Записки у голландки


Дневник: день пятый.
(23.09.2018)

23:26. Красные помидоры в белой чашке на столе подле икон, — как крашеные яйца на Пасху: яркие, глянцевые, один к одному горкой наложены. Христос воскрес!
В обед приезжали из города, навезли кое-какой провизии по заказу, и сигарет. Теперь моя душа спокойна: живу!

До обеда приходил Лёшка А-кин, тот, что вчера цыган металлом снабжал.
Я сидел на полу, перед голландкой, дверь в комнату была закрыта; топил. Слышу — в сенцах шаркнула дверь, и кто-то вошёл, глухо, протяжно вздохнул, примолк…
— Заходи! — объявил я себя криком.
Он и входит. С кнутом.
— Бить будете, папаша? — спрашиваю словами Шарикова.
— А? Не-е-е-е… — доходит до Лёшки, и кнут остаётся в задней избе на стуле. — За коровой бегаю. Ушла куда-то, не могу найти…
— Думаешь, я её чаем угощаю? Шутка; да не стой в пороге, избу застудишь! Проходи, покурим.
Тихо прошёл, сел на стул, где вчера сидела Лидка.
Беда с этой Лёшкиной коровой. Я давно хочу ей памятник поставить при жизни — за долготерпение. Прямо на выгоне, в самом центре, на высоком постаменте, чтобы далеко видно было. И непременно с надутым донельзя выменем и оттянутой кверху мордой, будто в голос ревёт.
Ведь как ей, бедной, не реветь?! Чуть подгуляли хозяева — животное без присмотра, подолгу ходит недоеное, колобродит по дворам, огородам, речным кустам, пролескам, истошно мыча на всю округу. Сердце кровью обливается слышать её страдания. Случается, конечно, соседи помогут, — выдоят. Но не из жалости, а чтобы при случае это же молоко самим хозяевам и продать. Если те не пропьются в пух. Водку-то ведь Лёшка у тех же соседей и покупает, — поганую да втридорога, а потому деньги у них долго не задерживаются.
И теперь вот: корову ищет, а самому, видать, тяжко: молчит, взгляд туманный, как только проснулся, пуговицы на куртке теребит, пальцы на обеих руках в стиле «хэви-метал»… и не потому, что поклонник, — от водки атрофированы. Лицо — прости ты меня, Господи! — Фредди Крюгер: хищно изогнутые дугой брови плавно переходят в не менее хищный, по-ястребиному заострённый нос, — родовая черта А-киных.
Больно мне смотреть на него, похмельного, да помочь, к сожалению, ничем не могу: сухой закон. Это с братом Сашкой у них тут своя музыка, — у того для Лёшки всегда пара баночек пива в холодильнике припасена, а то и чего покрепче находится. У меня же только чай или кофе. Но чаёвничать Лёшка не стал: «Обедал…» От предложенной сигареты, на удивление, также отказался, сказал, болеет — нелады с лёгкими. Ездил в городскую больницу, там ответили, что собралась в правом лёгком жидкость. Выписали таблетки — вроде лучше.
А вот оставшуюся у меня сигару принял охотно, с открытой радостью, хоть и уверял, что перешёл с крепких сигарет на облегчённые, и стал меньше курить — три сигареты в день.
— Пусть лежит, — говорю, — поправишься, — выкуришь.
Согласился, и бережно убрал подарок в нагрудный карман куртки.
Работает Лёшка у корейца, обрабатывает картофель, коего тот сажает каждый год по нескольку гектаров, и для ухода нанимает жителей окрестных деревень. В этот раз из-за болезни лёгких сильно не дёргает кореец Лёшку, — на облегчённом труде держит: где мешок подвяжет, где ведро поднесёт; словом, грузить не заставляет, как обычно. Плату тоже не срезает, — как постоянному и, пожалуй, единственному из мужиков работнику.
Это единственный для Лёшки заработок в деревне на летне-осенний сезон. Зимой — к казахам, в угол деревни ходит, за скотиной прибирает, снег во дворе чистит… И там и там — ежедневный расчёт: 300 рублей (при цене на хлеб в 23-25 рублей, а на табак (пачка недорог. сиг.) — 50-70).
По прошлому году знаю: работают у корейца на картошке женщины из соседней деревни. Для них это тоже единственный источник заработка. Плата всё та же, труд по большей части мужской, но — куда деваться? У всех дети…
— Женился бы ты, — говорю Лёшке. — Вон сколько невест у тебя, и все работящие. Выберешь, какая приглянется, и живи не тужи. Сам ты тоже, смотрю, без дела не сидишь: и мешки таскаешь, и сено косишь, и за коровой уха-ж… Сколько тебе полных-то?
— Тридцать семь.
— Вот видишь, — продолжаю, — жить да жить! Парень ты видный, давно бы клинья подбил. Да и не болел бы так, при бабьей-то заботе…
— Да, жениться надо! — оживлённо подхватывает Лёшка, и тут же умолкает, задумчиво глядит на иконы, теребит пуговицы.
Тяжко ему… Разговор не идёт. Поднимается, берёт кнут и уходит, обещая как-нибудь ещё заглянуть, поболтать. Я только за, и даю вслед дополнительное приглашение.
Интересный человек Лёшка, простой. Когда при памяти, и говорить с ним одно удовольствие: рассудительный. Не смотри, что ходит в замызганном ватнике, да морда затхлая; говорят, он в Москве когда-то работал, — то ли на автомойке, то ли ещё где-то. В общем, хлебнул, повидал жизни столичной, жизни вахтовой…
С прошлого года всё хочу задать ему один интригующий меня вопрос, да не представлялось удобного случая. Сегодня, честно говоря, совсем из головы вылетело от его неожиданного прихода…

За своё…

Около трёх часов дня отправился рыбачить. Обошёл вчерашние удачные места. И удача сопутствует: в течение десяти минут, одного за другим вылавливаю трёх отборных голавлей: два на пол-локтя, одного — к локтю. Все пойманы так же в одном месте, у бывшего моста.
Хорошо иметь такие места — глухие, недоступные и неизвестные никому, кроме себя самого.
Дальше, — как отрезало. Но я несказанно рад. В предчувствии отличного клёва на протяжении целого вечера в других местах речки, приходит мысль отнести пойманных голавлей в избу — переполняют ведро, бьются о стенки, того и гляди выскочат обратно в речку. Оставляю на месте удочку, походную сумочку с запасными снастями, плащ и бегу стометровку с ведром к избе.
А на пороге сенцев — озарение: ключи от замка оставил в походной сумочке. Тьфу! Захожу в сарай (закрыт всегда на крючок), оставляю ведро с рыбой, накрываю большой чашкой, кладу на неё гнёт, чтоб не стащили крысы, — и снова к речке, за ключами.
Ещё издали приметил: из кустов выходит бурая, бокастая корова А-киных. Как раз оттуда, где я пробил в высокой траве подход к речке. Выходит неспеша, вальяжно, с тупым кокетством таращась на меня. На подходе шугнул её, — рванула в поле. Прошёл к своему месту — и чуть инфаркт не хватил!
Удобная, компактная моя спиннинговая удочка лежала там же, где и была, но втоптанная в грязь и… безнадёжно сломанная в трёх местах. А как в насмешку, — автограф: глубокий коровий след, вдавленный вместе с удилищным обломком... Глядя на удочку, показалось, что так же хрустнула и моя душа, в которой остался отпечатан грязный коровий след…
— Свинья рогатая! — обругал я корову, бросая гневные взгляды, в сторону её ухода. — Ведь никого же не было! Как? Как она тут оказалась?! Именно в тот момент… У-у-у!
— Ну, Лёшка! — вспомнил я хозяина «свиньи». — А ведь хреново ты её, сволочь, ищешь! Смотри: всю удочку мне кончала твоя падла! Всю душу унавозила! Вот на ком я тебя лучше женю — краше пары в деревне не сыщешь!
Подхватил всё, что осталось от удочки, взял сумку, и побрёл, расстроенный, опять к избе.
«Внезапная радость, как и скорбь, ума лишает», — вспомнились мне по дороге слова Робинзона Крузо, когда после гибели корабля, он добрался до острова и почуял под ногами твёрдую землю.
Радость от улова ослепила меня не меньше, лишив ума спрятать удочку подальше, и я дорого заплатил за это.
Придя в избу, достал из сарая рыбу в целости и сохранности, вычистил на скамейке за летним столиком и убрал в морозилку. После покурил для успокоения, подхватил, не долго думая, Сашкину удочку — и бегом на прежнее место. Короткий сентябрьский вечер поторапливал… Сломанную же спиннинговку не стал выбрасывать и оставил в сенцах, с намерением в будущем прикупить для неё новые колена и восстановить.
Взятая Сашкина удочка была оснащена бомбардой на шёлковой нити вместо лески. Никогда до этого мне не приходилось рыбачить подобным способом. Ради интереса решил сделать заброс. Как назло, с первого же взмаха оборвал о коряги, не донеся до речки.
— К лучшему! — плюнул я, и переделал снасть на излюбленный, проверенный способ: крючок — грузило — поплавок.
И дело пошло!
В течение получаса поймал ещё пять приличных голавлей. Четырёх — одного за другим, как с конвейера вытянул, а вот последнего, — пятого, локтевого, — пришлось дожидаться. И то, удочка сама его поймала. Или он себя подсёк — как угодно!
К тому времени стемнело до средних сумерек. Но поплавок, до половины выкрашенный в специфичный, ярко-оранжевый цвет был ещё виден в чернеющей воде. Сиюминутные поклёвки стихли, и чтобы не уснуть, глядя на скучный поплавок, я решил почистить пойманную рыбу, не обременяя себя дополнительной заботой в избе. Подмотал до нужного натяга нить на катушке, положил удочку на берег и приступил.
Но едва вспорол ножницами брюхо первому голавлю, как удочка (я положил насадку на дно), заметалась, зашуршала в траве, стала рваться из стороны в сторону. Бросаю на месте голавля, ножницы, бегу к ней, хватаю, тащу — тяжесть! Приятная, чёрт возьми, тяжесть! И тем приятнее, что не ожидал сегодня больше ничего поймать. Вытащил приличного голавля. Причём безо всяких помех и затруднений из-за коряг. Почистил тут же, вне очереди, собрал удочку, прочие манатки (снимал ж/д плащ) и пошёл домой.

Добрососедские отношения

Луна взошла справа над большаком. Нарастающая, бледная, вечная…
Бредя по сумеречной прохладе, скошенным, ровным полем, глядя на клинастую, яйцеголовую луну, на безмятежно притихшую в отдалении деревню, думал: кому отдать улов? Кого осчастливить гостинцем на сон грядущий? Сам я её не ем, разве что в охотку: нажарю на сковородке до корочки — и только масло по пальцам стекает! Но такое находит редко, и больше я, конечно, предпочитаю рыбу ловить, чем есть.
Отдать П-вым, д. Ване с т. Марусей? Можно. Любят они крупных голавлей. Особенно д. Ваня.
И всякий раз, как приношу им улов, удивляются, словно первый раз такое видят. Особенно т. Маруся:
— Солнушко, это ты по нашей речке, что ли, поймал?!
— По нашей, т. Марусь.
— Это у нас такие здоровые, что ли, водятся?!
— Такие, т. Марусь.
— Цари-и-ца-мать небесная!
Вот только света в их избе не видно, даже телевизор не мигает. Спать лягли, не стану тревожить стариков. Да и кобели у них во дворе злые, как черти, не дружелюбные, связываться неохота. Покусать не покусают, но шума подниму-у-т! Уши затыкай! На цыган так не брешут, как на дорогих соседей…
Отнести Зинке А-киной? Точно! Во-о-н у них в домике огонёк теплится. Они долго не ложатся, можно и сходить, уважить. Зинка-то нет-нет, с Лёшкой сливок присылает к чаю, молока баночку. Когда не пьют... А вообще, поражаюсь Лёшке: не рыбак! Как можно: жить у речки, спать, так сказать, на рыбе — и не держать в доме удочек! Стоп!! Удочек… Это что же получается: их корова мне удочку испоганила, а я им в благодарность — рыбу? Не понесу… А молока со сливками я и у Петьки, если надо возьму, когда и сколько захочу. У него, как раз на веранде — фонарь сияет! Не спит. Видимо, только приехали с женой, — на свадьбе у племянника в Оренбурге два дня гуляли. Им занесу. Обрадуются! Да и самому приятно на душе станет…
Далее произошло волшебство: целая чашка отборных голавлей превратилась в чашку куриных яиц с горкой. Ну, не чудо ли? Нет. Добрососедские отношения!

Вечером, после девяти, варил в сенцах на плите куриный суп. Ещё вчера разделал надвое куриную тушку — только сегодня руки дошли.
«Что значит домашний очаг! — думал я, сидя на старом диване, перед плитой. — От готовки изба, как будто согрелась, дохнула теплом, разомлела, и наполнились жизнью её старые поры. Клокочет, бурлит в кастрюле, крышку поднимешь, в мясо вилкой ткнёшь, — очки паром обдаст… Суета простецкая, а век бы возился. Куда торопиться-то?»
Заслыша чад, в избу явились кошки: Дашка и Маленькая кошка, — скользнули в приоткрытую дверь сенцев. Наблюдал за ними.
Интересные люди — эти кошки. Как две капли воды друг на друга похожи: маленькие, юркие, чёрные, в меру пушистые. Встретишь порознь — непременно спутаешь. Если, конечно, не брать в расчет Дашкин куцый хвост. Но когда рядом — совершенно разные, непохожие друг на друга существа. Как люди, я ж говорю…
У Маленькой кошки яркие, круглые, немигающие, как у филина, глаза, длинный, пушистый хвост и очень блестящая, молодая шерсть. Она знает ласку, умеет на неё отвечать, сама ластится. Прыгнет ко мне на колени, трётся об руку, мурчит, штаны когтями дерёт… а сама так и глядит по сторонам: куда бы стрельнуть? где б нашкодить? Зараза. Ни единого шороха не упустит...
Дашка на её фоне ощутимо стареет: движения неторопливы, размеренны, словно продуманы за три шага вперёд. Глаза спокойны и по-кошачьему мудры, чутки; как человек вслушивается в слова, так она всматривается в жесты и действует в соответствии с твоим настроением. Часто, глядя на меня, щурится, — признак уважения и признательности у кошек. Хотя на ласки, заметил, не очень-то падка, и не умеет на них реагировать: возьмёшь на руки, начнёшь гладить — голову отстранит, сожмётся в комочек, и сидит, в недоумении: чего это ты делаешь? Оно и понятно, что непривычно ей. Кто её тут больно наглаживал-то за всю её кошачью жизнь? Если только я, своими нечастыми наездами. Летом за мышами да крысами охотится по всему околотку, зимой — в сарае со скотиной живёт, где потеплей, и молоко перепадает каждое утро. Вот и вся ласка… И шерсть, как будто ломкая, — нет того лощёного отлива, как у Маленькой кошки. Разве что на свету… Даже лёгкая порыжелость, как подпалины, просматривается ближе к хвосту, если заострить внимание. Седина кошачья?

Пока варилась курица, натаскал дров, затопил, и обе кошки терпеливо дожидались угощения, вольготно устроясь на Сашкиной кровати, напротив голландки. Я приготовил для них две пиалки. Но едва суп оказался готов, Маленькая кошка разыгралась, выскочила на улицу и не вернулась, как я её ни звал. В итоге обе порции достались Дашке.
Что и говорить: опыт и умение ждать. Мудрая кошка.

Вот, пожалуй, и всё на сегодня. Заканчиваю писать, точу в голландку карандаши, готовлю их на завтра. Ещё немного посижу у печки, посмотрю на огонь. Всё лучше, чем в монитор компьютера.
Живой огонь — живые мысли…





Рейтинг работы: 4
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 11
© 11.05.2019 Андрей Комлев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2555929

Метки: Голландка, деревня, записки, дневник, Пасха,
Рубрика произведения: Проза -> Мемуары


Сергей Иванович       12.05.2019   23:41:47
Отзыв:   положительный
Замечательно написано - страничка позитива! Спасибо!








1