свою долгожданную  свободу.
  И  это  был  шанс. Именно  ее  шанс. Шанс  Сивиллы. Стать  свободной гражданкой  Рима. И  Луцилла  Вар  могла  ей  помочь  в  этом. Получить соотвествующий  документ, подтверждающий  свободу  рабыни  алжирки. С получением  такой  вот  свободы  у  Сивиллы  открывались  обширные перспективы  даже  в  самом  Риме. Выйти  за  какого-нибудь  горожанина замуж, и  завести  семью. Или  просто  жить  свободной, и  никому  вообще  не  принадлежать. И  только  Луцилла, ее  бывшая  молодая  хозяйка, могла  ей  в  этом  помочь. Сам  же  Ганик  ее  уже  не  занимал  как  прежде. Он давно  тоже  предал  ее  и  ее  Сивиллы  любовь. С  теми  двумя двадцатилетними  рабынями  Алектой  и  Миленой, потаскушками гладиаторской  школы  Олимпии, и  все  это  там  знали. Даже  сам  ланиста Хароний  Магма. Все  там  косились  на  нее, и  за  спиной  хихикали  и отпускали  между  собой  разные  по  ее  душу  шутки. И  Сивилла  бесилась по-тихому  и  ревновала, но ничего  не  могла  сделать, так  как  сама  ходила на  сторону  к  самому  своему  хозяину  Харонию  Магме. В  его  купальню, или  постель  наверху  в  спалне  его  загородной  школы  Олимпии. Ганик  не знал  о  таких, вот  наклонностях  своей  смуглокожей, лет  тридцати любовницы, и  не  знал, о  ее  связи  с  Луциллой  Вар.
- Как  там, Хароний? - вдруг  спросила  Луцилла  Вар  Сивиллу.
- Хароний - переспросила  Сивилла  Луциллу Вар, потом  словно, дрогнув, опомнившись  от  ласк  цепких  пальчиков  Луциллы, произнесла – Ничего  не подозревает. Я  езжу  с  рабами  на  рынок  в  Рим, и  он  так  думает. Так  там у  нас  думают  в  Олимпии  все. И  даже  Ганик.
- Хорошо, если так, Сивилла – произнесла  Луцилла  Вар.
  Сивилла  сейчас  смотрела  на  танец  живота  молодых  не  старше восемнадцати  девятнадцати  лет  голых, извивающихся  голых  телом  и округлыми  голыми  бедрами  девиц  в  соседней  комнате  Римского  борделя, где  играла  струнная  музыка, громко  стучали  барабаны, и  громко  смеялись, целуя  друг  друга, пили  вино  с  фруктами. И  занимались любовью  несколько  женщин  и  мужчин.
  Она  вспомнила, как  плясала  голой  этот  танец  сама  и  Харонию  Магме  и Ганику, со  стороны  наблюдая  за  движением  молодых  девиц  танцовщиц  и проституток  этого  публичного  для  всех  в  Риме  заведения. Где  целыми сутками  не  смолкала  музыка  и  бушевала  одна  горячая  и  разращенная  во всех  всевозможных  видах  и  формах  разврата  любовь.
- Подходят  Мартовские  Иды – произнесла  Луцилла  Вар - И  отец  говорит, что  Тиберий  готовит  игры  на  арене  в  честь  Цезаря  Юлия. И  собирает своих  гладиаторов  по  тюрьмам  Рима. У  него  дикое  желание  отыграться за  тот  проигрышь  перед  твоим  теперешним  хозяином  Сивилла. Он  хочет вернуть  долг.
  Лицо  Луциллы  сделалось  холодным  и  хитрым, и она  произнесла  Сивилле – А  я  хочу, твоего, Сивилла  Ганика
   Она  прищурила  свои  кровожадные  синие  красивые  девичьи  глаза - И  у нас  будет  возможность  решить  свои  проблемы. Ты  получишь  свободу. Я Ганика.
- Да, хозяйка – Сивилла, произнесла  Луцилле  и  поцеловала  губами  голые колени  Луциллы  Вар. И  та  опустила  свою  тоже  растрепанную  волосами русоволосую  голову  на  голову  Сивиллы, согнувшись  обнаженным полностью  девичьим  красивым  телом  к  такому  же  обнаженному смуглому  с  кофейным  отливом  смуглому  телу, более  старшей тридцатилетней  любовнице  алжирке. Целуя  ее, как  бывшая  ее  хозяйка покровительственно  в  затылок.
  Потом  Луцилла  Вар  лицом  нырнула  в  густые  черные, распущенные  по плечам  и  лежащие  на  ее  ногах  волосы  Сивиллы. В  ее  густые  те  черные как  смоль  пряди  вьющихся  волос. Обхватив  своими  девичьими голыми руками  голову  своей  любовницы, бывшей  рабыни  и  служанки.
- Я  так  соскучилась  по  тебе, Сивилла. Иди  ко  мне – прошептала  она  ей  со  своего  любовного  расстеленного  свежими  белыми  тканями  постельного  любовного  ложа  в  любовном  Римском  общественном гадюшнике. Наполненном  лесбиянками  и  голубыми. Прочими проститутками  Вечного  города.
 - Иди  ко мне, любимая. Пусть  рабы  подождут – Луцилла  произнесла  Сивилле, и  потянула  за  те  длинные  вьющиеся  черными  змеями  голову  к  себе  Сивиллу, уткнув  ее  лицом  в  свою  девичью  полную  голую  с торчащими  возбужденными  сосками  трепетную  молодую  грудь, и  легла вместе  с  ней  на  ложе  любви.
  Сивилла  легла, прямо  на  нее. И  начала  целовать  сверху  вниз  и  обратно нагое  полностью  тело  своей  госпожи  любовницы. Целуя  особенно тщательно  ее  грудь. Оттягивая  и  закусывая  ртом  и  зубами  каждый торчащий  на т ой  девичьей  молодой  груди  возбужденный  Луциллы  Вар  сосок.
  Сивилла  приподняла  голову, оторвавшись  от  поцелуев, и  посмотрела  в полузакаченные  от  удовольствия  глаза  Луциллы. И, вдыхая  носом  ее жаркое  любовное  дыхание, сказала – Они  все  еще  на  рынке. Под присмотром  старшей  старухи  Инии. Они  не  знают, что  я  здесь  с  тобой, госпожа  моя – произнесла  глубоко, тоже  дыша  в  лицо  Луциллы  Вар Сивилла.
- Мои  рабы, тоже  не  знают  где  я - ответила  Луцилла – Я  их  отправила временно  погулять  по  городу. И  они  счастливы  как  безумные. И  сейчас не  думают  не  о  чем  как  о  свободе, временной  от  меня  и  моего жестокого  отца. Да, мне  и  наплевать  на  них. Лишь  бы  Ганик  был  мой. И скорей  бы.
- Ты  получишь, его  любимая  моя - произнесла, сопя  носом, и  вдыхая аромат  девичьего  горячего  от  любви, дрожащего  возбужденного  тела Сивилла.
- Вот  и  отлично - ответила  ей  ее  вернувшаяся  к  ней  отлученная  от  нее своим  отцом  сенатором  любовница. Совсем  закатив  вверх  от  удовольствия  синие  свои  глаза, и  закрыв  веки, распластавшись  навзничь на  любовной  постели.
  Через  стон  и  раскинув  по  постели  и  простыням  из  белой  расстеленной по  любовному  ложу  ткани  свои  стройные, красивые  двадцатипятилетней сенаторской  девицы  ноги. Широко  в  стороны  по  постели. Подставляя свое, раскрыв  под  волосатым  рыжим  лобком  девичье  половыми  губами влагалище, своей  тридцатилетней  алжирке  подруге.
- Моя, госпожа – страстно  дыша, произнесла  Сивилла, сползая  полными алжирки  любовницы  губами  с  груди  своей  бывшей  молодой  хозяйки  по ее  голому  содрогающемуся  в  страстной  любовной  оргии  изящному животу, все  ниже  и  ниже. Обжигая  низ  живота  Луциллы  Вар  своим жарким  любовным  дыханием, и  страстно  целуя  ее.
- Забудь  про  все – сквозь  такой  же  страстный  неуправляемый  уже громкий  и  дикий  стон, произнесла  Луцилла  Вар – И  делай  со  мной  то, что  делала  раньше.
- Да, моя  госпожа - произнесла, вылизывая  своим  языком  половые  губы девичьего  влагалища  своей  бывшей  госпожи, рабыня  тридцатилетняя Сивилла, и  теперь  от  ее  любовного  безумства  к  любовнику  своему Ритарию  Ганику  уже  не  осталось  и  следа.

                                                             Часть VI.На службе у Рима.

 Оборона  римского  укрепления  опомнилась  от  внезапного  нападения варваров. Форт  восстанавливался  целые  сутки, без  какого-либо  отдыха, руками  самих  солдат. И  довольно  быстро  в  усиленном  режиме.
  Восстановление  шло  силами  оставшихся  в  живых  после  кровавой кошмарной  бойни  римских  легионеров  с  руссами  и  гуннами  на восточных  территориях. И  лучшая  защита  в  этих  землях  был  именно бревенчатый  из  высокого  остроконечного  частокола  форт. С охранением по  его  высоким  стенам.
  Форт  восстанавливался. Своими  собственными  руками. Как  всегда. Руками  простых  солдат. Руками  выживших  гастатов  и  триариев. Уже ставились  выбитые  тараном  ворота, и  укреплялась  бревенчатая  стена римской  военной  цитадели, потавленной  на  широком  холме. Из  близ лежащего  в  буреломах  лиственного  леса  выкатывались  с  обрубленными ветвями  бревна  и  устанавливались  в  один  ряд  в  высокий  остроконечный частокол. На  высоких  остроконечных  пиках  торчали  вокруг  над частоколом  из  бревен  отрубленные  бородатые  и  косматые  головы  убитых в  недавнем  бою  варваров, для  устрашения  врагов, пришедших  снова  под стены военного  римского  укрепления.
  Мисма  Магоний  уже  в  должности  центуриона  легиона  ветеранов  стоял  в  охранении  за  самими  воротами  укрепления  и  смотрел  на  проезжую идущую  из  леса  дорогу. Он  был  возведен  в  качестве  награды  за  доблесть  и  инициативу  сразу  в  командиры  легиона  ветеранов. И  поставлен  на  довольствие  и  жалование. На  нем  были  уже  блестящие  латы  вместо  кольчуги. Поверх  красной  короткой  туники  с  короткими рукавами. И  поверх них скрещенный  и  свисающий  на  бедра  ног  пояс легионера  Белтеус. С  мечем  гладием  на  левом  боку  и  кинжалом  на правом. На  Мисме  был  красный  воинский  плащ  в  золотой  оторочке  и красные  на  ногах  солдатские  сандалии  в плетенке  до    до  колен  Калиги. Он  смотрел  на проезжую  до  крепости  дорогу, по  которой  недавно  вышли  из  леса  их враги  и  главнокомандующий  генерал  самого  Тиберия  Гай  Семпроний Блез, дал  распоряжение  неустанно  следить  за  дорогой, идущей  из  этого самого заваленного буреломами смешанного соснами и березами леса. Просто контролировать этот  район  подхода  к  римскому  военному  укреплению  и лагерю  военных. Другой  отряд  стоял  сзади  за  стенами  укрепления  под командованием  центуриона  Гвидия  Цецерона, счастливчика  из  немногих командующих  сумевших  выжить  в  недавней  мясорубке. Мисма  был  теперь  знаком  с  каждым  солдатом  в  этом  лагере. И  заслужил  доверие  и уважение  каждого  вплоть  до  командующего  генерала  Блеза. После  того как  разбили  нападающих  на  солдатскую  полевую  крепость  и  военную цитадель  варваров. Более  того, он  получил  должность  из  самых  рук генерала  Гая  Семпрония  Блеза  и  приближение  к  его  особе. Он  был  взят на  службу  Рима, не  смотря  на  то, что  был  обычным  в  прошлом  рабом  и гладиатором. Просто  Блез  был  ему  благодарен  за  свое  спасение  и спасение  своего  легиона  в  недавнем  смертельном  и  кровавом  бою. Это всего  лишь  было  предложение, и  Мисма  согласился. Ему  нечего  было  в жизни  терять.
- «А  почему  бы  и  нет» - подумал  Мисма  Магоний  и  дал  согласие  на службу  в  армии  императора  Рима  Цезаря  Тиберия.
  В  это  время  на  дороге  прямо  из  соседнего  с  их  военным  лагерем  и цитаделью  показались  первые  конники. Одетые  в  красные  плащи  военных в  блестящих  на  солнце  в  страусинных  перьях  шлемах  и  доспехах.
  Над  головами  их  сзади  виднелись  штандарты  идущего  к  ним  в  помощь большого  военного  легиона. Вторая  часть  шестого  легиона  Рима. Легион Феррата. В  котором  сейчас  состоял  теперь  и  Мисма  Магоний. Теперь нанятый  на  службу. В  это  время  сам  Мисма  Магоний  стоял  рядом  с подручным  приданным  под  его  командование  военачальником  ветераном и  еще  несколькими  воинами. И  смотрел  на  приближающееся многочисленное  войско, идущее  не  иначе  как  со  стороны самого  Рима.
Вероятно, квартировавшееся  недалеко  от  него. И  вот, идущее  сюда  в потдержку  их  цитадели  и  укрепления  на  отбитых  у  гуннов  и  руссов восточных  территориях. Идущее, уже  не  один  день. И  вероятно  без всякого  отдыха  или  привала.
- Очень  даже  кстати – проговорил  рядом  стоящий  с  Мисмой  Магонием Хавлестий  Маркус, его  подручный - Раньше, не  могли, еще  до  этой рубиловки. Столько  хороших  ребят  погибло – он  злобно  сплюнул  себе  под ноги.
- Видно  не  могли – произнес  Мисма  Магоний, глянув  косо  на  подручного Хавлесия  Маркуса, и  перевел  свой  резкий  взгляд  синих  глаз  снова  на идущее  к  ним  войско – По  всему  видно  идут  без  остановки. Посмотри  на лошадей. Сечас  упадут  под  ними. Они  стояли  у  самой  кромки  пыльной степной  дороги. И  смотрели  на  приближение  первых  конников  идущего легиона  Феррата  прямиком  к  ним.
   Первым  ехал  сам, видимо  командующий  этим  легионом  с  тремя военными  из  приближенных. Он  почему-то  был  без  своего  шлема. Видно отдал  его  своим  подчиненным  едущим  сзади  его  тоже  на  лошадях. На нем  были  блестящие  на  солнце  латы, и  скрещенный  воинский  пояс свисающих  перекрестием  на  бедра  ног  Белтеус. С  мечем  гладием, на левой  стороне, и  кинжалом  на  правой.
- Говорят, ты  был  гладиатором, Мисма - произнес  его  боевой  напарник – Это  правда?
  Он  будто  не  нашел  другого  времени  спросить  об  этом  Мисму  Магония.
- Да  был  и  по  совместительству  еще  и  палачем  на  арене  Рима - ответил Мисма  Магоний, глянув  вскольз  на  собеседника, и  тот  посмотрел, словно подавившись, удивленным  взглядом  на  него. Мисма  улыбнулся  на  его выражение  лица, и  произнес  - Но  это  теперь  не  играет, ни  какой  роли. Все  в  прошлом. Можешь  забыть  то, что  я  сказал  тебе.
  Мисма  положил  левую  руку  на  рукоятку  в  ножнах  своего  гладия.
- Я, трибун  Мариус  Корнелий  Плавт. Командующий  вторым подразделением  шестого  легиона  Феррата – произнес  на  белой  лошади, лет  сорока, сорокапяти  высокий  ростом  всадник  в  красном  с  золотой оторочкой,  и  длинном  всадника  плаще  и  без  шлема - Мы  идем  из  Ровены. Мне  нужно  встретиться  с  самим  командующим  первого подразделения  шестого  легиона  генералом  Гаем  Сепронием  Блезом. Подъехавший  остановился  у   стоящих  воинов  почти  на  проезжей  дороге  вблизи  деревянной  приграничной  крепости.
- Приветствуем  вас – произнес, выкинув  вперед  раскрытой  широкой своей  ладонью  новоиспеченного  римского  воина  свою  правую  руку Мисма Магоний. Он  приложил  ее  потом  кулаком  к  своей  груди.
  Тоже  и  самое, сделал  и  его  подручный  Хавлесий  Маркус  и  все  воины  его  дозорного  отряда.
 - Добро  пожаловать  в  нашу  крепость – произнес  и  Мисма  Магоний. Правда, практически  первый  раз  и глядя  на своих  теперь  подчиненных.
- Я  гляжу, жарковато  тут  бывает – сидящий  верхом  произнес  тот  воин  и кивнул  головой, показывая  на  отрубленные  бородатые  головы  варваров над  стенами  деревянной  цитадели, торчащие  на  виду  у  всех  н а высоких пиках. На  растрепанных  длинными  волосами  макушках, которых  сидели вороны, расклевывая  их  гниющую  на  жарком  солнце  уже  воняющую падалью  плоть.
- Проезжайте, командующий - произнес  Мисма  Магоний  командиру подошедшего  легиона – Следуйте  прямо  к  большой  белой  палатке. Генерал  Блез  там. Он  ждет  вас.
- Спасибо, воин – произнес  командующий  Ферратом – Как  имя  твое?
- Я  Мисма  Магоний, господин  командующий! - громко ответил командующему  шестого  легиона  Мисма – Центрурион  главной  первой ширенги  ветеранов  легиона  генерала  Блеза!
  Он  отошел  от  дороги  чуть  в  сторону  вместе  с  Хавлесием  Маркусом. Пропуская  мимо  командующего  Мариуса  Корнелия  Плавта. И  едущих следом  ординарца  Лукруса  Валерия  Цинну  со  штандартом  легиона  в руках  и  его  командира  Луция  Плабия  Вара  в  блестящих  красивых доспехах, тоже  на  поясе  Белтеусе  и  с  гладием  и  кинжалом  на  обоих боках, на  широком  ремне  и  в  красных  с  золотой  каймой  по  краю плащах.
  Они, практически  не  глядя, проехали  мимо  стоящих  у  пыльной  проезжей земляной  дороги  солдат  охранения  и  дозора  под  командованием центуриона  и  в  прошлом  гладиатора  ветерана  Мисмы  Магония.
  Мисма  Магоний  почему-то  подумал  сейчас  о  своем  теперь  в  прошлом хозяине  и  о  его  деньгах. У  него  остались  непотраченными  те  деньги, что дал  ему  Хароний  Магма  на  рабов, отправляя  в  дорогу. Но  Мисма  подался  из  рабов  ветеранов  арены  гладиаторов  сразу  в  солдаты  Рима. Раз  за  теперешние  боевые  кровавые  заслуги  генерал  Блез  одарил  его  такой  возможностью. Редкой  возможностью, стать  легионером. Из  рабов  и  гладиаторов. Такое  практически  невозможно. Но  случилось  и  он, Мисма  Магоний  решил  стать  военным, раз  так  вышло. И  нужно  было  оправдать  это  доверие  самого  главного  командира. Тем  более  он  был  свободен  и мог  теперь  решать, как  быть  дальше.
  Мисма  решил  поменять  свою  жизнь, раз  уж  так  сложилось  удачно  для него. Он  подумал  о  Сильвии  и  захотел  к  ней  назад  в  Селенфию. Но  уже не  как  раб  своего  хозяина  ланисты, хоть  и  с  вольной, а  уже  как  воин, принадлежащий  Риму  и  самому  императору  Цезарю  Тиберию.
  Мисма  тогда  же  еще  подумал, что  надо  будет  вернуть  те  деньги  на рабов  Харонию  Магме. Он  решил  сохранить, пока  и  при  случае  привезти их  как  есть  обратно  в  Олимпию, если  представится  малейшая, хотя  бы теперь  возможность.
 
                                              ***
  Ворон  попрежнему  сидел  на  ограде  маленького  тренировочного гладиаторского  стадиона. Он  оглядывал  все  вокруг. Всех  кого  здесь  и сегодня  днем  видел. Он  искал  своими  черными  блестящими  сверкающими  на  ярком  горячем  солнце  глазами  Ганика. Он  видел  его недавно на  этой  арене, занимающегося  тренировками  и  обучением  других гладиаторов, но  сейчас  он  видел  только  работающих  во  дворе  загородной большой  виллы  Олимпия  одних  слуг  и  рабов  ланисты  Харония  Магмы.   
  Он  видел  даже  кошек  и  собак  во  дворе  гладиаторской  усадьбы. И кругом  только  были  рабы  и  слуги. И  нигде  не  было  Ганика.
  Ворон  был  не  заметен  среди  стаи  кружащихся  над  виллой  других ворон. Среди  каркающих  и  галдящих  галок  и  воробьев, прыгающих  по траве  и  среди  цветников  с  красивыми  цветами  в  клумбах, где  работали рабы  и  слуги  Харония  Диспиция  Магмы.
  Олимпия  не  имела  своего  огородного  хозяйства  за  исключением  ыиноградного  и  яблоневого  сада. Откуда  в  принципе  и  были  все  фрукты  в  доме  хозяина  и  ланисты  Харония  Магмы. И  приходилось  ездить  в  сам  Рим  за  остальными  продуктами. И  этим  как  раз  занималась  Сивилла. Она  ездила  туда  по  разрешению  Харония  Магмы  с  несколькими  рабами.
  Были  конюшни  с  лошадями, где  тоже  работали  рабы  и  слуги  загородной  виллы, и  главный  конюх  араб  Холай.
  По  двору  бегали  дворовые  собаки, и  сидела  на  одном  из деревьев орешника  кошка. Она  следила  за  бегающими  собаками.
  Такой  вид  двора  был  в  каждом  загородном  Римском  зажиточном  доме. Только   по  разной  степени  богатства. У  сенаторов, например, это  были  целые  богатые  огромные  виллы. И  куда  больше, домашнее  хозяйство, и  фруктовый  сад. В  целом  даже  им  в  отличие  от  слуг  Харония  Магмы  на рынок  даже  ездить  не  приходилось. Там  было  все, вплоть  до  собмтвенного  изготовления  домашнего  сыра  из  коровьего  и  козьего  молока. И  ворота  были  больше  и  выше. И  стражи  было  значительно,  тоже  больше.
- «Ну, где  же  ты  сын  Божий?» - произнес  про  себя  Миллемид - «Сын моего  любовника  Зильземира?».
  Он  осмотрел  уже  все  вокруг, но  Ганика  не  видел  нигде. Он  быстро спорхнул  с  высокой  металлической  решетки  ограды  маленького тренировочного  стадиона  и  перелетел  в  сторону  половины  рабов, где было  полно  женщин. Разного  возраста. И, работающих  усердно  и старательно  в  этом  загородном  большом  гладиаторском  доме.
  Одни  носили  воду. Другие  убирали  сам  двор, мели  метлами, подымая пыль, вверх  с  каменных  выстеленных  булыжником  тропинок  между оливковыми  деревьями. Третьи  занимались  цветами  в  дворовых  клумбах. Но  Ганика  не  было.
  И  Миллемид  решил  его  просто  поискать.
  Он  превратился  в  невидимую  призрачную  тень. И  незаметно  начал обшаривать  все  кругом, кружа  вокруг  молодых, и  уже  в  возрасте  рабынь служанок  и  слуг, всматриваясь  в  их  лица. И  следуя  за  некоторыми  по помещениям  Олимпии.
  Он  добрался  и  до  половины, где  обитали  сами  гладиаторы  этой гладиаторской  виллы. Внимательно  все, осматривая, чисто  из  любопытства, знакомясь  с  бытом  людей  и  их  жизнью, с  которой  ему  еще  не приходилось  сталкиваться.
  Он  спустился  вниз  под  саму  виллу. В  ее  подвалы. И  сложив  свои крылья, прошелся  по  узким, каменным  подземным  преходам  от наполненного  теплой  водой  бассейна  до  двух  отдельно  стоящих  недалеко друг  от  друга  комнат. И, наконец, нашел  свою  пропажу.
- «Вот, ты  где!» - он  произнес  неслышно  и  сам  себе  и  вошел  в  низкое каменное  убежище  и  жилище  молодого  Ритария  Ганика - «Вот  значит, где дом  твой».
  Миллемид  подошел  почти  вплотную, прямо  через  закрытые  двери  к самому  Ганику, увидев  того, наконец, сквозь  дерево  и  камень  этого подземелья. Он  прошел  сквозь  дверь, словно  ее  не  было. Незримой  тенью  и  призраком.
  Миллемид  увидел  Ганика, в  полном  одиночестве, сидящего  на  своей застеленной  бараньей  шерстью  деревянной  широкой  постели. И рассматривающего, что-то  в  своих  руках. Его  лицо  было  наполнено грустью  и  тоской. Он  был  практически  весь  голый  в  одной  сублигате. И  только  прикрытый, слегка  на  коленях  лежащей  из  шерсти  серой  короткой гладиаторской  туникой.
  Тут  же  лежал  на  его  постели  широкий  гладиаторский  в  медных бляшках  пояс.
  Миллемид  подошел  незримо  еще  ближе. И  увидел  в  руках  молодого Ритария  гладиатора  похожие  на  капельки  слезы  ангела.
- Зильземир, Зильземир - произнес  он  вслух. Но  тот, кто  был  перед  ним, этого  не  услышал - Он  тоскует  по  тебе. Твой  сын, сын  ангела. Я  вижу  это  и  понимаю  его, как  и  ты  Зильземир. Он  один  из  нас. И  самый молодой  среди  нас. Его  ждут  небеса.
  Миллемид  смотрел  черными  своими  как  сам  черный  холодный   сверкающий  звездами космос  глазами  на  Ганика.
  Он  снова  произнес – Этот  мир  губит  его, Зильземир. Мир  греха  и  порока. Он  ранит  его  ангельскую  душу. Но  он  может  за  себя  постоять. Твой  сын, Зильземир. И  я  помогу  ему. Ради  нашей  любви, Зильземир  и любви  нашего  Бога.
  Миллемид  почувствовал, что  тот, кто  сидел  перед  ним  тоже почувствовал  его  присутствие.
- Невероятно! -  Миллемид  произнес  - Он  ощутил  присутствие  духа! Он  ощутил  меня! Только  ангел  это  может!
  Ганик  почувствовал  ангела  перед  собой. Хотя  и  не  мог  его  узрить. Не мог  глазами  человека.
   Миллемид  отошел  назад  к  закрытой  деревянной  окованной  железом двери, глядя  на  Ганика. В  его  синие  как  живое  бушующее  море  глаза. Такие  же красивые  глаза, как  и  его  матери  Зильземира. Он  действительно  был  родной  ее  сын. Это  были  ее  глаза. Ее  Зильземира  глаза. Только  на лице  мужчины. Земного  мужчины.
  Ганик  сжал  в  широкой  гладиатора  ладони  сверкающие  в  полумраке  его жилища  капельки  слезы. И  смотрел, казалось  прямо  на  Миллемида. Ганик молчал. На  его  щеке  повисла  маленькая  такая  же, как  те  застывшие капельки  мужская  скупая  слеза. Он  зашевелился  сидя  на  своей  постели  и достал  кожанный  мешочек. И, раскрыв  его, положил  туда  те  маленькие капельки. Завязав  его, убрал  мешочек  под  баранью  расстеленную постельную  накидку, где  было  изголовье  его  гладиаторского  ложа.
  Ганик  встал  и  оглядывась  регулярно  на  дверь, где  стоял  Миллемид, стал собираться.
  Одевшись. И  затянув  на  талии  широкий  кожаный  свой  пояс  гладиатора, Ганик, открыв  дверь  своего  жилища, вышел  в  коридор. Миллемид  посторонился, пропуская  мимо  себя  Ганика. Просто  машинально  отпорхнув  незримо  в  левую  сторону  вдоль  каменной  стены. И  Ганик   пошел, сопровождаемый  Миллемидом  наверх, туда, где  были  остальные жители  школы  Олимпия. Ганик  пошел  проверить  своих  подчиненных  и на  кухню, узнать, готова  ли  еда  для  гладиаторов. Затем, надо  было продолжить  после  всего  их  тренировки.
  Миллемид  шел  за  ним  следом  до  половины  слуг  и  рабов. А  потом, обратившись  снова  вороном, вспорхнул  на  металлическую  ограду маленького  тренировочного  амфитеатра, откуда  можно  было  за  всем наблюдать. А  Ганик  в  это  время  столкнулся  со  своим  учителем  Ардадом. Тот  все  же  пришел  в  себя  после  долгого  отсутствия  перед  своими подчиненными, возложив  всю  ответственность  в  тренировках  на  своего лучшего  ученика.
  Удивительно, но  об  Ардаде  даже  забыли  на  время. Странно  как-то, но случилось  так, что  о  нем  на  самом  деле  никто  и  не  вспомнил  в  течении чуть  ли, не  целого  месяца. Он  практически  не  выходил  из  своего  учителя гладиаторов  жилища  недалеко  от  тренировочного  засыпанного  желтым песком  амфитеатра. Негритянка  Лифия  его  молодая  любовница  всему виной. И  она  же  бегала  к  нему  целыми  сутками, принося  еду  и  вино  из подвалов  школы. Никто  не  присекал  это  и  даже  Хароний  Магма  этого  не  заметил. И  не  вызывал  к  себе  главного  тренера  его  гладиаторской школы. Он  видел, что  сам  его  лучший  Ритарий  школы, ведет  тренировки молодых  гладиаторов. И, не  обращал  особого  внимание, на  исчезновение Ардада.
  Про  Арада  просто  все  забыли. И  вот  он  наконец-то, появился  на каменной  узкой  тропинке  между  оливковыми  деревьями. Сначала, правда, прошла  быстро  сама, почти  не  подымая, свои  глаза, лишь  искоса скользнув  ими  на  Ганика  Лифия. Поздоровавшись  с  Гаником, она  почти бегом  исчезла  за  поворотом. И  побежала  в  сторону  помещений  рабов  и слуг. А  потом  появился  и  сам  Ардад.
- Приветствую  тебя, учитель - произнес, радостно  Ганик  Ардаду, подходя  к нему.
- Приветствую  тебя, мой ученик – произнес  ему  Ардад  и  обнял  подружески  Ганика. Пожав  ему  еще  и  руку.
- Надо  идти  нам  к  Харонию - произнес  ему  Ганик.
- А  что, хозяин  по-нам, соскучился? - спросил  у  ученика  его  учитель Ардад - Он  обо  мне  месяц  не  вспоминал.
  Ардад  словно  даже  обиделся  на  своего  хозяина  ланисту.
- Это, наверное, по  поводу  тренировок  и  началом  игр - произнес  Ардаду Ганик - Бойцы  подготовлены. И  думаю, их  можно  будет  выставлять  на арену  Рима.
- Ладно, пошли  к  Харонию – произнес  Ардад.
   И  они  пошли  бок  о, бок  по  узкой  аллее, между  оливковыми  деревьями в  сторону, где  обитал  их  хозяин  гладиаторов  ланиста  Хароний  Диспиций  Магма.
 
                                              ***
  Ганик  затосковал  по  матери. Как-то  неожиданно  так  для  себя  самого. Он  затосковал  по  приемной  матери  Сильвии. И  эти  еще  капельки  слез той, что  была  его  настоящей  матерью. Которой  он  не  видел  и  не  помнил, а  только  ее  в  основном  синие  смотрящие  в  тех  слезах  глаза. И  те  странные  сны  с  той  красивой  молодой  женщиной, ведущей  его какому-то  небесному  миру  и  называющей  себя  его  настоящей  матерью. И сама  приемная  его  мама  Сильвия, подарившая  ему  те  странные, похожие действительно  на  чьи-то  застывшие  слезы  маленькие  капельки.
  Он  стал  задумываться  о  себе. Кто  он? Кто  та  женщина, называющая  себя  его  небесной  матерью. Неужели  и  вправду  он  не  отсюда  не  с  земли. И  его  такое  вот  странное  и  необычное  запоздалое  как  у  ребенка развитие. Что  это  такое  и  откуда  все  это? И  теперь  еще  эта  необъяснимая  навалившаяся  тоска. И  Сивилла  перестала  практически  с ним  общаться. А  вот  те  две  двадцатилетние  рабыни  виллы  Алекта  и Милена  наоборот  не  дают  теперь  ему  прохода. И  караулят  на  каждом углу. И  приходят  по  ночам  к  нему  в  постель  гладиатора. И  он, почти каждую  ночь  проводит  только  с  ними, когда  Сивилла  ублажает исключительно  ланисту  Харония  Магму.
  Что-то  происходит. Происходит  и  с  ним  и  с  этим  миром, в  котором  он находится. И  теперь  еще  эти  Мартовские  Иды  и  игры  на  римской главной  арене  вечного  города.
  Он  подготовил  бойцов  и  сам  готов  к  битвам. Но  тоска  по  матери  не дает  ему  покоя. И  эти  странные  ощущения  какого-то  рядом  присутствия. Будто  кто-то  так  и  следит  за  ним  каждый  день, и  даже  ночь. Только  в момент  любви  с  этими  двумя  молодыми  жеребицами  Олимпии  нет  этих странных  ощущений. Он  не  жалеет  что  спутался  с  ними. Ведь  Сивилла  не  приходит  к  нему  и  не  желает &nb