У реки два берега. Часть 2. Глава 2


Глава 2. За решёткойДверь камеры захлопнулась с оглушительным лязгом. Послышался противный скрежет ключа, закрывающий на два оборота остальной мир от обитателей камеры.
Николай вошёл в плохо освещённое помещение, пропитанное спёртым воздухом. Сбоку находился туалет, оборудованный чашей «Генуя», наполовину огороженный полуметровой кирпичной стенкой. Вместо дверцы висела самодельная занавеска-«парус». Рядом была полуржавая раковина, из краника свисала грязно-белая тряпица, уменьшающая громкость падающих капель. На противоположной стороне стоял «пахан», то есть стол, над которым висел железный шкафчик для посуды, именуемый здесь «телевизором». Поперёк камеры располагался ряд двухъярусных железных кроватей, ещё две двухъярусные кровати находились вдоль боковой стены. В глубине камеры за кроватями угадывалось большое зарешечённое, с железными поперечными жалюзями, окно с широким косым подоконником. Сквозь тесные жалюзи солнечный свет едва пробивался.
- Час добрый, братва! – с ходу выдал заготовленное приветствие Николай.
- Добрый, - неохотно раздалось в ответ.
- Хата порядочная? – Колька задавал вопросы, которым его научили старшие друзья.
- Хата-то порядочная, а вот ты кто такой? – спросил вышедший из-за коек щупленький вертлявый парнишка. – Вор в законе или бык в загоне?
- Я не вор, но я в законе. Я не бык, но я в загоне.
- Ха, шустрый парень! Тогда ответь: хрен в пол,-какой прикол?
- Хрен не нож,- в пол не воткнёшь!
- Хрен с горы,-какая скорость?
- Хрен не мопед,-спидометра нет!
- Новеньким для прописки есть два варианта: хрен сосать или под лампочкой стоять. Выбирай!
- Хрен не конфетка, а я не статуэтка!
- На воле чем увлекался, музыкой или спортом?
На одной из стен была нарисована гитара, лестница и ещё что-то непонятное. Рядом наклеен плакат с Арнольдом Шварценеггером.
- Спортом.
- Тогда иди, подерись вон с тем парнем, - щупленький парнишка кивнул на плакат.
Коля подошёл к стене, принял боксёрскую стойку и замер.
- Ты чего? Давай, бей его!
- Пусть он первым начинает!
- Испугался? Тогда снимай штаны, трахать будем!
Колька снял и бросил брюки на пол со словами:
- На, трахай их!
Воспользовавшись возникшим перерывом в вопросах, продолжил:
- На гитаре играть не буду, настройте её сначала. На лестнице в побег не пойду, поставьте её сначала к окошку.
- Ладно, ладно, хорошо. Огурец, отстань от него. Видишь, человек знающий, толковый. – К Николаю подошёл смуглый, среднего роста, крепкий парень. – Не обижайся на него, присаживайся лучше к «пахану», поешь, что Бог послал. У нас сыр, колбаса есть. Сало, яйца, курица. Чая нет пока, но ничего, водичкой можно запить.
- Воду рыбы обоссали, колбаса на член похожа, сыр мандятиной воняет, сало с жопы свисало, яйца растут из жопы, курицу петух топтал, у селёдки глаз ментовский! Ещё вопросы есть? – с вызовом спросил Колька.
- Добро. Вижу, чалился уже. Где, в каком лагере?
- Нет, в первый раз я.
- А где научился так общаться?
- Образ жизни был такой на воле. Отец две ходки отмотал. Друзья тоже чалились.
- Откуда ты? Как зовут?
- Из ЦКК. Николай моё имя, фамилия-Воробьёв.
- А погоняло?
- Погоняла нет.
- Тогда мы просто так тебя звать будем, по фамилии. Воробьём.
- С какого перепугу? Я крошек со стола не собирал! Так ты все тридцать три масти мне прилепишь. И танкиста, и лётчика. Пердожуем ещё назови!
- Да я про это и не думал даже! Ладно, пока Коляном звать будем. А потом разберёмся.
- Мне с вами месяц-другой всего чалиться. Потом на взросляк пойду.
- Ясно. Меня Рустамом зовут, фамилия-Кубаев. Погоняло поэтому-Кубинец. Из Янго-аула. Смотрю за этой хатой. Кидай свой сидор на шконку рядом со мной. Огурец, перебирайся на верхнюю.

***
Дней через десять освободили неожиданно Кубинца. Вызвали на суд, изменили меру пресечения, отпустили под подписку о невыезде. Адвокат подсуетился. В последний день, узнав о возможности освобождения, Рустам предложил на своё место поставить Николая Воробьёва.
- Если не вернусь, будешь смотреть за хатой вместо меня. Маляву я уже отписал.
- Да ты что, Кубинец? Я же здесь всего ничего, а через месяц, самое большее через два, уйду на взросляк, - возразил Колька.
- Ничего, справишься. Ты здесь самый здравомыслящий, закалка у тебя правильная. Больше некого оставлять. Остальные могут дров наломать. А, может, я ещё и вернусь сегодня. Это уж как карта ляжет.
Когда стало ясно, что Кубинец не вернётся, с котловой хаты пришла малява, что смотрящим за малолетками остаётся Колян Воробьёв.
Первое испытание случилось на третий день, когда в хату ввели высокого крепкого парня.
- Здорово, пацаны! Освободите место поудобнее, кости мои усталые с дороги дальней отдыха требуют.
- Опа! – с одной из верхних шконок соскочил приземистый паренёк по кличке Кабан. – Захар к нам в гости пожаловал! Парни, это же бывший активист с камышинской зоны. Лютовал над правильными пацанами. А однажды во время проверки на плацу задул сильный ветер, настоящий ураган. С мусоросборника сдуло весь мусор, чиркаши над строем залетали. Каждый уворачивался, как мог. Кому чиркаш на лепинь прилеплялся, тот лепинь сразу скидывал. На штаны-штаны вылетали на асфальт. А этот хлебало раскрыл, ему чиркаш на щёку прилепился. Либо щёку отрезать-либо фаршманутым быть. А он ни то, ни другое. В санчасть свалил, на кресте спрятался. Меня потом на этап отправили-не знаю, чем дело закончилось.
Колян поднялся со своего угла, медленно подошёл к новичку:
- Что скажешь, краснопёрый?
Тяжёлого Колькиного взгляда активист не выдержал:
- Пацаны, я не виноват! Меня заставили! Там правила были такие-либо ты, либо тебя. А с чиркашами этими-это ведь дело случая, на кого куда прилепятся.
- Но ведь у тебя был выбор. А ты сделал его неправильно, правильный пацан сам должен страдать, а не над другими издеваться.
- Я не издевался, я всё по справедливости решал!
- Издевался-издевался. Чиркаша этого на тебя не случай послал, а судьба. Или Бог. За твои грехи, за твои издевательства над правильными пацанами. По какой щеке у тебя говно размазалось? По правой или левой? Я её у тебя сейчас отрежу, раз у самого силы воли не хватило.
При этих словах Колян языком достал изо рта бритвенное лезвие, перехватил его в правую руку, и стал ближе подходить к новичку. Тот отскочил к двери и отчаянно забарабанил по ней:
- Помогите! Спасите! Меня хотят зарезать!
- Щемись в опущенную хату! Носа оттуда не высовывай!
Ещё через несколько дней в хату ввели новичка, который долго пытался уклониться от расспросов о себе. В конце концов, он вынужден был рассказать, что обвиняется в групповом изнасиловании.
- И чего ты так долго молчал? – Кабан подмигнул всем остальным и присел поближе к новичку. – Мы все баб трахали по беспределу, ничего страшного в этом нет. Расскажи поподробнее, нам всем интересно.
Новичок размяк и под одобрительные возгласы слушателей стал рассказывать:
- Мы вчетвером напились на дискотеке, потом увязались провожать двух девчонок. Они отказывались, но делали это как-то мягко. Нам показалось, что они просто заигрывают, цену себе набивают. Когда проходили мимо тёмного закоулка, попытались затащить их туда. Девчонки стали брыкаться и визжать. У нас взыграла кровь и мужская сила, мы их завалили, разорвали одежду и по очереди изнасиловали. Потом испугались, что они нас сдадут ментам, и решили добить их. У Димана был нож, каждый из нас нанёс им по удару в сердце обеим девчонкам. Но одна из них всё-таки выжила, и вот меня закрыли. Остальные трое в бегах.
Один из постояльцев хаты, Матвей, растолкал остальных, подошёл к рассказчику и с ходу ударил того ногой в лицо. Новичок с криком упал, Матвей бросился добивать его. С большим трудом через минуту всей хатой сумели остановить расправу. При этом, Матвей, тяжело дыша, кричал:
- У меня сестру трое таких подонков, как ты, изнасиловали и убили! Я тебя всё равно придушу!
Колян отписал маляву в котёл, и уже вечером новичка перевели в опущенную хату.
Через месяц Воробьёва переводили из камеры для несовершеннолетних.
Смотрящим за тюрьмой был Максим Шаманов по кличке Шаман, близкие ему люди звали его ещё иногда Максом. Миха походатайствовал за своего бойца, Шаман подсуетился и через местных оперов добился, чтобы Кольку поселили у него, в котловой хате. Свои действия Шаман пояснил так:
- Пацан и на воле вёл себя правильно, ладыгинские за него мазу тянут, по ЦКК о нём хорошо отзываются, батьку его знают, и в тюрьме за ним пока всё ровно. Красного активиста по справедливости в петушатник отправил, его опера специально заслали, чтобы перекрасить малолетку. Насильника грамотно рассухарил. В общем, жить он пока будет с нами, а там время само рассудит.

***
Вскоре на «Белый Лебедь» заехал Равиль Халилов, вор в законе по кличке Башня. Хотя Халилов собственной боевой группировки не имел, на воле в открытые конфликты ни с кем не вступал, но авторитетом пользовался серьёзным. Он всегда был в курсе текущих событий, с ним старались советоваться лидеры преступных банд города, при этом про свои экономические интересы Башня тоже не забывал. Имел свой дом в районе Красной Набережной, получал неплохие проценты от деятельности нескольких ресторанов и кафе, не брезговал и доходами от различных криминальных мероприятий. На этой почве он и сблизился с Ладыгиным.
Когда Иваныч решил силовыми методами завладеть двумя кафе на левобережных набережных Волги, он с помощью Михи заручился поддержкой Башни, пообещав тому хорошие проценты. Бизнес процветал, и всё для них было бы хорошо, но Халилов с молодости пристрастился к наркотикам, и эта пагубная болезнь привела его в очередной раз на тюремную шконку. Ладыгин с Михой сообщили Равилю, что тот свою долю будет получать и в тюрьме, передавать будут через семью. Кидать вора в законе было бы чревато для них, других вариантов не было, заодно попросили Башню присмотреть за своим молодым парнем, Воробьёвым. Всё-таки Колька, лихой, решительный и наглый, пригодился бы и в дальнейшем, да и Володя Тропин с Савром Дорджиевым очень уж просили за него.
Башня сидел в малохатке, небольшой четырёхместной камере, туда к нему и подселили Воробьёва, согласовав переезд с «кумовьями» (сотрудниками оперативного отдела) и Шаманом. Большинство тюремных постояльцев считало, что Шаман принимает решения и отдаёт распоряжения самостоятельно, хотя на самом деле по каждому мало-мальски серьёзному поводу Макс советовался с Башней, и все малявы от него предусмотрительно хранил, тщательно укрывая место их хранения от посторонних глаз. Если вдруг смотрящему за тюрьмой впоследствии предъявят обвинения в неправильном решении того или иного вопроса, он всегда сможет перевести стрелки на вора в законе. Для хранения маляв Шаман аккуратно снимал небольшой слой краски и штукатурки со стены, делал в ней углубление, укладывал там обёрнутые в целлофан драгоценные записки от Башни, замазывал углубление зубной пастой и вставлял на место штукатурку и краску. Столь бережное отношение объяснялось тем, что одна такая записка в какой-нибудь нештатной ситуации могла спасти жизнь смотрящему за тюрьмой.
Николай Воробьёв в котловой хате старался вести себя так, как учили его в своё время Миха и Гора. На вопросы отвечал коротко, но уважительно, говорил мало, больше слушал, наблюдал и вникал во всё происходящее, впитывал в себя, как губка, правила блатной жизни и манеру поведения авторитетов. Переселившись в камеру к Башне, делал то же самое. Халилов относился к нему по-отечески покровительственно, не наезжал по пустякам и не подставлял, в случае возникновения спорных ситуаций разъяснял различные нюансы и аспекты тюремной жизни. Чтобы доказать свою сообразительность и наблюдательность, Коля рассказал Башне, как Шаман бережно относится к малявам от вора в законе. В общении с сотрудниками следственного изолятора тоже особых проблем не возникало, в камере вора в законе они не позволяли себе лишнего и даже не хамили, шмонали редко и скорее формально. Все вопросы с ними Равиль решал сам. Если Кольке было что-то нужно, он обращался к Равилю.
В общем, Николай довольно быстро адаптировался к жизни за решёткой, как будто сидел не первый год и даже не первый срок.

***
Николай Фёдорович Талабаев был старым вором в законе. Короновали его ещё в далёком 1959-ом году в Соликамске, в знаменитом «Белом Лебеде», по рекомендации легендарного Васи Бриллианта - Василия Степановича Бабушкина. Эти годы были, наверное, самым сложным периодом времени для криминальных авторитетов.
По окончании Великой Отечественной войны многие из воров, воевавших с оружием в руках против фашистских оккупантов, решили обратно интегрироваться в преступное сообщество. Также возвращались бывшие воры, в своё время эмигрировавшие в Западную Европу. Те же, кто во время войны продолжал заниматься криминальным промыслом или сидел в лагерях, резко воспротивились такому слиянию. По регистрационным данным НКВД в первые послевоенные годы в СССР насчитывалось несколько тысяч воров в законе. В 1947 году в Сокольниках прошла массовая сходка с участием авторитетов криминального мира со всех территорий Советского Союза. Во время бурных дебатов воевавших на войневоров обвинили в измене воровскому делу, продаже воровской чести, сотрудничестве с официальной властью – врагом преступного мира. Их стали именовать «ссученными». Западноевропейским эмигрантам вменили в вину то, что за границей они занимались коммерцией. А барыжничество строго запрещено ворам в законе - «честный вор» живёт только преступным промыслом. Бывших эмигрантов назвали «польскими ворами». Началось жестокое противостояние за власть в криминальном мире, которое впоследствии стали именовать «сучьей войной».
По приговорам сходок «ссученных» и «польских воров» признавали отказниками и приговаривали к смерти. В лагерях и на свободе их стали часто находить повешенными или с заточкой в сердце, как доказательством того, что расправу учинили воры в законе. К отказникам примкнули фронтовики, отбывавшие уголовные наказания за различные преступления, и бывшие военнопленные, мучившиеся в фашистских концлагерях, а затем отправленные в лагеря ГУЛАГа за измену Родине. В местах лишения свободы порой разворачивались настоящие битвы с многочисленным кровопролитием. Администрация исправительных учреждений оказывала поддержку «ссученным» с целью устранения прежних воров в законе, вплоть до их физического уничтожения. Распространялась различная дискредитирующая воров информация, проводились иные оперативные мероприятия. Однако «сучья война» продолжалась, количество жертв увеличивалось.
В начале 1953 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР «О мерах по борьбе с особо злостными проявлениями бандитизма среди заключенных в исправительно-трудовых лагерях» за лагерный бандитизм наряду с длительными сроками лишения свободы была введена смертная казнь. В 1955 году в СССР были приняты новые законодательные акты по реорганизации исправительно-трудовых лагерей в исправительно-трудовые колонии и были установлены три режима содержания преступников: общий, облегчённый и строгий. С этого периода времени воров и отказников стали содержать раздельно, начальникам исправительных учреждений запрещалось переводить заключённых из лагеря в лагерь. Создавались специальные исправительно-трудовые колонии.
Так, в городе Соликамске Пермской области на территории бывшего лагеря для заключённых по политическим статьям организовали ИТК-6, где содержались исключительно лидеры воровского мира. Передвижение осуждённых по территории исправительного учреждения осуществлялось в «лебединой позе»: руки, скованные наручниками, за спиной, голова согнута до уровня колен. Скорее всего, поэтому тюрьму в народе стали именовать «Белым Лебедем». Администрация не противилась такому имени и перед входом в учреждение установила фигурку красивой птицы.
Нравы в этой колонии царили жестокие. Любое неповиновение сотрудникам могло интерпретироваться как проявление лагерного бандитизма и караться смертной казнью. С другой стороны, авторитеты не могли существовать сами по себе, без других, более низших тюремных каст. Кому-то ведь, в конце концов, надо было и туалеты чистить. Таким образом, на «Белом Лебеде» были сломлены порядка ста тридцати законников. Но Талабаев, переведённый сюда из одной из ивдельских колоний как лидер, строго придерживавшийся воровского устава, не сломался. В таких условиях решиться принять воровскую корону было весьма непросто, за что Николай, получивший кличку «Коля Ивдельский», всегда пользовался большим уважением в криминальном мире. Большую часть своей жизни Николай провёл за решёткой, географию Родины изучал по новым лагерям, да из «столыпинских вагонов». Но к шестому десятку лет начал постепенно разочаровываться в воровском законе.
Дорожа своей жизнью, многие воры соглашались принимать изменения в собственный устав. В Казани в 1955 году и в Краснодаре в 1956 году проводились воровские сходки, на которых обсуждались пути развития преступного сообщества и противодействия государственной машине. В частности, были приняты спорные решения, что в исключительных случаях разрешалось сотрудничать с властью (воевать за свободу Родины) и даже состоять в некоторых должностях, таких как бригадир («бугор»), парикмахер («цирюльник») и т.д. Обосновывалось это так, что «бугор», например, мог распоряжаться дополнительными доходами для моральной и материальной поддержки криминальных лидеров, а «цирюльник» получал санкционированный доступ к колюще-режущим предметам.
В семидесятых-восьмидесятых годах двадцатого века зародилось и стало развиваться такое явление как «теневая экономика». Практически во всех регионах СССР процветало незаконное предпринимательство. В условиях тотального дефицита товаров народного потребления ловкие, умелые и удачливые коммерсанты зарабатывали огромные прибыли на подпольном изготовлении промышленных товаров, спекуляции импортных изделий, продаже за границу отечественных художественных и иных ценностей. Уголовный мир не мог долго стоять в стороне от этого процесса. Но старый воровской закон предписывал уголовникам жить только за счёт преступной деятельности. Вновь потребовалось принимать изменения в кодекс воровской жизни. С этой целью в 1979 году была организована сходка в Кисловодске. На неё были приглашены подпольные коммерсанты («цеховики»). Инициаторами сходки были грузинские воры в законе, составлявшие к тому времени 31 процент от общего числа воров в СССР. На сходке было решено, что «цеховики» впредь обязаны будут отчислять 10 % («десятину») от прибыли в воровской общак. Взамен они получали покровительство криминального мира. Так началась практика «крышевания» бизнеса, впоследствии получившая повсеместное распространение.
В 1982 году в Тбилиси состоялась очередная крупная сходка, главным вопросом которой была возможность для вора не только сотрудничества с государственным аппаратом, но и вхождения в официальные властные структуры. Точку зрения грузинских воров в законе отстаивал, в первую очередь, Джаба Иоселиани по кличке Дюба. Тогда окончательного решения принято не было. Но через четыре года кавказские воры собрали новую сходку, на которой сумели добиться положительного для себя решения. Джаба Иоселиани находился в дружеских отношениях с министром иностранных дел СССР Эдуардом Амвросиевичем Шеварднадзе. В 1989 году организовал военизированную националистическую группировку «Мхедриони», которая приняла участие во многих вооружённых конфликтах на территории Грузии и сыграла ключевую роль в приходе к власти Эдуарда Шеварднадзе. На вооружении группировки имелись броневики и танки. Когда бывший на тот момент Президентом Грузии Звиад Гамсахурдиа заключил Иоселиани в тюрьму, «Мхедриони» взяла её штурмом, освободив своего лидера. Иоселиани и Тенгиз Китовани вошли во вновь созданный Госсовет Грузии, председателем которого был Шеварднадзе. В своё время Иоселиани окончил вечернюю школу, театральный институт, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, читал лекции в Тбилисском театральном институте. Автор трёх научных монографий, более 100 научных трудов, четырёх романов и шести пьес, которые были поставлены в грузинских театрах. Профессор Грузинского государственного института театра и кино.
У кавказских воров в законе исторически всегда были сильны семейные ценности и весьма развита родственная клановость. В этом направлении и стал изменяться воровской закон. Титул «вора в законе» получали благодаря родственным связям, наследственности. Это звание стало возможным купить (старые воры в законе, наверное, перевернулись в гробу, узнав об этом). Ворами в законе короновались даже те, кто ни разу не отбывал наказание в местах лишения свободы. К середине девяностых таковые составляли, по разным оценкам, от 12 до 20 % от общего количества воров. Покупка высшего титула криминального мира преподносилась, как вклад в общак. Так, например, в 17 лет вором в законе стал Георгий (Гога) Патаркацишвили.
Наиболее яро отстаивал старые принципы воровского уклада Василий Бабушкин. Купивших воровскую корону он называл презрительно «апельсинами», «лаврушниками». «Для них воровской закон, как марксизм – не догма, а руководство к действию» - говорил он. Но Вася Бриллиант и поддерживающие его старые воры, среди которых был и Коля Ивдельский, оказались в явном меньшинстве. Кодекс честного вора и понятия в преступном мире всегда можно изменить в целях сохранения жизни и получения привилегий для криминальной элиты.

***
В конце восьмидесятых годов, отмотав очередной срок, Талабаев решил зажить тихой мирной жизнью, женился и поселился в Чечено-Ингушской республике. Но в начале девяностых в Чечне стало нарастать националистическое движение, и Николай вместе с женой Валентиной решили переехать к её родственникам в Астрахань. Ирония судьбы – на старости лет Коля Ивдельский переехал жить в город, в котором родился его тюремный наставник Вася Бриллиант.
Родственники занимали две комнаты в малосемейном общежитии и одну из них временно освободили для Талабаевых, пока те не приобретут собственное жильё. Но их планам не суждено было сбыться.
Ясным погожим днём Николай пошёл на балкон покурить. В это время на общей кухне Денис – молодой безработный здоровяк из соседней комнаты – выпивал со своим приятелем. В выражениях они, естественно, не стеснялись, говорили громко, по-хозяйски. Николай докурил сигарету, прошёл на кухню и сделал замечание молодым выпивохам-бездельникам:
- Послушайте, молодёжь, вы тут не одни живёте. Говорите потише, без надобности не материтесь, дети ведь кругом.
- Помолчи, старый козёл, тебя никто не спрашивал! – грубо и небрежно ответил Денис.
Такого оскорбления старый вор в законе стерпеть не мог:
- Ты кого козлом назвал, плесень!
- Чего-о?! – молодой сосед взорвался, вскочил на ноги, схватил Николая за грудки и легко приподнял над полом.
Талабаев нащупал руками на столе кухонный нож и без раздумий всадил его в живот Денису. Тот заорал, отпустил Николая, схватился за рану и тяжело осел на пол. Его друг мгновенно протрезвел и закричал:
- Ты чего наделал, сволочь! Ты же убил его!
- Ты тоже меня козлом назовёшь? – Талабаев с ножом в руке стал угрожающе надвигаться на собутыльника соседа.
- Брось нож! Брось нож, тебе говорю! – парень испуганно сделал несколько шагов назад, развернулся и выскочил в подъезд.
На шум выскочили остальные обитатели коммунальной квартиры. Поднялся невероятный гвалт. Мать Дениса дико визжала, обнимая сына и мешая соседям оказать тому первую медицинскую помощь, перевязать рану и остановить кровотечение. Тётка Валентины пыталась дозвониться до «Скорой помощи». Не обращая внимания на всю эту неразбериху, Николай вышел на балкон, спокойно закурил, позвал жену и попросил её собрать ему необходимые вещи для тюрьмы: документы, старый спортивный костюм, тапочки, побольше сигарет и чая.
Ни в милиции, ни в следственном изоляторе Талабаев сотрудникам о своём статусе в криминальном мире не распространялся, поэтому на «Белом Лебеде» его поначалу определили в общую камеру. Хазы Баймухамбетов, смотрящий за хатой, попытался сразу наехать на новенького стрижа, как в местах лишения свободы называют арестантов пожилого возраста, но получил жёсткий отпор. «Ты как разговариваешь с вором в законе!» - закричал Николай и разорвал на себе майку, обнажив сплошь татуированное тело.
Вскоре по тюремной почте пришло подтверждение воровского статуса Коли Ивдельского. Его вызвал к себе на беседу капитан Рыбаков. В Службе исправительных дел и социальной реабилитации УВД Астраханской области, как с 1991 года стали именовать Управления исправительно-трудовых учреждений, он курировал оперативную деятельность, связанную с лидерами криминального мира и преступными группировками. Поздоровавшись и закурив предложенную Рыбаковым сигарету, Николай отказался от длительных рассказов о своём криминальном пути:
- Слушай, капитан, я – вор в законе с пятьдесят девятого года и давно отошёл от всех этих дел. Сейчас ведь главное – бабки, а не воровская честь. Я не хочу участвовать в этих дешёвых разборках, оставьте меня в покое.
- У нас в СИЗО смотрящим сейчас Шаман, молодой и дерзкий парень. Есть ещё Равиль Башня, астраханский вор в законе, более серьёзный человек. Ну, что я тут тебе буду рассказывать, ты и сам, наверняка, в курсе всех дел, - Рыбаков говорил, внимательно наблюдая за реакцией Ивдельского.
- Знаю таких, о Башне слышал, у меня с ним никаких непоняток нет, делить нам нечего, - Талабаев отвечал неторопливо и осторожно.
- Да и у нас с ними особо крупных проблем вроде бы нет. Заключённые кушают, на прогулку и следственные действия выходят, особо не наглеют, бытовые вопросы стараемся решать по мере сил и возможностей. Просто ситуация в стране тяжёлая, кому сейчас легко? Только вот наркота в тюрьме гулять стала. Ладно бы, когда сами травятся, так ведь и молодых на это поганое дело подсаживают. Ты сам как к этому вопросу относишься?
- Я марафетом не балуюсь, в наше время кусок хлеба не всегда доставался, а в моём возрасте приучаться вообще смешно, о здоровье пора уже думать. Но и другим запретить не могу, силой же их никто не заставляет колоться, и рот я им не зашью.
- Если ты захочешь, они его сами себе зашьют. Вот я читал твоё дело. Тебе не понравилось, что молодые ребята слишком громко ругаются матом при детях, одного баклана ты и подрезал.
- Я его не за это на пику посадил, а за то, что меня козлом обозвал.
- Ну, это только следствие, а причина-то в хамском поведении молодых быков. В общем, мы переведём тебя в камеру к Башне или Шаману, а ты поучи их правильной жизни.
- Не буду я их ничему учить, пусть живут, как знают. Ещё раз говорю, оставьте меня в покое. Не будете меня прессовать, от меня проблем у вас не будет.
- Никто тебя прессовать не собирается. Живи, как тебе совесть твоя воровская позволяет.
- Ну, вот и ладненько. На том и порешим. А теперь отправляй меня обратно в хату, отдыхать мне уже давно пора.

***
Через некоторое время Ивдельского перевели в хату к Башне. Два вора в законе долго вполголоса о чём-то шептались в углу камеры, убедились, что общих позиций у них гораздо больше, чем спорных моментов, и конфликтов между ними вначале не возникало. Но когда Ивдельский увидел, как Башня колется и делится ширевом с Воробьёвым и Денисом, ещё одним их сокамерником, то не удержался и сделал замечание:
- Ты чего молодых на иглу подсаживаешь? Ладно ещё, что травку покуриваете, хоть я и сам не приемлю этого, но чёрт с вами, в конце концов, это ваше дело. Как говорил мне в своё время в Соликамске один бывший священнослужитель, трава на земле растёт, значит, она от Бога. А вот ширево человек придумал, это химия, это от дьявола. Чтобы больше при мне этого безобразия не было!
- Ты чего это, проповеди мне читать будешь? – возмутился Равиль. – Человеку в тюрьме расслабляться надо? А как? Со спиртом или брагой точно спалишься. А с ширевом, если по уму колоться, ничего не будет.
- Так ты и жизнь свою проколешь. Сам-то хоть пожил, а молодняку зачем судьбу ломаешь? От спиртного можно временно отказаться, а если ломка от наркоты начнётся – волком завоешь. Повидал я таких в разных лагерях, за дозу сучились и даже в петушатник попадали.
- Ты что же, за ссученного хочешь меня здесь держать?!
- Следи за базаром и слова мои не переворачивай! Никто тебя ссученным или петухом не называл. Ты – честный вор и авторитет свой заслужил. Но и я через многое прошёл, от хозяина настрадался больше твоего. Ты ещё на конце каплей висел, когда меня на «Белом Лебеде» в Соликамске вместе с Васей Бриллиантом мусора ломали. Так что, воровскому закону я кого угодно в этой жизни научу!
- Ладно, ладно. Хорошо, твоя взяла, - Башня вынужден был признать, что его карта на этот раз бита. – Негоже двум ворам, на радость мусорам, на ножи друг друга ставить.
Решив на этом помириться, воры договорились, что прогон по этому поводу по тюрьме посылать не будут, но в своей хате от ширева откажутся..
В середине апреля Воробьёва с Денисом перевели в другие камеры. Через полторы недели после этого Башня напросился на встречу с Рыбаковым.
- Слушай, начальник, я знаю, ты – душевный человек, а особых конфликтов у нас с тобой не было. Просьба одна к тебе есть, переведи меня в другую хату.
- Чего это ты от Коли Ивдельского щемиться решил? Мне казалось, вы между собой поладили, – изобразив удивление, спросил Рыбаков.
- Ты чего, Владимир Сергеевич, щемиться от вора в законе – это приговор! – возмутился Халилов и, перейдя на более откровенный тон, пояснил свою просьбу. – С Колей спорить бесполезно. Я хоть и заслуженный вор, но по сравнению с ним – ещё мальчишка. Сначала он мне ширяться запретил. А теперь, когда мы вдвоём в хате остались, ещё и на метлу посадил. За собой убирать, конечно, не в падлу, а проходняк? А Коля хитрец, всё время больным прикидывается, на возраст свой ссылается.
- Хорошо, Равиль, переведу я тебя в другую камеру, а как ты обществу объяснишь, что не ужился с Ивдельским?
- Ничего я объяснять не буду. Мне на днях приговор должны утвердить, переведи меня в маршрутный бокс, а как приговор утвердят – первым же этапом в лагерь. Вот и получится, что никуда я не щемился, а просто этапировали меня.
- А мне от этого какая польза? У нас ведь тут не благотворительное общество, не система ниппель – туда дуй, а обратно что, ничего?
- Будет тебе польза, Сергеич, - Башня был готов к такому повороту разговора. – Я тебе скажу, где курок у Шамана, в котором он ныкает малявы от меня и от Коли Ивдельского.
Угрызениями воровской совести в данном случае Халилов не страдал. От получения такой информации Рыбаковым тюремное сообщество, в общем-то, не страдало, это касалось личных взаимоотношений Ивдельского, Башни и Шамана. А Башне наличие такой переписки было ни к чему. Таким образом, одним выстрелом Равиль убивал двух зайцев: избавлялся от ненужных и опасных для него записок и добивался выполнения его просьбы Рыбаковым. Причём, какое из этих двух дел было важнее для Халилова, знал только он сам. Одного только не учёл Башня, не смог он продумать свою шахматную партию ещё на один ход дальше.
Когда во время очередного шмона в котловой хатеграмотно «взорвали курок» Шамана, Макс не мог представить, что его подставили, действия старого прапорщика Ибрагима Адайбаева выглядели вполне случайными. Обнаружив пропажу, Шаман впал в бешенство и потребовал встречи с начальством следственного изолятора. Принял его Рыбаков. Выслушав возмущённую речь Шаманова, он спокойным тоном разъяснил:
- Незаконная переписка, спрятанная ухищрённым способом, подлежит изъятию. Причём, заметь, это твоя личная переписка, прямого отношения к вашим котловым делам она не имеет.
Поняв бесперспективность угроз и напора, Шаман взмолился:
- Сергеич, мне же башку могут оторвать! Вдруг предъявят, почему я разрешал ширево в тюрьме, да и про другие щекотливые дела в тех малявах говорится. А так получается, что все прогоны шли от меня, мне одному и отвечать!
Рыбаков выслушал эмоциональный монолог Шаманова, выдержал паузу и сказал:
- Хорошо, я сегодня добрый, войду в твоё положение, помогу тебе. Вот тебе большая часть вашей переписки. Но и ты мне помогай, если вдруг понадобится.

***
В конце месяца Николая Воробьёва неожиданно для него самого освободили из следственного изолятора.
Война между различными бандитскими группировками города за территории и сферы влияния продолжалась. Эдика Оганесяна расстреляли двое автоматчиков из подвала многоэтажки, когда криминальный лидер приехал домой на собственной иномарке, Сергей Антохин подорвался на гранате с растяжкой в доме по Набережной Приволжского затона. У приехавших с Кавказа Казбека Кажукаева по кличке Индеец и Вахи Джангалиева по кличке Джанго произошёл серьёзный конфликт с Глазом и Чижом. Чтобы отвести от себя подозрения Индеец и Джанго прибегли к помощи Ладыгина. Совместно разработали операцию, убийцей должен был стать выходец из Кавказа, только нужен был ещё отчаянный, умелый и проверенный в деле мотоциклист. Иваныч вспомнил про Воробьёва.
С потерпевшими решить вопрос было несложно. Им предложили простую альтернативу – либо относительно неплохие деньги и спокойная жизнь, либо без денег, но с угрозами для жизни и здоровья им и их родным и близким. Со следственными органами было сложнее, но и этот вопрос решили. В конце концов, ни потерпевших, ни свидетелей с их стороны не было, а вот свидетелей с противоположной стороны было хоть отбавляй. В момент преступления все они якобы дружно занимались в спортзале.
Когда Николай вышел из стен следственного изолятора, стоял ясный погожий день. Щедрое весеннее солнце слепило глаза и заставляло жмуриться отвыкшего от него арестанта. Весело чирикали воробьи, приветствуя своего тёзку, с чердачного помещения СИЗО курлыкали голуби, так и норовя пожелать Кольке денег в этот день. Встречали его друзья – Груша, Дрын и Кислый. Глоток вольного воздуха в прекрасный весенний день, всё плохое позади, а впереди - никаких забот, сплошное, всёпоглощающее счастье! Колька даже думать ни о чём не мог, только жадно вдыхал тёплый апрельский воздух и наслаждался, упивался этим мигом счастья. Никогда больше в своей жизни ему не придётся уже испытать этого сладостного чувства, к радости всегда будет примешиваться грусть от ушедшего, тревога за неясное будущее.
Приехав домой, Колька с наслаждением принял ванну, переоделся во всё чистое и сел обедать с мамой за богато уставленный стол. Уж чего-чего, а готовить его мама всегда умела хорошо. Коля успел вдоволь наесться и отдохнуть на любимом продавленном диванчике, когда за ним вновь зашёл Груша. Мать пригласила его за стол, но друзья уже торопились в ресторан «Звёздный».
- Идите, хоть немного покушайте, - Елене очень уж хотелось хоть в этот день подольше побыть с сыном, а заодно и дождаться похвалы от его друга за прекрасно приготовленные блюда.
- Мама, Гриша не будет кушать, он сыт, - ответил за друга Николай.
- А чего стесняться-то, пусть не ссыт, у нас ведь всё по-простому, - по-своему поняла его Елена.
- Мать! – сорвался на крик Колька. – Гришка не стесняется и не боится, он просто сытый. Ты обычный язык можешь понимать?
- Ой, а сам-то как разговариваешь, половина слов на тарабарском наречии!
В общем, долгого душевного разговора матери с сыном даже в этот вечер не получилось.

***
В ресторане Воробьёва встретили старшие собратья по бандитской группировке. Все его обнимали, поздравляли, дружески похлопывали по плечу. Первым слово взял Миха:
- Поздравляю тебя, братишка, с освобождением! Мы тобой гордимся, в неволе ты вёл себя достойно, под ментами не прогибался. Если кто из присутствующих здесь не знает, то расскажу, что наш Колян на «Белом Лебеде» за малолеткой смотрел, рамсы там грамотно раскидывал, в котловой хате достойно себя показал, даже с двумя ворами общий язык нашёл. Меньше, чем за полгода он такие тюремные университеты прошёл, каких многим из вас и за десяток лет не пройти. Так что, братишка, от души тебя поздравляю!
- Спасибо большое за поздравления, - Колька выглядел по-настоящему растроганным такой встречей. – Но без вашей поддержки мне пришлось бы там тяжело.
- Так у нас ведь боевое братство, а братья для того и существуют на белом свете, чтобы помогать друг другу в беде!
Дальше один за другим брали слово остальные присутствующие дружки, все речи и поздравления звучали в таком же бравурном тоне.
Следующее утро выдалось уже далеко не таким весёлым. Во-первых, мучило похмелье. Во-вторых, Кольку вызвал для разговора Ладыгин. На улице шёл дождь, небо было пасмурным и хмурым, дул сильный ветер. Только тут Коля почему-то обратил внимание, что верхушка раскачивающегося от порывов ветра тополя, стоявшего у подъезда, совсем высохла, зеленели лишь ветки в нижней части дерева. Настроение и так было совсем не праздничным, а тут ещё Владимир Иваныч вполне доступным и убедительным языком разъяснил сложившуюся ситуацию:
- Пока ты там чалился, мы тут не сидели, сложа руки. Положение наше в городе укрепилось. Но мы за тебя немалые бабки заплатили. Во-первых, терпилам, чтоб отказались от своих показаний. Во-вторых, следакам, чтоб окончательно дело развалили. Да и с уважаемыми людьми в тюрьме пришлось пообщаться, чтоб тебе поспокойнее сиделось. А за это мы им кое-чего уже должны. Долг ведь платежом красен. Фуфлыжниками никто из нас становиться не собирается. В общем, у серьёзных ребят есть серьёзные предъявы к Чижу и Носу. Знаешь таких? Решили вопрос с ними закрыть окончательно.
- Чижа и Носа я лично не знаю, но слышал про них.
- Твоё дело маленькое. Надо будет на мотоциклеподхватить стрелка в назначенное время в условленном месте, а дальше слушаться его команд. И не вздумай мне дурить, чтобы ни одна душа, слышишь, ни одна душа на свете никогда не узнала о нашем разговоре!
У Кольки даже мысли не возникло, чтобы попробовать отказаться. Он думал только лишь о том, как бы половчее выполнить задание и не спалиться при этом. Судьба других людей его не волновала ни капельки.
В оговоренный день Воробьёв подъехал к гаражному кооперативу в юго-восточной части города. Там его встретили Ладыгин и Индеец. Двери гаража открылись, какой-то незнакомый парень в просторной чёрной куртке и мотоциклетном шлеме выкатил спортивный мотоцикл и протянул Николаю перчатки и ещё один шлем. Без лишних слов Николай надел перчатки и шлем, уселся на мотоцикл, дождался, пока незнакомец расположится на заднем сидении, и поехал к указанному адресу. Там, в одном из переулков ждали чего-то около получаса. Ожидание было томительным, Колька нервничал.
Наконец, незнакомец похлопал Кольку по плечу, указал на проезжающую иномарку и велел следовать за ней, сильно не прижимаясь, но и не отставая. Так доехали до Больших Исад. У светофора стрелок прокричал, чтобы Колька поравнялся с иномаркой. Но пока Николай пробирался сквозь другие автомобили, светофор загорелся зелёным светом, и поток машин поехал дальше. Осуществить задуманное удалось только у Троицкого моста.
Когда автомобильное движение остановил красный сигнал очередного светофора, Колька уже не повторил предыдущей ошибки. Несколько раз газанув на холостом ходу, он лихо въехал на тротуар, распугал прохожих, бросившихся в разные стороны, проехал с десяток метров и остановился параллельно водительской двери преследуемой ими иномарки. Стрелок выхватил из-под куртки короткий автомат и дал длинную очередь по автомобилю. Колька рванул мотоцикл вперёд, проехал по мосту и помчался по Псковской улице. На одном из перекрёстков он резко затормозил, бросил мотоцикл, шлем с перчатками и запрыгнул в ожидавший их легковой автомобиль. Убийца влез следом за ним, и машина поехала прочь, подальше от места преступления. Через несколько минут троица подельников совершила ещё одну пересадку по разным автомобилям и разъехалась в противоположных направлениях.

***
Встретиться с Аней Николаю долго не удавалось. Киселёвы грамотно держали крепкую оборону. Главным аргументом было то, что дочери необходимо усиленно готовиться к выпускным экзаменам. Ни о каких прогулках не могло быть и речи, только в школу и сразу обратно. Репетиторы занимались с Аней у них в квартире. Во время таких занятий и тогда, когда девочка зубрила учебные предметы самостоятельно, в доме устанавливался режим тишины, телевизор и радио не включали, разговаривали шёпотом, даже ходить пытались на цыпочках. Кроме того, Аню усиленно кормили грецкими орехами, морковью и шоколадом для активизации умственной деятельности и развития памяти.
Несколько раз Коля пытался дозвониться до Ани, назначить ей встречу, вечерами ждал её у подъезда, но все его усилия были тщетными. Галя и Наташа тоже резко и в грубой форме отказались ему помогать. Тогда Колька подкараулил девушку в школьном дворе после уроков:
- Ну, здравствуй, Анюта! Не ждала, испугалась?
Увидев его, Аня одновременно обрадовалась, испугалась и засмущалась:
- Ой, Коля, здравствуй! Тебя отпустили?
- Ну, не сбежал ведь я! Отойдём в сторонку, а то тут любопытных больно много.
Девушка смущённо попрощалась с подружками, и парочка, обойдя здание школы, присела на крылечке у запасного выхода.
- Отпустили меня, отпустили насовсем, так что будь спокойна на этот счёт. Чист я перед законом-друзья подсуетились, адвокаты постарались.
- Ой, как хорошо! Я так рада за тебя, Коленька!
- А что же ты на письма мои не отвечала, к телефону не подходишь? Я ведь две недели уже на воле. Может быть, какого-нибудь другого парня себе завела? Я ему быстро ноги обломаю!
- Да ты что? Никого у меня нет, и быть не могло! А писем я твоих не получала, и к телефону меня никто не звал. Вообще, после того, как тебя посадили, родители долго меня ругали-вот, мол, с преступником связалась.
- Значит, письма мои они забирали. А сама не могла написать?
- Я же не знала, куда писать! На деревню дедушке?
- Какому дедушке? У тебя же только бабка есть. Если хотела бы написать-нашла бы адрес. Не на Колыму же меня угнали!
- Ладно тебе, Коля, ругаться. Ты же не за этим меня поджидал? Сейчас ведь всё хорошо, ты на свободе…
- А знаешь, как тяжело мне далась эта свобода? В хате не протолкнуться, спали порой по очереди, канализация еле работает, менты прессуют по каждому пустяку, следак всю кровь выпил. Твари проклятые, волки позорные! А у тебя тёплая чистая постель, завтрак, обед, ужин, сладости всякие, телевизор, магнитофон. И хоть бы разок письмишко какое-нибудь написала! Я уж молчу о передачках, свиданке.
- Но не я же тебя туда посадила!
- Ещё чего не хватало! Тогда бы ты так спокойно здесь не сидела! А не ты, так такие, как твоя мать, мусора вонючие!
- Знаешь, Коля, в таком тоне я с тобой разговаривать не буду! У тебя все вокруг виноваты, один ты такой весь белый и пушистый.
- Ладно, прости, забудем. Просто обида меня гложет. Давай, сегодня вечерком встретимся, в «Звёздный» сходим.
- Да ты что, Коля! Меня из дома родители не выпускают, экзамены же на носу! Вот сдам выпускные, потом вступительные, в институт поступлю и тогда буду свободна.
- Сдалась тебе эта учёба! Ну, сдашь ты все эти экзамены, в институт поступишь, окончишь его, а дальше что? Инженером, врачом, учительницей за копейки работать будешь? А я в тюрьме хорошо поднялся, с ворами в законе теперь на равных общаюсь. Будешь меня держаться, станешь жить в шоколаде. Родители твои живут, как в советские времена, скоро совсем нищенствовать будут. Другая жизнь сейчас настала, государства нет, люди предоставлены сами себе, главное теперь-бабки! А у меня их будет, хоть отбавляй!
- Нет уж, Коля! Образование есть образование, сначала мне надо поступить в институт, а там посмотрим.
- Ладно, раз уж ты так решила, умолять не буду. Только как бы поздно потом не было. Я-то в этой жизни не пропаду! Будь здорова, провожать не буду, а то тебя мамка с папкой заругают.

***
Время на свободе для Кольки летело стремительно. На свободе-потому что освободился из стен следственного изолятора. Освободиться же из банды Ладыгина он не мог, не хотел и другой жизни для себя не представлял. Более того, Колька наслаждался этой жизнью. Ведь так он был воспитан. Родителями, которые тоже всегда жили в своё удовольствие, никогда не думая о других, не чувствуя собственной ответственности ни за кого и ни за что, а когда у них возникали проблемы, винили в этом кого угодно-родителей, школу, начальников, государство-но только не себя. Улицей, где с конца восьмидесятых всё большую власть приобретали бандитские понятия, а не законы государства и общечеловеческой жизни. Средствами массовой информации, которые в одночасье превратились из воспевателей коммунистических идеалов в обличителей всего того, чем раньше они заставляли восторгаться. Под бойким пером журналистов герои, которым они воздвигали нерукотворные памятники, становились гнусными предателями и трусами. Напротив, бандиты представлялись мужественными, храбрыми и отчаянными парнями, которые борются с окружающей несправедливостью. Их раньше справедливо согласно сущности деяний называли убийцами, душегубами и разбойниками, а тут стали красиво именовать иностранными словами «киллер» и «рэкетир». Эпохой безвременья, которую потом всё те же журналисты красиво назовут «лихими девяностыми». Жить, а тем более формировать свою личность в период революций и войн-это, пожалуй, самое страшное, что может выпасть на долю человека.
В группировке Ладыгина Колькин авторитет начал подниматься. Исполнительный, без лишних расспросов выполняющий указания руководителей, жёсткий, а порой жестокий в различных разборках-такой боец был очень нужен Иванычу и Михе. Его выделяли среди других молодых парней, и постепенно Колян стал руководить своими дружками-ровесниками. Ему давали поручения, а дальше он сам распределял обязанности между членами своей бригады. Это устраивало почти всех, недовольными были только Синяк и Груша, но выражать своё недовольство решениями главарей банды они не могли.
Ладыгин и Великанов не поделили с Индейцем и Джанго сферы влияния, оставшиеся после смерти Глаза и Чижа. Иваныч и Миха решили нанести одновременные удары по нескольким точкам, контролируемым конкурентами. Сделать это лучше всего было в день, когда собирается основная выручка. Воробьёвской бригаде поручили совершить налёт на ювелирный магазин, награбленное им разрешили оставить себе.
В указанное Иванычем время парни подъехали к магазину на «Жигулях» седьмой модели, заранее угнанных Синяком, надвинули на лица маски с прорезями для глаз и рта, взяли пакеты, в которых были спрятаны обрезы, биты и молотки, и решительно вошли в помещение. Первым делом Колян врезал растерявшемуся охраннику кастетом по голове. Синяк, подражая героям голливудских фильмов, выстрелил из обреза вверх и прокричал:
- Всем на пол! Это ограбление!
Одна из двух девушек-продавщиц завопила диким голосом. Синяк подскочил к ней, с размаху ударил по лицу и заорал:
- Молчать! Лежать смирно! Руки на затылок! Кто дёрнется-пристрелю, к чёртовой матери!
Вторая девушка послушно легла на пол рядом с распластанной подругой, которая при падении ударилась о стену и разбила голову. Груша и Дрын уже громили молотками витрины и собирали золотые украшения, Колян занимался кассой. Прибежал Кислый с канистрой и стал поливать бензином всё вокруг. Закончив собирать добычу, грабители побежали к машине. Синяк, чуть задержавшись на выходе, поджёг помещение.
С места преступления парни умчались без особых проблем, на малолюдной улице пересели с награбленной добычей в «девятку» Груши, Синяк уехал на «семёрке», чтобы бросить её где-нибудь на неприметной окраине города. Но пожадничав, он пригнал машину в гараж знакомого парня, чтобы затем продать её куда-нибудь на Кавказ.
Из охваченного огнём магазина успела выбежать одна из продавщиц. Вторая девушка и охранник погибли при пожаре, в нечеловеческих муках сгорев заживо.
Награбленные деньги Воробьёв поделил между дружками, оставив большую часть себе, как старшему в группе. Ювелирные украшения продали оптом по весу за полцены Валере Кабачкову.

***
Сергей Сергеевич Сергеев по кличке СССР в городе Нариманове был личностью известной, имел два магазина и кафе, водил дружбу с таким же удачливым предпринимателем грузином Кахой Табаладзе. У Кахи также были два магазина, а ещё он держал мясные ряды на местном рынке. С Володей Ладыгиным Сергеев познакомился ещё в восьмидесятых годах, продолжали они общаться и в новой России, вместе с Табаладзе владели рестораном «Звёздный» и магазином стройматериалов. С наримановскими бандитами у них была договорённость о взаимном нейтралитете, ладыгинские не трогали местных браконьеров и рэкетиров, а те не нападали на бизнес Сергеева и Табаладзе.
С развалом колхозов и совхозов в стране стали развиваться частные фермерские хозяйства. Не обошли такие изменения стороной и Наримановский район. Здесь обширные сельскохозяйственные угодья арендовали, в основном, корейцы, по национальной традиции успешно выращивающие лук, а также арбузы, дыни и картофель. Получать процент от этой деятельности захотели одновременно и СССР с Кахой, и наримановские рэкетиры во главе с Васей Морозовым и Володей Золотовским. Конфликт интересов неизбежно должен был завершиться массовой разборкой.
Объяснять своим друзьям и подопечным истинную суть конфликта Ладыгин не стал, потому что тогда многие из банды могли бы потребовать свою долю. Чтобы не терять основную долю предполагаемых барышей, он с Сергеевым и Табаладзе решил сыграть на блатной романтике и криминальном характере своих друзей и юных бойцов. Придумали историю о том, что Морозов, Золотовский и их отморозки изнасиловали дочь Табаладзе. Об обращении в милицию речи не шло, это уж было совсем не по бандитским понятиям, назначили стрелку на следующий день на территории Наримановской лодочной станции. Ладыгин хотел, чтобы разборка происходила где-нибудь в ЦКК или шестом микрорайоне, но наримановские настояли на своём-если вы назначаете встречу, то мы определяем место и время. Как на дуэли. Предполагая возможную утечку информации в правоохранительные органы, Владимир Иваныч приказал своим бойцам оружие не брать. Если бы разборка произошла на их территории, то в случае задержания милициейпредъявить им было бы практически нечего.
Но в тот день всё пошло не совсем так, как планировалось. Удалось собрать почти всех бойцов, даже не хватило легковых автомобилей, пришлось задействовать микроавтобус «Мерседес» Саши Великанова. К условленному месту подъехали вовремя, лодочную станцию перегораживал забор из сетки «Рабица». Вышли из машин, Ладыгин выдвинулся вперёд, чтобы начать переговоры. Но тут из-за гаражей лодочной станции и других укромных мест раздались ружейные выстрелы. Морозовские подготовились к битве основательно, выбрали места для засад и расположились там заранее, вооружившись ружьями, обрезами и бутылками с зажигательной смесью. Ладыгин скомандовал: «Вперёд!», полез на забор, но был отброшен на землю выстрелом из ружья в грудь. От смерти его спас предусмотрительно надетый бронежилет. Бойцы его отряда оттащили раненого командира, отползли и укрылись за машинами. Савр Дорджиев начал стрелять из ракетницы, Синяк и Колян из обрезов, взятых на стрелку в нарушение приказа Ладыгина. Остальные парни бросали подвернувшиеся под руку кирпичи и булыжники. Вдобавок к ружейным залпам из-за гаражей полетели бутылки с зажигательной смесью. Вокруг стоял невообразимый шум, грохот, все дико кричали, но друг друга не слышали.
Воробьёв уже потерял счёт времени, когда увидел, что к забору лодочной станции подъехал милицейский «УАЗ». Оттуда выскочил майор, стал стрелять в воздух, требуя предотвратить боестолкновение, но под перекрёстным огнём упал, сражённый чьей-то пулей. Савр понял, что дело в любом случае закончится плохо, крикнул, чтобы все разъезжались, сел в машину Володи Тропина и вместе с ним поехал в обратную от Астрахани сторону. Через Волгу они переправились на пароме, въехали в город с другой стороны, добрались до Новолесного и расположились там на пляже, стараясь всячески привлечь к себе внимание.
Колян покинул место сражения на машине Синяка с Грушей, Дрыном и Кислым. Подъезжая к посту ГАИ «Стрелецкое», они увидели бронетранспортёр со спецназовцами, которые останавливали и досматривали все подряд машины. Решили объехать пост со стороны Волги, но их уже заметили и погнались на двух патрульных машинах. Погоня продолжалась недолго, Синяк перевернулся на очередном бархане. Пока дружки выбирались из автомобиля, их окружили милиционеры с короткоствольными автоматами. В суматохе Синяк с Коляном забыли выбросить обрезы.

***
Всех задержанных бандитов, не церемонясь, развезли по районным отделам внутренних дел согласно их месту жительства. Большинство парней из ладыгинской группировки оказались в Трусовском райотделе милиции. Через несколько дней отпустили почти всех под подписку о невыезде. В следственный изолятор отправились только главари-Ладыгин, Великанов, Сергеев, Табаладзе, Востриков. Из простых бойцов компанию им составили Синяк и Колян. Доказательств их участия в наримановской разборке хватало: простреленный в нескольких местах автомобиль, обрезы с их свежими отпечатками пальцев, следы пороха на руках, свидетельские показания. Николай Воробьёв, не проведя и трёх месяцев на свободе, вновь оказался за решёткой.
В следственном изоляторе Коляна долгое время содержали в одиночной камере, пока шёл основной этап следствия по такому резонансному делу. Тут ещё вдобавок при продаже обнаружились «Жигули», угнанные Синяком для осуществления налёта на ювелирный магазин Джанго. Продавец, напуганный обвинениями в грабеже и убийстве, сразу указал на Синяка, а от него ниточка потянулась к Коляну. Следователи обвиняли двух приятелей ещё и в убийстве майора милиции, но доказать это в суде не смогли. Суд приговорил Синяка за хранение и применение огнестрельного оружия, активное участие в разбойном нападении на наримановскую лодочную станцию, грабёж ювелирного магазина, убийство при этом двух человек к четырнадцати годам лишения свободы в колонии строгого режима. Николая Воробьёва за то же самое, кроме убийства, к семи годам в колонии общего режима. Ладыгин, Сергеев и Табаладзе получили по три года, в отношении Великанова и Вострикова ограничились годом, проведённом в СИЗО до суда.
Многочисленные очные ставки, следственные эксперименты, путаница в показаниях, изобличение главарей в организации конфликта ради своей материальной выгоды, различные сроки уголовного наказания-всё это привело к ссорам между основными участниками ладыгинской группировки. На этом банда практически прекратила своё существование.
Николай Воробьёв во время следствия и в ожидании суда провёл в следственном изоляторе почти год. Большую часть этого времени он содержался в одиночной камере, лишь в последние полтора месяца его перевели на новый корпус. Здесь он оказался в котловой хате и считался первым помощником смотрящего за этой частью «Белого Лебедя» Никиты Денисова по кличке Фикса.
Свиданий следователи Воробьёву не разрешали, лишь несколько раз он получал передачи от бабушки, мамы и приятелей, оставшихся на свободе. Сильнодействующие наркотики химического происхождения, так называемое «ширево», в изоляторе были под запретом. Смотрящий за «Белым Лебедем» Максим Шаманов держал слово, данное им Рыбакову. От такого запрета Колян страдал, особенно в первый месяц. Помогли ему выдержать это ещё не до конца устоявшаяся зависимость от ширева и врождённая способность терпеть физическую боль и недомогание. Зато появилось много времени для размышлений о собственной жизни. Мысли были невесёлыми.
Во-первых, Колян очень надеялся, что его старшие приятели по банде, Ладыгин, Великанов, Дорджиев или Тропин, каким-нибудь чудесным способом спасут его от тюремного срока. Ведь он так мало пробыл на свободе, только начал привыкать к «красивой» жизни. Но лидерам группировки приходилось думать, прежде всего, о собственной свободе, а так как большинство из них находилось за решёткой, помогать им особенно никто не спешил.
Ещё Колька очень злился на своих родителей и приятелей за то, что редко присылают передачки, не могут организовать постоянный канал для нелегального поступления продуктов питания и запрещённых предметов. Всё это приводило его к мысли, что он очень несчастный, никому не нужный человек. Пока мать с отцом и дружки наслаждаются свободой, любимая девушка Аня вдыхает ароматы столичной жизни, он сидит в одиночестве, запертый в четырёх стенах, без наркотиков и спиртного, скудно питается и считает каждую сигарету. Да ещё эти проклятые менты со своими вечными допросами с бесконечно повторяемыми тупыми вопросами, очными ставками, опознаниями, экспертизами, а в камере постоянные обыски и проверки. А ведь он, как считал Коля, никому ничего плохого не желал, просто жил, как живётся, как живут почти все вокруг, и хотел жить лучше, чтобы было много денег, квартира, машина, дача. Словом, чтобы было как в кино.
На суде Николай отрицал все обвинения в свой адрес, но это ему не помогло. Скорее, даже наоборот. «Суд отнёсся критически» к его показаниям. Тем более, что толкового алиби Воробьёв представить не смог. Через месяц после суда его отправили в исправительную колонию общего режима номер десять.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 01.06.2019 Анатолий Лиджиев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2568442

Рубрика произведения: Проза -> Повесть










1