Три свадьбы


Э. Веденяпина

Три свадьбы

В аэропорту

-Еще на пять часов? Токио не принимает? Ну что же, значит, у нас есть время познакомиться поближе, раз нам некуда спешить. Раз мы летим на свадьбу наших детей, так давайте вспомним наши свадьбы. У вас, Тонечка, какая была?
-Никакой.
-Как? Буквально?
-Буквально, буквально.
-Но вы же одна дочь у родителей…
-О…
Без свадьбы
Тоня, жена Кирилла:
- И я один ребенок у родителей была, и муж мой был один ребенок… Но его мама была во втором браке, а отец – тоже во втором, в другом. Мой будущий муж, Кирилл, жил, конечно, с мамой и отчимом и считал, что мешает им. Может, ему так казалось…То была интеллигентная семья, все такие вежливые, но… То ли в знак протеста, то ли еще почему Кирилл выглядел как бродяга. Когда я первый раз привела в дом, мама захотела только одного – скорее выгнать его вон. Ее удержала мысль, что я уйду вместе с ним на лестницу. Она удержалась, даже пригласила за стол, правда, предложив вымыть руки. Кирилл обиженно забасил:
-Я знаю, что перед едой моют руки. И я их иногда мою…
Но потом мама и даже отец смирились. Поняли, что он, в сущности, сирота, мама начала его прикармливать, отец подарил ему берет, и Кирилл взял с благодарностью. Мы сошлись. А жить где? Сняли комнату на две пары: неделю в ней ночевали мы, а следующую неделю – другая молодая пара. Но что это за жизнь… Так, случки какие-то. Придешь – несешь с собой простыни, белье, кружки с ложками. Потом и это пристанище потеряли. Стыдно вспоминать. И длилось это не год, а пять лет. Наконец я подсчитала свой возраст и твердо заявила: или загс, или врозь. Кирилл обиделся.
-Другого нашла?
-Да. Принца Уэльского!
-А на меня давно засматривается шоколадная красавица из Конго. В чем
дело?
Я объяснила: дело в ребенке. Мне пора рожать. Иначе кто будет содержать меня в старости? Кирилл как заорал! Как в трубу затрубил:
-Ты ждешь от ребенка помощи? Меня должен содержать мой сын? А я кого
могу содержать? А ты? Что ты несешь? Ты же умная женщина!

Но я не пугалась его рыка. Я стояла на своем. Я хочу родить до тридцати. Не хочешь – как хочешь…Он резко повернулся и ушел. Я не побежала. А раньше бывало не раз: он уходит, а я бегу. На этот раз все было серьезно. Он уехал. Две недели не звонил. Я уж думала: все. Мама утешает: ищи другого, мало мужчин что ли. Ты же молодая, симпатичная, с высшим образованием… Считай, что с Кириллом был первый брак, и он не удался. Сколько людей сейчас живут во втором браке…
Но Кирилл пришел. Без звонка. Он стоял под дверью, когда я утром выходила из дома на работу. Он сказал:
- Ну. Вот что… Вернись и возьми паспорт. После работы поедем в загс. Мне некогда.
Повернулся и пошел.

Так мы расписались. Идем из загса – и такое странное чувство, что ничего не произошло. Почему все так же? Разве ничего не случилось? Почему все вокруг по-прежнему? Кирилл тоже что-то почувствовал и говорит:
- Что я теперь должен сделать? Пригласить тебя в свадебное путешествие. Ну что же… Поедем. Приглашаю тебя на колесо обозрения. Мы увидим весь мир, и он будет под нашими ногами.
Он купил билеты на это колесо и спросил контролера:
- А вы нас не убьете? Колесо надежное? А то мы сегодня поженились.
И показал паспорт.
Контролер расцвела:
- Поздравляю! Будьте счастливы! Всего вам самого доброго! Можете второй раз подняться бесплатно! Я бы и так вас пустила, могли бы и не брать билеты!
Мы молча поднялись, сели в кабинку, на самой высоте он спросил меня:
- Хочешь плюнуть отсюда? Нет? Я тоже не хочу почему-то. А почему? Потому что мне хорошо.
Такое было его признание. А мне и это было хорошо.

Дома утром я ничего не говорила, только сказала, что вернусь позже. Но мама что-то учуяла и испекла пирог. Входим – Кирилл жмется на пороге. Потом говорит:
- Вообще-то мы сегодня расписались… Не на рейхстаге, нет. Только в загсе. Так что это подвиг небольшой. Но теперь я…как бы это сказать… имею право иногда как бы у вас… ночевать… поскольку Тоня теперь моя законная жена.
Мои родители замерли. Стоят и смотрят на нас. На меня - на него снова … Чувствую, мама хочет укорить меня, что ничего не сказала, но не хочет укорять…На кухне сели за стол. Отец вынул бутылку, а Кирилл наотрез:
- Что вы. Нам ребенок нужен здоровый! Зачем мы женились – чтобы ребенок нас в старости кормил. Как мы вот вас скоро, видимо, должны начать кормить…
Отец и рад, и смеется, и чуть не плачет. Говорит:
-Значит, намерения серьезные? Не сбежишь?
Кирилл в большой смуте так говорит запинаясь:
- А мне… бежать… некуда.

В тот же вечер передвинули мебель. Родители отдали нам свой диван в большой комнате, мама заняла мой диванчик в маленькой комнате, отец себе достал раскладушку. Кирилл заметил мрачно:
- Вот так с переселения на раскладушку началась наша забота о вас. Но вы не расстраивайтесь, мы завтра же купим вам новый диван.
Папа сказал:
-Деньги побереги на детскую кроватку и прочее. Диван себе я и сам достану.

Как реагировала мама Кирилла? Мя поехали к ней знакомить ее со мной. Она облегченно вздохнула:
- Значит, переехал, наконец!
Так она отозвалась о нашей регистрации. А через год родилась Светочка. Вот ее крестины мы отпраздновали. Даже свекровь пришла с мужем. Она первым делом поделилась радостью:
- Комнату Кирилла мы оборудовали под склад.
Они тогда начали заниматься торговлей. Наступали новые времена.
Она же высказала пожелание:
-Дай Бог следующий раз всем так же собраться на свадьбу Светочки!
И тут же пояснила:
- А что – время бежит так быстро… Я не увидела, как вырос Кирилл. Вы не заметите, как мелькнут двадцать лет – и птичка улетит из гнезда.

Вот видите – она оказалась права. Светочка выросла на маминых руках. И упорхнула за море. Когда она из Японии прислала фотографию, где она стоит на фоне вашего Андрюши, едва достигая ему до подбородка, я воскликнула:
- Кирилл, тебе это что-то напоминает?
Он посмотрел и сказал:
- Неужели этот парень с меня ростом?
Дело в том, что Кирилл стеснялся своего роста, когда жил при отчиме. Он игнорировал мальчика, но тот вырос таким верзилой да еще с такими буйными волосами во все стороны, что очень трудно было его не замечать. Отчим то и дело посылал его постригаться:
-Чтобы хоть патлы твои в глаза не лезли.
И когда у нас стал жить, первое время извинялся, что занимает много места. Мой папа даже стал его жалеть: до чего довели парня, что сам себя стесняется.
Так что Света выросла в обычных условиях двухкомнатной квартиры, но при постоянной заботе деда с бабкой. Они ее и на каток, и в бассейн, и в школу с японским языком возили – эта школа близко от дома. Я бы не одолела. А у вас, наверно, была красивая свадьба?
- Да как вам сказать…

Встреча. Мария:

-Мы с Ваней учились в Москве в разных институтах. Познакомились – смешно сказать - на танцах. Я только вошла – он сразу меня пригласил. Только начали танцевать, он сразу назвал себя: «Иван». Я ответила: «Мария». Он так неожиданно среагировал! Замедлил темп вальса, уставился на меня и что-то сказал… А… Он сказал:
- Вы очень прекрасная.
Я удивилась: почему на «вы»? Мы же ровесники. Но сильнее этого во мне взыграл редактор: я сразу, автоматически поправила его:
-Так выражаться нельзя. Или прекрасная, или очень красивая.
Как сейчас помню, говорю и сама себе ужасаюсь: что я делаю – такого парня отталкиваю, он ведь мне сразу понравился. А я его поучаю… Зануда - что он еще обо мне подумает. Думаю так, а сама говорю – всё поучаю его. Он же оторопел и спросил:
- Вы из какого института? Из педагогического?
Услышав о полиграфическом, совсем присмирел.
-Значит, вы знаете, как правильно написать любое слово?
 Мне это показалось таким детством! Я засмеялась. Он от меня уже не отошел. Проводил в общежитие, назначил свидание…
Хорошо помню, я на эти танцы не хотела идти. Был какой-то праздник. Я вернулась из читалки, а одна замужняя из нашей комнаты, беременная, сидела одна и говорит мне:
-Что ты сидишь в комнате! Иди вниз, там сейчас весело, все наши там, хоть немного потанцуй! Что ты из себя монашку строишь! У тебя же есть белый свитер, а то всё в черном да в черном…
Меня так и звали: девушка в черном. Тогда мне около нее почему-то показалось так тоскливо. И я переоделась и пошла. А Ваню туда привез его друг. Так встретились – случайно. И больше не расставались.

Он не раз говорил:
-Интересно, что здоровому мужику нужна хрупкая девушка. Вот я построю дом. Хороший, крепкий, но доволен буду только тогда, когда ты в него войдешь. Для себя лично мне и строить не захочется, я и так проживу. Ты, может, войдя, и не выразишь восторга – неважно. Главное: ты войдешь в него и начнешь обживать. Но и тогда мое сердце будет занято тобой только на 50 процентов. Остальная часть – для детей. Тебе, слабой женщине, нужны еще более хрупкие, чем ты, существа – младенцы. Вот как странно устроен мир. Что проку в этих созданиях – беспомощных, капризных, требующих такого ухода? А они так трогают сердце, даже чужие. И ведь этому не учат в школе, а все ощущают, знают это сердцем.

Когда сдали весеннюю сессию, он сказал, что надо идти в загс, нести туда документы. Он так и сказал: «Надо нести документы». Он инженер, и в его словах мне всегда слышится выражение его профессии: проектная документация, техника безопасности.
Я, помню, сказала:
-К чему такая спешка? Приедем к твоим родителям, там и свадьба будет, там и зарегистрируемся.
Я не хотела огорчать его родителей. Но он стоял на своем. Во-первых, он хотел в московском загсе. Во-вторых…он долго не говорил, но потом сознался: мать его считает себя некрасивой и боится не понравиться снохе. Мне стало так смешно. Это я должна бояться не понравиться ей.
-Да нет, тебе чего бояться, у тебя личико точеное, талия осиная…Она считает, что у нее нос картошкой.
В-третьих, он очень не хотел свадьбы, когда все будут кричать «горько», приставать с шуточками и пожеланиями. А так будет просто обед по случаю защиты дипломов – его и моего. И он настоял. Мы зарегистрировались в Москве и поехали… Не на Урал, где жили его родители, а в деревню, где они раньше жили. Я никогда не была в деревне, мне очень хотелось посмотреть, как там живут. Так наше свадебное путешествие было в глухие леса Ярославской области – на неделю. Потом – на Урал.

Свадьба вторая (о первой - позже). Дома у Вани. Мария:

Когда мы (уже после деревни) приехали с вокзала и вошли в квартиру, нас встретил отец Вани Николай Егорович, а свекровь была на кухне. Мы сразу прошли к ней. Она чистила картошку. Не вставая, она подняла на меня глаза и спросила:
-Ты как режешь картошку – кубиками или …
У нее навернулись слезы, и она отвернулась, недоговорив. Я поспешно ответила: «Кубиками». Она недоверчиво взглянула и спросила:
- Ваня научил? Он знает, что я всегда режу кубиками.
Ваня обнял меня за плечи и сказал, что и не знал, как вообще режут картошку. Не все ли равно. Свекровь сказала:
-А ты не позорь мать свою. А то сноха подумает, что я тебя ничему не учила.
Тут вошел свекор и сказал мне:
-Иди-ка я тебе что скажу.
Мы вошли в комнату. Он сел на стул, мне подвинул другой и сказал:
-В молодости я служил на флоте. Пять годов с половиной. Тогда столько служили. Это еще до войны. И у флотских была такая привычка – испытывать новичков. Мне говорят: для начала пойдешь на камбуз. Я пошел. Там мне подали мешок макарон и сказали: продувай! Я как дурак и давай их продувать. Но на этом мои отношения с макаронами не закончились. Вернувшись с флота, я женился. Я тогда уже работал на заводе. Это было не здесь, а в Рыбинске. Там я хорошо работал, и мне могли бы уже дать комнату в семейном общежитии, но я был неженат. А жениться вообще-то уже надо было. И я женился на Марусе. Ты ее сейчас видела. Переехала она ко мне, дали нам комнату. И со временем ей родить понадобилось. Она уехала в роддом. А как оттуда я ее принес с ребенком, с Ваней, она и говорит:
-Есть хочу. Свари чего-нибудь на скорую руку.
Я говорю:
- А чего все-таки?
Она говорит:
-Да макароны поджарь.
Я и пошел. На кухне я достал сковородку, поставил ее на огонь и высыпал на нее сухие макароны. Скоро поднялся такой чад. Все соседки сбежались. А Маруся говорит:
- Сходи на кухню, узнай, кто там смрад напустил.
Оказывается, сначала надо варить макароны, а потом на масле их жарить. Вот как подводили меня эти макароны. А ты уж не попадайся на них.
Я поняла: он хотел предупредить меня на случай экзамена! Но свекровь так плакала, что мы скорее ушли смотреть город. За это нам крепко досталось по возвращении:
-Не емши ушли. Неужели так у людей водится? Уж не ели ли вы где-нибудь там по дороге? А всё отец. Заговорил вас. Всё похваляется, как он на флоте служил. А что соловья баснями не кормят – это забыл. Отпустил голодных.
Она долго ворчала потихоньку:
- Можно подумать, что у меня ничего не готово. Можно подумать, что у нас есть нечего. Не голодный год – все есть. Кушайте, люди добрые.
Чтобы развеселить мать, Ваня сказал:
- Мам, ты всё приговариваешь: кушайте, люди добрые. А если злые? Как ты узнаешь? Даже если узнаешь, – не скажешь ведь: пусть добрые люди кушают, а ты – злой - пошёл вон!
Она совсем расстроилась:
- Когда я кому отказалась подать еды? Что ты придумал? Когда это видано было? Просто такая поговорка. Не я придумала.
Я понимала, что она плачет из-за того, что в ее жизни произошла очень важная перемена: в семье появилась новая женщина, и с ней придется считаться. А было свекрови всего-то сорок один. Но в глазах сына она была старой. Он сказал мне на ухо:
-Не знаю, что с ней. Никогда она не плакала. Совсем расклеилась старуха.
Я очень строго сказала ему:
- Никогда не называй ее старухой. Даже когда ей будет сто лет.

Свадьба вторая, городская . (О первой будет дальше) Мария:

На следующий день пришли гости. Свекровь устроила настоящую свадьбу, но без всяких криков «горько!». Собрались все их родные и знакомые, и мы с ними познакомились. Когда вошла одна тетушка, их двоюродная сестра, мы встретили ее у дверей, и она с удивлением воскликнула:
- Ваня, да неровню взял! Она за тебя зашла – и ее не видно! Что за человек!
Ваня перебил ее:
- Тетя, ты права, жена у меня красавица, а я так себе, но она меня и таким любит.
Но тетушка уже сама спохватилась: жена и должна быть ниже мужа. Тетушкин муж успокоил ее:
- Ты в корень зри: худа - есть будет мало, хватит мужниной зарплаты. Нашла о чем переживать, – подмигивал он мне. А свекор тихо говорит мне:
- Самая деревенская привычка: на свадьбе обязательно надо сказать слово: неровня, это чтобы не так сладко было всем, а то уж слишком приторно. Дурная такая привычка: то слишком толста, то худа, то бедна, то очень богата... Не слушай.

Стол ломился. Чего только не было. Солянка, запеканка, рулет мясной. Салаты: зеленый – из всякой травы, розовый – из тертого сыра с морковью и чесноком, красный – из свеклы, моркови и яблок с цветной капустой. Огурчики зеленые, помидоры красные, перцы сладкие пестрые красно-желтые. Между блюдами и особыми продолговатыми тарелками с селедкой и красной рыбой стояли грибочки: из крутого яйца с кусочком помидора сверху, закапанным сметаной. И человечки из моркови с глазами из зеленого горошка. Еще рыбки из чего-то. И настоящие грибы в сметане, в масле и еще в чем-то. И везде трава. А сверху в высоких вазах яркие цветы. На буфете в углу высились горы яблок. Но главное хранилось на кухне. То были пироги и торты. Пироги с мясом, растегаи, то есть с рыбой, с яблоками и орехами, а также с капустой, а еще с яйцом и зеленым луком и еще с чем-то. Торты «наполеон» и без названия – фруктовый, собственного сочинения. Пельмени ждали своей очереди само собой! Холодец, естественно, тоже. Тарелочки с колбасой и сыром скромно теснились просто как бы из вежливости. На них никто и не смотрел. Я ужаснулась: неужели это всё будет съедено?

До сих пор я жила на стипендию – на рубль в день. Утром есть не хотелось, в обед брала полпорции супа (тогда можно было так) и гарнир, чай за три копейки. Хлеб лежал вволю. Ужинала я в общежитии. Я приходила из читального зала совсем поздно, доставала из своего шкафчика пакет с блинной мукой и бутылку подсолнечного масла. Я пекла блины. Съев первый, я ощущала такую радость, что крутилась на пятках вокруг себя от удовольствия. Больше трех съесть не могла. При виде приготовленного угощения у меня живо пронеслись воспоминания об Обломовке с ее знаменитым пирогом, который господа ели три дня, а потом дворня доедала неделю. Но некогда было поделиться с Ваней: народ всё подходил.

У женщин были постные, чуть не скорбные лица. А мужчины шли веселые. Женщины сразу шли к свекрови – соболезновать. Сноха больно худа. Что там худа - скажи прямо: тоща. Ну, просто как ребенок. Как их в загсе записали? Наверно, долго метрики разглядывали. А - они в Москве записались, ну, там все, поди, такие. Бывали в Москве, бывали, в Рыбинск там надо пересадку делать. Только в метро в вагоне присядешь на лавочку – уже переход. Вскакивай, беги. Только встала на лестницу эскалатора - хоть немного отдохнуть постоять - она уже кончилась, выходи и дальше беги. Видать, там только жилистые выживают. Хорошо, что они к нам приехали. У нас нет метро, у нас спокойно. Вот завод, вот огород, а посредине хата. У нас быстро раздобреешь. Как в пионерском лагере. Жить-то здесь будут? Вот и ладно.

А почему лагерь вспомнили, так что все засмеялись – в те года в первый день пребывания в лагере взвешивали детей, а при отъезде взвешивали второй раз, чтобы знать, сколько ребенок прибавил в весе. Прибавляли все – дома недоедали: время было послевоенное.
Свекровь давно успокоилась и рассказывала кому-то:
-Да уж, не как у Нюрки. Мои сошлись нетронутые, целенькие. Как дети. А у Нюрки парень, сын-то ее, знаем, как бегал-бегал, всего себя истратил и привел к матери – жена называется. Я говорю: нет, это называется проходной двор. А как же: она от двоих мужиков по ребенку имеет, и теперь с третьим во чреве пришла к Нюрке с ее сыном. Я бы так сразу и спросила: от кого ждешь? А Нюрка и спросить не посмела. Нет, мои не такие. Сноха тихая, смирная. Весь день книжки читает. С Ваней поговорят что-то тихонько, и опять читает. Она читает, а он ее начнет фотографировать. Скажет: так повернись. Теперь так сядь. Теперь так замри. Нет, не так свет упал, а теперь у тебя нос не такой выйдет. А теперь вот повернись. Не шевелись. И она слушается. Сидит не шевелится. Мне бы давно надоело. Я уж сказала ему: «Ты ведь ее замучишь», а она сказала: «Ничего, я привыкла».
- Значит, в твои дела, на кухню не лезет?
-Нет-нет. Не мешается.
-Это очень хорошо. А то могла ведь…
-Нет- нет.
-Это очень хорошо.
Свекор наклонился ко мне и доверительно сказал:
- Я пойду покурю, а ты съешь мой кусок торта. Сладкое любишь? Я сразу понял. Съешь мой, я обойдусь.
Он встал и вышел в коридор. А свекровь рассмеялась. Говорит:
- Посмотрите, люди добрые. Батька что отчудил – свой кусок снохе подарил... Пироги лежат немеряные, на версту хватит, а ты, сношенька, моего поешь.
Все весело смеялись.

Мы пошли на кухню, но замерли в коридоре. Николай Егорович пояснял кому-то:
- Загибай пальцы: первое – она не курит, второе – не пьет, в рот не берет, третье – глазами по сторонам не шмыгает, четвертое – от Вани ни на шаг, пятое – нас почитает. И главное ведь – как зовут! А? Мария! Это надо же! Третья в роду Мария после моей матери и жены. Вот! – торжествующе закончил он.
-Где же ты ему отыскал такую? - спросил собеседник.
-Да уж! – горделиво отозвался свекор, будто и впрямь он познакомил нас.

Мы вернулись было в комнату, но там тоже разговор шел о нас. Точнее – обо мне. Свекровь хвастливо рассказывала:
-Я хоть и деревенская, но не дура. Я сразу поняла: у нее душа – бумажная. Чистая, белая, тонкая. Вот ее от книги и не оттянешь.
- А зачем она все читает? Или опять учиться будет?
-Да. Еще хочет какие-то экзамены сдавать в сентябре – кандидатские. Говорит – платить за них будут прибавку к зарплате.
Это все шумно одобрили. А то зря-то что читать... От чтения ничего не изменится. Помните песню нашу бурлацкую:
Ни читать, ни писать,
А по бережку шагать...
Все подхватили:
Дождик нас омоет,
Солнышко осушит,
Ветерок обвеет -
Никто не заболеет.
Свекор мне разъяснял: это наша колыбельная, бабы пели, чтобы с малолетства ребятишки знали, какую лямку потянут. Рыбинск- столица бурлаков.
Потом другую, протяжную:
Мы по бережку идем.
Славу солнышку поем...
Свекор рассказывал мне:
- Самый наш бурлацкий край был, здоровенные были мужики. Наш тятя сам воз вытягивал на верху подъема. Помню, я удивлялся, когда он лошадь выпрягал и сам тянул и приговаривал: «А я-то еще лошадь заставить хотел – сам-то еле вытянул». Считалось, что мужик должен быть сильнее лошади. Да... Земля была здоровая, без химии, хлеб был здоровый и все остальное такое же... Но что сделаешь... И так хорошо. Слава Богу, войны нет.

Кто-то из мужчин спросил:
-Маруся, а у тебя какая душа?
Она тут же ответила:
- У меня душа мучная. Сначала она приняла муку – мучение, значит. А как мука перемололась - мукой стала. Так я вся в муке – вы ведь знаете. Вся моя душа в пирогах.
Все разом загудели - знаем твои пироги, ни с чем не сравнишь! Кто-то из женщин спросил обо мне:
-А какую работу она будет делать? Иван на завод пойдет, это понятно. А она что будет работать?
И тут свекровь удивительно точно нашлась:
-Она будет исправлять, кто что напишет. Вот наш директор что-нибудь захочет написать и книжку сделать – он обязательно должен ей принести и показать, что написал. А что она пропустит, то мы и читать будем.
-Смотри-ка, - зашумели мужики.
-Ну, мы уж давно не читаем, отучились ведь, теперь чего читать, - сказали женщины. - А сколько же ей платить будут? Загребет наверно!
Тут свекровь сникла и сказала упавшим голосом:
- Да ведь мужик должен жену содержать. Ей платить будут мало. Такие уж порядки. Да еще посмотрим - чего вперед заглядывать. Кушайте, дорогие, кушайте, люди добрые! У нас радость, и вы с нами порадуйтесь.

Главный смех был потом на кухне. Свекровь показывала крючок, который свекор прибил к двери. Она давала пояснения:
-Он сказал: вдруг ребенок на кухню забежит, а он обязательно забежит, а тут вечно кипяток, ножи острые... да мало ли что. А вы, бабоньки, будете на крючок закрываться.
Все уж так веселились – еще нет ребеночка-то! Но Николай Егорович нисколько не смутился. Он уверенно сказал:
- Всё надо вовремя делать, и тогда не будет несчастного случая – как на производстве, так и дома. Детей надо держать в сохранности.
Ему сразу задали вопрос:
- А много тебе надо внуков?
Он ответил сразу, видно, давно продумал:
-Нас братьев было пять, после войны я один остался. И всю войну не знал, что я уже последний в роду. Нельзя было мне говорить – ведь я был начальник смены. Вдруг с горя что не так сделаю. Нельзя. Да...


Сирота. Николай Егорович:

Была у меня в смене девчушка. Я думал, ей лет пятнадцать, оказалось все семнадцать, недокормыш, значит, не выросла...Так вот она вдруг животом заскорбела, попросту сказать, понос начался. А я не имею права отпустить ее. Что делать? Она подошла и прямо говорит: «А вдруг не удержу прямо в цехе?» Я отпустил. Она бегом в нужное место. Вернулась. Постояла за станком и опять сломя голову туда же. Я заподозрил недоброе. Что она могла такое съесть, чтобы у нее живот расстроился, когда мы все едим одно и то же, и никто ничего ей передать не мог. Я ее направил к врачу. Приходит, подает справку. Там написано: от нервов у нее понос. Вот какая штука. Я направил ее обратно. Что мне толку, что от нервов. Пусть врач напишет, что делать. Мне работница нужна. Ее место простаивает. За нее долго никто не справится. Врач сама бежит вместе с ней и говорит мне: ее выручит только ласка. А так умереть может от обезвоживания во время поноса. Какая такая ласка? Врач шепчет: погладь ее по голове. Я оторопел. Врач смотрит так повелительно. Я наклонился к девчушке и говорю: тебе сколько лет? Она шепчет: семнадцать. Надо же. Сколь же ты недоела!- подумал я. Но сказал: «Я по возрасту, может, тебе и не гожусь в отцы, но буду как отец родной. Поняла? Подходи ко мне так: дядя Коля – говори. А про себя думай: он мне как отец родной». И погладил ее по голове. Легко погладил. А то от моего поглаживания лошадь упасть может, рука мужицкая. У нее губы сжались. Она спросила: правда? Я говорю: скажи: дядя Коля. Она боится. Потом сказала: дядя Коля. Врач довольная ушла. Оказывается, девчушка была сирота. Ее в жизни никто по головке не погладил. Это надо же. Меня тоже не гладил никто, но в этом не было нужды. А тут такое дело. И вот после этого она только один раз еще сбегала, куда надо, и всё. Понос прекратился.

Кто-то из гостей сказал:
- За то, что ты сироту пожалел, Бог дал тебе хорошую сноху. Тоже ведь сирота.
Свекор сразу согласился.
-Конечно. Я сам тоже так подумал. Я ведь Ване сколько раз говорил: на тебя вся надежда. У меня братьев нет. У тебя братьев нет. Давай, чтобы у твоих детей были братья и сестры. Не подведи, не приведи нам какую-нибудь непотребную. Приведи хорошую, чистую девушку.

Братья. Николай Егорович:

- Ведь я всю войну не знал о братьях. Я даже не знал, на войне они или где, - на заводе был военный режим, никакой связи с внешним миром. А тут, в середине сорок пятого, меня вызывают в партком. А я беспартийный. Думаю – к чему бы это? Вроде ничего не произошло – и сразу в партком. Иду медленно, а в ушах колокольный звон: медленно так бум – и молчание. Потом бум – и опять молчание. И так повторяется. Думаю: что это за звон такой. Вспоминаю, так ведь по покойнику звонят. Как в Арефине-граде зазвонят вот так, у нас было слышно. Старая бабушка говорила:
- Вот опять кого-то встречают.
- Это она о покойниках говорила – что их на том свете родня выходит встречать, поэтому звонят – на тот свет весть дают. Захожу в партком, меня хорошо встречают, на выговор не похоже, но как-то ...не могу понять как... Встревоженно. Усадили, сказали, какой я хороший работник, ни одной аварии за всю войну, на мне и других, как я, завод держится. Для всех война шла четыре года, а для нас уже пятый и конца не видно, но ничего, кончится когда-нибудь и у нас. Да, думаю, что сделаешь, так надо, мы люди терпеливые, четыре года терпели, еще потерпим – это к тому, что нас с казарменного положения долго еще не снимали. Они опять про меня всё хорошее. Думаю, меня хоронить что ли собрались. А они другую песню начали: вот под Сталинградом битва была страшная. Вот еще под Курском... У вас брат был танкист, вот под Киевом, вот за границей там-то... Господи, у меня в горле все перехватило... Я сказать не могу. Но все же я мужик крепкий. Спокойно так говорю: «Это все ладно. Война есть война, сражений было много. Мы здесь что могли делали, они там. Где братья мои?» А они замолчали. Я снова: «Братья- то где? Может, они раненые какие? Я всех возьму в любом виде, не бойтесь... Может, у кого руки-ноги нет – я всех прокормлю, вы меня знаете, не бойтесь... Может, кто из них здесь, уже сюда привезли, да боитесь показать? Ничего, я справлюсь».

Они молчат. Потом один сказал:
- Их нет.
Я спросил:
- А где они?
Тот же голос отвечает:
- Смертью храбрых.
-Каких храбрых? Какой смертью?– не пойму никак. Тут мне подают листки. Имена братьев читаю, а не понимаю. Говорю: а где Петр? А – хотел сказать Мишка, не выговорил - Михаил? Сзади мне кто-то подал стакан водки. Говорит:
-Помяни братьев. Мы с тобой.
А я говорю:
-Как это помяни? Поминают только мертвых.
А в голове опять колокол: бум! - молчание - бум! – молчание. В голове одно: я – что – один остался?

Предложили мне увольнительную на сутки. Я было отказался, но оказалось – Марусю с Ваней уже поселили в бараке. Потому меня и вызвали – за увольнительной к семье и… за похоронками. Вот почему хотел иметь пять сынов, но та же война не дала, жена не выдержала, надорвалась. Теперь жду столько же внуков.
Добавил:
- А умные были мужики в парткоме, сообщили мне в тот день, когда я мог с Марусей и Ваней встретится – бараки сдали в эксплуатацию, а иначе куда идти после отмены казарменного-то положения? Семьи заводских тогда по всему городу отыскивали, всех отыскали.

Тут уж никто даже не улыбнулся, все всё поняли и пошли в комнату помянуть. Всех помянуть. И хозяйских, и своих, и знакомых павших…Господи, только бы не было войны…

Варяг. Мария:

А вскоре на свадьбу пришла еще одна знакомая, тоже землячка – Нина, пришла с внуком Валерой. Мальчику три года, а он во всю разбирался в жилищном вопросе. Как вошел в комнату, огляделся и спросил:
- А где вторая комната?
- Какая вторая? - так и ахнули взрослые. Николай Егорович сказал:
- Мы в одной живем.
Но Валера спокойно, вразумительно стоял на своем:
- Должна быть вторая комната, где игрушки лежат.
Свекровь повела его к соседке, там гостила как раз ее внучка, так, наверно, есть игрушки. Валера как вошел – сразу все увидел, присел около двухлетней девочки и все игрушки разобрал, объяснил, как в них надо играть. Из одних он построил дом, туда собрал игрушечную посуду и посадил куклу–хозяйку. И так далее. А потом сказал своей бабушке:
-Теперь и за стол можно.
Соседка привела его со словами:
- Натрудился, наигрался ваш гость варяжистый.
Все захохотали.
-Да уж, - продолжала она. - Всё разобъяснил, всё определил, что куда и как.
И все дружно одобрили: этот нашего племени, ярославского, сразу видно.

Совет. Мария:

На следующий день свекор опять позвал меня:
-Я всё обдумал и хочу тебе сказать: не ходи на свою работу в издательство, где ты хочешь быть редактором, а иди ко мне в цех. Будешь уборщицей. Зарплата та же – восемьдесят рублей. Зато ты будешь рабочая, а не какая-то там служащая, их еще как-то называли... попутчики. Мы, значит, рабочий класс, идем столбовой дорогой, а служащие - где-то на обочине. К чему это? Да ты не бойся - убирать ты ничего не будешь, потому что если бы и захотела – не смогла. У нас уборщица уносит металлическую стружку. Ты и не поднимешь. Я всё буду делать за тебя. И никто слова не скажет. Я член завкома. Я в цехе - мастер. Я хозяин на своем участке. Я постоянный член завкома. Да. Однажды кто-то на собрании выкрикнул, что меня надо заменить, поскольку я малограмотный. Я тогда встал и прямо сказал: «Я не малограмотный, а просто неграмотный, у меня нет никакого диплома об образовании, в школе не учился, в деревне не было школы. Читать-писать кое-как отец научил, а по-настоящему грамоту одолел во флоте. А со флота я в заводе сразу. Более нигде не был. Но я постоянно читаю газету «Труд», всю прочитываю, от слова до слова. Это серьезная газета. Я делаю выписки из нее, все газеты храню. Это у меня настоящая юридическая консультация, и ни разу промашки не было. В завкоме я стою за справедливость к самым мало оплачиваемым, потому меня и всегда выбирают. Я слежу за тем, чтобы наше некоторое невольное неравенство не стало слишком сильным. В заводе мы не равны: кто директор, а кто пол метет. Но на отдыхе или в санатории все должны быть одинаковы, только директор за свои деньги, а сторож бесплатно, потому что он тоже человек. Как специалисты мы никак не можем быть равны, а как люди – обязательно равны. И каждый должен это на себе почувствовать. А кто новенький это не понимает – тому пусть народ объяснит». И все остались довольны таким моим выступлением.

А ты в цехе будешь читать что хочешь. Я всё устрою. Тебе как самой мало оплачиваемой и путевка в дом отдыха, и в ясли и сад ребенка в первую очередь, и премии в первую очередь. Слыхано ли – столько лет учиться – и где – в Москве! - учиться - и столько получать.

Свекровь тоже скорбела: пятнадцать лет учиться – и получить зарплату уборщицы. Кто так назначает! И еще больше ее расстроило, что я не согласилась пойти на завод.
- Ты еще молодая и смотришь на название: уборщица. А ты не смотри, что название неважное. Ты смотри, какую прибыль это тебе дает. Что толку в названии, если за него не платят? Я без образования и без всякого звания прокормилась с ребенком в войну. А другие гибли с голода.
И она рассказала свою историю.

Замужество и свадьба свекрови Марии. Свадьба первая

- Николай посватался, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Я была не то что толстая, нет, но справная. Силища у меня была, как у мужика. В жизни ничем не болела. И понятия не имела, чтобы сказать – что-то болит. И даже не знала, что это такое. И все у нас были такие. И даже старая бабушка – мать моей бабушки – ничем не болела. Только слабо уж ходила, больше посидеть любила. Но никогда не говорила, что у нее что-то болит. И не болело ничего. Просто сил мало стало. Это понятно. Но чтоб болеть – понятия не было. И скотина не болела. Тоже понятия не было.

Пришла вечером к матке моей бабка Нюша и говорит: разговор есть. Я как почуяла что! А мне бабка Нюша говорит: а ты поди вон пока из избы. Я пошла. Мы все деревенские смирные были, без пререканий. Никогда никто не скажет: не хочу! Никогда. Я пошла. И так хотелось в сенях послушать! Но нельзя. Стою во дворе. Слышу: матка зовет: Маруся! Так ласково зовет, как-то особенно, заманчиво. « Э-э,- думаю – не к добру». Иду. Вошла и так и хочется присесть. Ноги дрожат. Матка говорит: «Вот пришли тебя сватать. Замуж пора». Как пора? Кто сказал? Но молчу. Сваха говорит: от радости не знает что сказать. А матка чует неладное и говорит: «Ну, уж ты очень-то не горюй. В соседнюю деревню всего лишь. Не дальний свет». А сваха как вскинется: «Да ты что - в какую деревню – в городе будешь жить – в Рыбинске! Как барыня! Рыбинск – то тебе не Арефино-град – такая же деревня, как ваша. По гладкой дороге будешь ходить. Там все дороги вымощены. В отдельной комнате с мужиком своим». С каким мужиком? С каким, с каким – с обыкновенным, с флотским. «Это какой-такой флотский? И где вы его взяли?» Я как зареву! Как корова – не меньше. Они даже перепугались.

Сваха говорит моей матке:
-Эка девка у тебя не готовая. Другие с пляской замуж идут.
А моя матка сказала:
- С пляской идут только которые уже порченые. А мои девки цельные, нетронутые. Потому ей и страшно. Да ты еще флотским пугаешь. Я и сама этого не понимаю.
Тут сваха и завопила:
- Да что вы, как вороны пуганые. Ну, наш мужик. На корабле служил в Черном море. Пять годов с половиной. Теперь как вернулся, его сразу на завод в Рыбинске взяли. В деревне почти и не жил. В городе в общежитии живет, а сейчас в семейном общежитии ему комната полагается, а семьи-то у него нет. Жениться требуется. Что тут непонятного. А что на флоте служил – так это ж интересно: весь свет видел, будет что детям и внукам рассказывать.
- А почто ты к нам пришла? Разве он Марусю видел когда?
Оказалось, сваха сама про меня вспомнила и присоветовала.
- Я сказала, что Барковы своих девок в строгости держат. Он меня и направил к вам. А в воскресенье сам приедет на Марусю посмотреть.

Я наотрез отказалась. Смотреться не буду! Тогда решили: он будет стоять вдалеке с парнями, а я буду с девками в хороводе, как обычно. Так и было. Я уж пела и плясала! Все же не хотелось ударить в грязь лицом. А петь да плясать я любила. Как встала да как запою. Ногой притопну - повернусь да как посмотрю, да головой-то так вот поверну!
А я топну ногой,
да притопну другой!
У нас царь теперь нерусский,
да он рябенький такой!

Я старалась новые частушки спеть. Их из Ярославля привезли. А Коля мне потом запретил их петь. Сказал, что нельзя про власть. И верно – монашки тоже говорили, что про власть ничего нельзя говорить вообще. И еще он мне сказал, чтобы я вообще не пела, а то в самодеятельность возьмут. Я не знала, что это такое. Он говорит: приведут на сцену, заставят при всех петь, а после за занавес уведут и что хотят делают – никто не видит. Тут уж я напугалась и решила рот не открывать.

А в тот вечер Николай-то (потом рассказывал) издали смотрел и слушал. Ему очень понравилось мое пение, и сама я понравилась. А я все же незаметно старалась его разглядеть, но видела только черную кепку. Тогда не было моды ходить мужикам без головного убора. И женщины тоже ходили покрытые. Да еще вижу: мужик как стог все равно! Здоровенный такой.
Он так и не подошел ко мне. Я уж ночью и поплакала. Потихоньку. Знать, не понравилась. Громче надо петь. А через день сваха опять пришла. Свадьбу готовьте да поскорее. А то уж в семейное общежитие ордера скоро будут распределять. Прозеваете комнату и счастье свое прохлопаете. Парень он непьющий и некурящий. Поведение скромное. Маруся ему понравилась. А отец мой был в отъезде. Без него, выходит, матка меня сговорила и теперь очень опасалась. А он тут и приехал. Узнал и одобрил. Я, говорит, Павловых знаю, хорошие мужики, непьющие. Отец очень боялся раскулачивания и обрадовался, что хоть меня в город отдаст. Ну, тут уж дело пошло: дым коромыслом. Всего наварили и повезли в его деревню. Это недалеко. А его мать оказалась моя тезка – тоже Маруся. Коля сказал, что это и решило его судьбу. Как услышал, что ему сватают Марусю, так подумал: это судьба. И голос очень понравился. Вот так дети где- нибудь забегаются - она закричит, они сразу услышат и прибегут.

Свадьба деревенская

В избе его родителей нас посадили во главу стола. А он всё в кепке. Ему отец говорит: «Кепку сними». Он снял. А мне и невдомек. Он много выше меня. Я смотрю снизу вверх. Да вообще-то и вовсе не смотрела, не до того. Перед нами ни одной рюмки. Молодые не могут пить, чтобы ребенок не родился дураком. Все кушают, кричат «Горько!» И опять ему отец говорит: «Николай, слышишь ведь, чего гости желают». Поняла я, что Николай сам робеет. Тут уж я освоилась. Бочком-бочком голову к нему поворачиваю. Встали. Он меня обнял и мою голову к себе прижал. Так моя голова ему пришлась к середине груди. И так мне стало тепло и сладостно. Я думаю: хорошо, что люди не знают, как мне сейчас стало хорошо, а то было бы стыдно. И я сама стала к нему тесниться, и он крепче меня обнял. Я тут и поняла: вот для чего люди женятся.

А уж как одни остались, я разглядела: у него сильная залысина. Вот почему он так за кепку держался. Мне так хотелось засмеяться. Не знаю, как и сдержалась. И с тех пор, если я хочу чего добиться, укоряю: ты меня обманом взял, про лысину не сказал. И он по сей день смущается. Сейчас у него ни волоска на голове. Говорит – это от кочегарки на пароходе. Может быть. Да только это ведь никакого значения не имеет – лысый или нет. Какая разница. За его ростом так никто и не видит.

Из его деревни на другой же день переехали в Рыбинск. Там и жили до самой войны. Там и Ваня родился.
Перед тем, как рожать, меня из цеха направили к врачу. Пришла я, села на стул. Врач на меня посмотрела и говорит:
-Беременная? Что будем делать? Рожать или как?
Я так удивилась. Неужели еще что придумали? Оказалось: придумали. Ребеночка во чреве убить. И в отхожее место выкинуть. Чтобы его не кормить и вообще на него не тратиться. Как до меня это дошло, я ей и говорю:
-А кто же меня в старости кормить будет? Наша старая бабушка уже ведь давно работать не может.
А врач мне отвечает:
-Кормить вас будет государство.
А мне даже интересно стало:
-А откуда оно деньги возьмет, если всех работников заранее убьем?
В общем, пришла я домой зареванная. Николай не знает, как меня успокоить. А я как представлю, что кого-то они ведь уж убили и чьи-то деточки-крошечки где-то валяются в непотребном месте, так я плакала, так мне их жалко было – невозможно сказать. А Николай тут меня еще предупредил. Будут-де ко мне подходить во время перерыва или после работы разные люди, называются агитаторы, и разное рассказывать. Им нельзя возражать. Если спросят: поняла? Сказать: поняла. И всё. Более ни слова. У них работа такая – сказать некоторые слова. А наше дело – не спорить. А то срок дадут. Я про срок удивилась. Оказалось – в тюрьму посадят. Просто за слова. Не за кражу или пьянку – нет. Просто за слова. А ведь монашки про это всё говорили. Но я как-то не верила. Если бы не Николай, меня бы уж точно посадили – за слова. Но он обо всем предупреждал. Я его спросила, откуда он всё знает. А у него на корабле хороший офицер был. Он увидел, что Николай непьющий да работящий, и обо всем его предупреждал: когда что сказать, где промолчать.

Мы с ним жили хорошо. Только я очень есть хотела. В деревне пища сытная, а в городе нет. Ее съешь, и скоро опять голодная. Коля наработается, уснет, а я страдаю. Пойду на кухню, отрежу полкочана капусты, а есть там – соседей стесняюсь. Приду в комнату – тоже стыдно. Я лягу, накроюсь простыней и там хруст-хруст- и съем полкочана. А как я затяжелела, Коля сказал:
-Теперь мне к тебе подходить нельзя, так я на вторую работу устроюсь. И мне легче, и жить способнее.
Он устроился на мясной комбинат, где скот разделывали. Денег не давали, а давали кровь от скота. Но мы ее не брали. Это грех. Нельзя человеку пить кровь животных. Это нам монашки объяснили, когда у нас в деревне на квартире стояли. Они были сосланные. Тогда в дальние деревни их много ссылали. К нам сослали, потому что дальше уже некуда было. Наша деревня вся в лесу. Домов в ней два порядка. Дома стоят буквой Т. Это значит одна линия домов – наша родня. Домов пять. Другая линия – поперек ее – шесть домов, тоже родня, конечно, но более дальняя. А с одной стороны лес дубовый. А с другой - березовый.
Монашки многому нас научили. Мы же деревенские темные. У нас и церкви сроду не было. В церковь в Арефино-град ездили. Это село такое большое. Там и школа была. Когда Ваня родился, я его окрестила. Церковь в городе сохранилась одна, на кладбище. Я тогда пироги напекла и всех угостила. Батюшка доволен был. Потом поехала в свою деревню, рассказала монашкам. Они так обрадовались – просто светились! Так ликовали, что мальчик окрещен. А везде уже церкви порушили. И в Арефине-граде тоже.

Так вот Николай уговорил, чтобы ему на мясокомбинате давали копыта. Из копыт холодец знатный выходил! Как Ваня родился, меня вскоре на завод опять потребовали. Почему Ваней назвали? Так это всё Николай. У него четыре брата. Все под потолок. Всего значит пять. Он решил, что у него сынов тоже не меньше будет, и они повторят имена его братьев. Может, так и было бы. Да вот война к нам пожаловала. Гостья непрошеная. И чуть не все наши мужики на ней остались. Четыре брата Колины и отец. Мой отец и два моих брата. Один брат вернулся. Контуженный. Утром выйдет на двор и начинает кричать:
-Где все? Где отец? Где братья? Разве я могу один всё вскопать и засеять?

И начал горе вином заливать. Никогда у нас такого сроду не было. Пьяных и в глаза не видала. А тут вот на тебе. Жену взял хорошую – фельдшер. Она и тянула на себе семью и скотину. А братец только требовал опохмелиться. И она подавала. Еще и жалела его.

Война

Как началась война, заводских перевели на казарменное положение. С завода ни ногой. Детей все отправили по родным в деревни. Но тут еще чище: эвакуация. Немедленная. Я еле Ваню вывезла из деревни, еле попала на поезд. А мужики уж вперед уехали со станками. Там они, то есть это здесь, где сейчас живем, как приехали, выгрузились в чистом поле, поставили дощатые платформы, поставили станки и прямо под небом начали выдавать продукцию. А другие над ними крышу крыли. Да, это всё здесь недалеко – от нашего дома рукой подать. Тогда здесь ничего не было. Даже огородов. А теперь там, где они выгружались, - железнодорожная станция, маленькая. Только электрички останавливаются. И то не все. А тогда рядом начали завод строить. Он и сейчас там стоит. Делали моторы для самолетов. Наши самолеты почему-то в первый день войны 22 июня в сорок первом сразу почти все разбомбили. Они почему-то у самой границы оказались. Не знаю, куда лететь хотели. Но только нам это всё объяснили, и все мужики и бабы бездетные – на казарменное положение. И пробыли там всю войну и еще немножко. Николай был начальником смены. Из цеха ни ногой. А мы с Ваней поселились в Нижегородке. Это очень далеко от завода. А хоть бы и рядом с заводом – он нам ничем не мог помочь. Только душу раздирать: рядом – а не видишь. А и увидишь – что толку. Кормиться надо самим.

В дороге

Пока в поезде ехали, я ребенка с рук не спускала. Ужас как боялась потерять его. Иные и теряли. Потом бегают по вагонам как безумные: не видали моего такого беленького? А пока ехали, они из беленьких в таких чумазых превратились… Да ладно, лишь бы рядом. Я и ела, и его из рук кормила сразу. Под конец есть уж нечего. А я здорова была и очень есть хотела. Ну, просто сил нет. Ваня терпел. А я ни в какую. И шепчу: «Потерпи, Ванечка, еще немножечко, еще чуть-чуточку». А мне одна и говорит: «Да твой Ванька спит давно, а ты его всё уговариваешь, а сама-то ревешь белугой». Я поняла, что это я сама себя уговариваю. И вспомнила монашек. Они были такие щупленькие, просто жалость смотреть. Мы их всё поесть уговаривали. У нас же всё свое – картошка, хлеб сами пекли, сало и колбасы – все свое, не жалко. А у них то пост простой, когда можно суп горячий есть, то пост строгий, тогда либо сухомятка, либо голод совсем, а то и вообще разговаривать не положено. И такие есть дни в году – полной тишины. Это на Благовещение и на Страстную неделю. А мяса или сала, или колбасы да пельменей они никогда вообще не ели. И как-то одна из них сказала: чем тоньше плоть, тем меньше требуется еды. Чтобы мы поняли, что они не голодают. А у меня плоти было много. И она много требовала. Но человек ко всему привыкает.

Как сейчас помню, в это время свекровь включила радио послушать погоду, и мы услышали совет диетолога: рекомендуется за каждым приемом пищи съедать по 200 граммов хлеба…Мы переглянулись с изумлением. Свекровь сказала:
- Если ты будешь столько хлеба есть, то станешь, как я, поперек себя толще. А если я столько буду есть, то с голода помру.
- Ну, вот. Поселились мы в Нижегородке… Да, я забыла тебе сказать… В поезде я никак не могла дождаться, когда же приедем. Уже вторые сутки, третьи, четвертые… Откуда столько земли взялось? Неужто наша страна такая огромная? Это сколько надо рук ее пахать? Я ведь в школе-то училась только в деревне – читать, писать и считать. Всё. Остальное - робить. Я и робила. Всё могла. И косить, и доить и что хочешь. С удовольствием. Из городов я знала: есть Арефино-град, дальше Рыбинск. Там я была. Еще дальше Ярославль. Еще есть Питер и Москва. И еще Черное море, где Николай служил. Нам сначала сказали: «Не бойтесь бабы, на юг поедете». Мы сдуру и поверили. Едем – едем. Тут одна и сказала, что она с мужем ездила на юг в Судак к родне, но не так долго. Давно бы уж пора приехать. А другая сказала, что кто-то из другого поезда сказал, что на юге война. Так куда же мы едем? А мне так стало радостно, что не на юг. На что он мне? Я так и думала, что нас за заводом везут. А без завода я и жизни не знала. Я ведь только и жила что в деревне да на заводе. А главное, что на заводе Николай. Я теперь без него никто. И имя мне никак.

И вот пока ехали мы в поезде, я мало спала и всё думала. Что такое приключилось? Монашки бы точно сказали: «Бога прогневали». А в чем? Когда я Ваню из деревни забирала перед отъездом, монашек у нас уже не было. Их вроде как освободили. Но Николай в это не верил. Он думал, что их в тюрьму забрали. И за что? Такие тихие, никому не мешали и за всех радовались. Утром проснешься, бывало, они уж в уголку на коленях, согнувшись, молятся. А увидят меня – улыбаются:
-Здравствуй, хозяйская доченька! Мир тебе и добрый день.
Я их спросила как-то, чему они улыбаются, когда меня видят. Одна сказала: тому, что видим душу православную. А вот как они мою душу видели – я не решилась спросить. И сейчас не знаю. Но радовались. И не только мне, а каждому из нас. А отцу так в пояс кланялись и называли его: кормилец наш. Стала я припоминать, что ведь монашки-то говорили, что коли храма нет в деревне, так хоть бы часовенку построить. Отец сказал, что там ведь все равно попа не будет – так что и строить. А иконы в каждом доме. Правда, только у старой бабушки на стене, как и прежде, а в остальных домах – на чердаке. Уполномоченный приезжал и велел при нем вынести иконы из домов. Грозил, что тут же нас раскулачит. И вынесли. А потом вернули – ночью – да на чердак. Там их завернули в чистые полотенца и положили на старый верстак. А почти что над ними висели такие окорока! О-о! А на стене под Рождество в мешках висели такие гуси! Отец сам щипцами открывал им клюв и проталкивал пищу. Гуси не хотели есть – без движения-то, а тут им приходилось глотать. Какие пышные, жирные гуси потом на столе лежали! О-о! Вот там и лежали иконы. А тот человек больше не приезжал. А всё боялись. Раскулачат – так с голоду помрем. Всё отнимут. Наверно, поэтому отец и не хотел строить часовню. В тюрьму бы посадили. И за что? Почему так? Кому это надо было?

Когда я собиралась на свадьбу, монашки научили меня одной молитве: «Богородице Дево, радуйся…» Сказали: эта молитва тебя из огня вынет и от лютого человека спасет. Я ее сразу выучила. И вот сижу с Ваней на руке и про себя повторяю: «Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…» И вдруг одна женщина, коротко стриженая, с папиросой во рту, меня спрашивает так грозно: «Ты что там шепчешь? Молишься?» Я говорю: что ты, что ты, я ребенка усыпляю. А она так грозно: «А то смотри!» Так я с тех пор молитву про себя повторяю, а за губами слежу, чтобы не шевелились, а были крепко сжаты. И это очень помогло. Потом мне много пришлось быть среди других наций – татар и башкир. Они очень добрые все были. Но им могла не понравиться моя молитва русская. И я только с зажатыми губами ее повторяла. И еще в поезде я подумала: какое чудо, что люди не умеют читать мысли друг друга. Какое счастье. А то бы совсем пропали.

Ночью поезд встал. Сказали: приехали, вылезай. Детишки спят. Мешок с тряпками на правое плечо. Ваню на левое плечо. Да, у меня еще швейная машинка была. Тяжелая. Но я не ощущала тяжести. Всё несу. Эта машинка стала нашей кормилицей. Иду. А там такой холод обдал! Мамоньки! Какой юг! И где мы? Кто-то сказал: на Южном Урале. Значит, правда все же – на юге. Но хорошо, что на другом. Я сразу спросила про завод. Меня как оборвал какой-то солидный мужчина: «Здесь никаких заводов нет. Про завод забыть. Это военная тайна». Опять я нарвалась. Но поняла: завод здесь! И хотела перекреститься, но спохватилась: это тоже военная тайна. Бог есть. Но это надо скрывать. А то срок дадут и Ваню отнимут как у сумасшедшей. Что такое срок, я уж была просвещенная. Ладно. На войне как на войне.

На новом месте

Подселили меня с ребенком к одной старушке. Без радости она на меня смотрит, а я ей говорю:
-Матушка, постараюсь стеснить поменьше и помогу чем могу.
Она губы поджала и спрашивает:
-Это чем же ты мне можешь помочь?
Говорю:
-Сшить могу, что хочешь.
Она говорит:
-У меня давно материала нет, не из чего шить.
Я говорю:
-Я тебе из двух старых одно новое сделаю. Давай что-нибудь.
Она говорит:
- Прямо сейчас?
-Конечно. А что тянуть... У меня машинка с собой.
Тут она смягчилась и говорит:
- Да ладно, садись, чай будем пить, только не с чем.
А мне и горячей воды бы только глотнуть, и то хорошо. Все же она достала смородиновый лист и заварила. Так хорошо. Она мне и присоветовала ходить по деревням и шить, за то будут кормить. А что еще надобно? Я так и сделала. Ваню за руку, машинку на санки – их мне соседка дала за пальто, я перелицевала его. И пошли мы с Ваней по миру. И ходили до весны. Главное – Ване кое-где молока давали, да все равно после войны врач как увидела его тело, сказала: это на всю жизнь, кожа как географическая карта – от недоедания. Я говорю: да он не голодал никогда, я не допускала ни разу, она говорит: витаминов не хватило, и это невосполнимо. Ваня всю жизнь боялся загорать. Я всё думала, когда загорит, так исправится, а он стеснялся: как тигр в полоску. Хотя кожа и не в полоску. А потом кто-то сказал: хорошо, что не загорал, могло бы и хуже стать, кто его знает...

По людям

Зиму ходили, весной санки нельзя тянуть, крестьян всех на работу погнали. Мы вернулись к старушке. Обшивала соседей. Зимой опять пошли – в другую сторону. Такой случай был: дали мне в одном доме мешок картошки. Я уж так рада была – нет слов. Тащить тяжело, конечно, но своя ноша не тянет. Только что-то ноша моя всё легче и легче. Оглянулась – а мешок почти пустой... Картошка высыпалась по дороге. Я как зареву. Даже Ванечки не постеснялась. Такая радость была – и вот тебе. А Ваня дергает меня за руку и говорит:
-Не плачь. Зверям тоже есть надо. Зимой им есть нечего.
-Каким зверям?
-А волки, лисицы, зайцы, медведи – кто их кормит? Никто. А тебе еще дадут.
Сейчас придем куда-нибудь, мешок зашьешь покрепче и еще больше туда положишь.
Так разумно всё мне объяснил, я подивилась, думаю – сын в отца, Коля тоже рассудительный такой. И так все и было. Пришли мы в село, я им историю эту рассказываю, а люди добрые говорят:
-Хороший у тебя сын, зверей пожалел, а то сейчас иные и людей не жалеют!
Приняли нас, и работу заказали, и молока Ване принесли. В одной татарской деревне молодой мужчина напоил Ваню молоком досыта, я говорю:
- Ничем не могу отплатить... и только хотела сказать, что сшить могу. А хозяин отвечает:
- И не надо. Скажи свое «спасибо», и оно меня от ста бед спасет.
Вот какой человек! Настоящий верующий! А Ваня не только спасибо говорил, но и головой кланялся – всем нравилось.

В больнице

Швейная мамина машинка нас прокормила. Я ее на санках тащила, Ваня сзади за ней шел, а я впереди тяну. Да на санки и мешок с картошкой и мукой положу - что подадут. Мы с ним ходили по деревням, я шила рубашки, платья, а кому и саван - покойникам. Денег ни у кого не было, да мне их и не надо, а подавали кто что мог: еду, просто кормили - и то хорошо, ночевали в той избе, где шью. Зимой хорошо, а в распутицу никак не протащу свои санки. На себе, конечно, носила. И доносилась. Чую - нехорошо мне. Вернулась с Ваней в Нижегородку, подала картошку и стакан муки – что было - бабушке за Ваню и пошла в поликлинику, она тогда называлась амбулатория. Там меня послали на анализы и сразу положили. Обмыли, дали чистый халат. Надела больничную рубаху - чужую чью-то, да ведь уж не разбираешь, что дали, своего ничего нельзя, а я ни в жизнь чужого не надевала, сама ведь шью, да не до этого было. Дали тапки, прямо по-домашнему, иду, как барыня, накормили и спать уложили – привели в палату, а там простыни чистые, наволочка, полотенце свежее. Я уж забыла, когда так было. И спала я сутки и еще ночь, значит, всего полтора суток. А как первые сутки-то прошли, сквозь сон слышу: врач говорит:
-Не проснулась еще? Не будите. Пусть сама проснется. Хлебнул человек по
уши. Пусть хоть немного в себя придет.

И мне так приятно, что человеком назвали. Не бабой, не теткой, а человеком. Меня и не будили. Как проснулась, открыла глаза, вижу, ко мне кто-то подходит и спрашивает: Живая? И велели медленно вставать. Назначили операцию: надорвалась, без операции нельзя. Я не очень-то переживаю. Пусть операция, потом дальше по деревням пойдем. Опять меня в ванную. А вышла я из ванной и вижу - зеркало, большое, во весь рост, надумала посмотреться. Сто лет не видела себя в зеркале, да и не стремилась особенно никогда, у меня нос картошкой, хоть бы у внуков не было ни у кого такого носа - хочу я все же на себя посмотреть, а какая-то баба мешает. И баба такая худая и никак не отойдет от зеркала. Страшная такая. Худая - просто ужас, а тоже в зеркале хочет себя увидеть. Я хочу ей сказать: баба, ты уж до того вся изошла, что тебе лучше на себя и не глядеть, а мне дай-ка на себя взглянуть, хоть, может, и я не лучше. Только хотела ей сказать, да оглянулась, а никого нет, кроме меня. А кто же в зеркале? А это я. Как я это поняла, я даже реветь не могла. Это когда я превратилась в такое чучело? Я же всегда была белая, розовая, щеки, как надутые, упругие, а стала такая тощая и страшная, что на нос смотреть уже и ни к чему. Потом такими слезами залилась горючими, что не могу остановиться.

Тут меня к врачу повели.
- Не бойся, прооперируем, как надо!
После операции спросили:
-У тебя дети есть?
Говорю:
-Есть, один, сын.
Сказали:
-Вот и хорошо, что уже есть, больше не будет.
Как не будет? Тут мне и пояснили, что я надорвалась.
-Ты не трактор и даже не лошадь, здоровая была, но ты все же только
женщина.
А какая женщина, если родить не могу? На что баба такая нужна? Что Николай скажет? Ему еще четыре сына нужны.
Мы с ним встретились в конце сорок пятого года, уже после японской войны. Только тогда их с казарменного положения сняли. В тот год мы узнали, что и его, и мои братья до японского фронта не дошли. Все они, кроме моего одного, на германском остались.

Мы и решили в Рыбинск не возвращаться, а так при заводе и дальше жить. Рядом с заводом нам землю дали, шесть соток, так летом мы прямо со смены в сад, все свое: помидоры, огурцы лук, чеснок и все другое.
Николай над Ваней стал трястись: один на всю родню его остался.
Как с Николаем встретились, я боюсь ему всю правду открыть, а он боится мне о братьях сказать. По одному все рассказывал. Я сначала утешала: один погиб – еще остались. Он только крякнет и уйдет курить. За войну курить научился. А теперь сказал, что бросит курить – ради будущих внуков, детям вреден запах табака, раз сказал, то сделает. Он крепкий.
А бабушку в Нижегородке мы потом всегда навещали, несли ей всё с огорода, на зиму картошку привозили. Мы ее и похоронили, оградку сами сделали, в церкви что надо заказали. Все как следует, как родной.

А потом...

- Мария Ивановна, а в вашей жизни с Ваней дальше как было? – спросила Тоня.
Мария:
- А дальше – как свекор спланировал. Троих родила. Два сына и дочка. Как свекор переживал за меня – родной отец не мог бы больше. Однажды беременная иду на кухню, вдруг слышу – он страшным голосом говорит мне: «Стой!» И тут же идет передо мной на кухню. Я замерла. Он вошел и вмиг перерезал веревку, на которой висело мокрое белье. Оно шлепнулось на пол. Прибежала соседка, в крик. А он говорит:
- Тебе белье, а мне ребенок! Разве не знаешь, что нельзя беременной ходить под натянутой веревкой? От этого младенец при родах обматывается пуповиной и гибнет. Вы все бездомные, на улице росли, ничего не знаете, а я в деревне вырос, в большой семье – все знаю. Белье перестираешь, не больно барыня.
И весь сказ. Не давал мне есть свинину – от нее, говорит, у ребенка щетинка бывает. В деревне ребенку до года обязательно выводят щетинку – распаренному в ванночке потрут спинку сырым тестом, только что сделанном из ржаной муки и меда. Совсем не больно, а у некоторых щетинка – грубые жесткие волосы выступали на спинке под шеей. С ними ничего не надо делать, они сами вскоре отпадают незаметно. А если не сделать, не вывести – потом ребенок будет болеть. И я не спорила, выводили, это же не вредно.

Однажды мне так захотелось моченых яблок! Ну, просто вынь и положь. Свекровь сначала даже удивилась, знала, что я не привередлива на еду, а свекор вмиг собрался и помчался в огород, где стояла бочка с мочеными яблоками. Принес большой бидон. Я накинулась. И он сел рядом со мной и тоже начал есть яблоки. Свекровь давай смеяться: Коля, ты тоже что ли беременный? Он так смутился, но оправдался:
-Я хотел ее поддержать…

Да-да, он ел мне в поддержку. Если бы мог, он бы помогал мне и носить ребенка, и рожать. Когда понадобилось сыночку удалить гланды – удаляли в поликлинике зимой – то нельзя было сразу вынести его на мороз. Свекор взял на работе отгул (дали безоговорочно) и после операции прижал к себе Андрюшу и три часа носил его на руках. Ходил вдоль длинного-длинного коридора и тихо приговаривал:
-Ничего, маленький, хорошенький, всяко бывает, я тебя не оставлю, я тебя согрею, к себе прижму, не отпущу, не бойсь…
Коридор был забит мамашами с малышами, на деда начали ворчать, даже ругаться стали… А он словно не слышал – ни звука в ответ… Ходил и ходил медленно, размеренно.

Как старший родился - Ване комнату дали, а до этого в одной комнате жили, родители посменно работали, спали на диване, а нам отдали кровать, огромную. Я как первый раз легла - в перине чуть не утонула. Ордер дали на комнату, мы этот ордер и комнату родителей сдали в завком в обмен на квартиру, да сразу трехкомнатную получили, потому что я уж второго ребенка ждала. Как старики были рады квартире! Как чуду. Дед все приговаривал: целый дом! Целый дом! Свекровь осваивала комнаты и приговаривала: да разве можно так-то жить, разве ж можно – в восторге, а дед - кладовки и антресоли.

Кукушка. Мария:

Но и у деда бывали порухи. Ваня купил часы с кукушкой. Он много работал и дома бывал немного, да и то поздно вечером и всегда был занят: читал, что-то соображал. Дед так и говорил: Ваня у нас самый заводской человек. Но он старался как-то компенсировать это. Часы Ваня повесил на кухне и позвал Андрюшу, ему было года четыре, сказал:
-Часы не простые, в них живет кукушка. Она кукует о том, что я тебя люблю!
Андрюша смотрел на часы с такой радостью! Он дал наказ мне и бабушке: звать его каждый раз, когда кукушка кукует, то есть каждый час, когда он не спит.

Дело это было поздним вечером, дед был на работе и ничего не знал. Утром он пришел с ночной смены, не выспавшийся, голодный, а тут Андрюша кинулся к нему с радостью:
-Папа купил часы с живой кукушкой! Она кукует каждый час! Она вылетает
из своего гнездышка! Я тебе ее покажу!
В это время часы как раз начали бить, мальчик ухватил тяжелую руку деда и повлек его на кухню. Он зачарованно посмотрел на часы и сказал деду:
-Видишь птичку?
Дед крякнул. Он так устал. Он сказал:
-Ну, и что: она неживая. Это механическая игрушка.
Сказал и увидел, как всегда серьезное лицо его внука, только что светившееся восторгом, померкло. Его губки дрогнули. Он опустил взгляд, склонил голову и медленно, как старик, пошел из кухни. Через час дед его позвал:
-Пойдем, посмотрим на кукушку!
Мальчик ответил, не глядя на деда:
- Зачем? Она ведь мертвая.
Бабка долго корила мужа. Он сам тяжело вздыхал. Потом подошел к Андрюше и тихо, виновато сказал:
-Хочешь, я куплю тебе птичку? Живую?
Андрюша не ответил. Наверно, он боялся еще одного разочарования.

Голубь. Мария

В воскресенье мы все поехали в гости. Долго не было автобуса, мы стояли на остановке, а по асфальту гуляли голуби. Они медленно ходили, что-то клевали, стояли задумчиво и опять что-то искали. Андрюша крепко держался ручкой за огромную жилистую руку деда, а рука у него была вся из переплетенных жил от локтя до пальцев, запястья, кисти не видно, и вдруг спросил его:
-А ты можешь поймать голубя?
Дед тотчас ответил:
-Конечно.
-Сейчас? – пытливо произнес внук.
-Да хоть и сейчас! – без тени колебания ответил дед. И продолжил:
-Никакой хитрости в этом нет. Пожалуйста! Как это можно сделать? Я сниму
пиджак, ты его подержишь, лягу на дороге, ты мне подашь пиджак, я выжду, когда голуби подойдут поближе, и я накину пиджак. Вот и все!

Мальчик с большим вниманием слушал дела и смотрел на него с напряжением, как на человека, готовившегося на большой подвиг. Бабка замерла в ужасе, но удивительно мудро не вмешивалась. Дед после паузы продолжал:
-Я, конечно, весь испачкаюсь. Рубашка у меня белая – мы ведь в гости
собрались, - станет грязная, брюки изомну, встану весь в пыли, и мне скажут там, куда мы идем: «Вы в гости шли или птиц ловить?» Да еще придем с птицей в руках. Она будет биться, ведь она не прирученная. Конечно, голубь не орел, не коршун, но в комнате может посуду побить, кушанья испортить. Вот это будет подарок хозяевам! Как ты считаешь?
Андрюша твердо сказал:
-Сейчас не надо. Поедем в гости. Там ведь нас ждут. Голубя поймаешь в
другой раз.

Бабка облегченно перевела дух. Дед одобрил решение и, нагнувшись с высоты своего огромного роста, сказал:
- Иди ко мне на руки.
Внук ответил:
- Нет. Я и так за тебя держусь - и еще крепче ухватился своей маленькой ручкой за огромную жилистую руку деда. Главное не в птичке, главное - дедушка всё может.
А дед после этого не раз вздыхал и приговаривал:
-Как надо быть осторожным с ребенком! Думаешь, он малой, ничего не
понимает, а с ним и дышать-то надо осторожно. Дитя – как пламя у свечки – нечаянно дунешь – и погасишь… Ай-яй-яй…

Карточки. Мария:

Свекровь вспоминала, как в молодости ее муж был совсем не такой, с Ваней обходился строго, боялся, как бы он не спутался с дурными мальчишками.
- Он ведь почти всегда один дома был, без присмотра, вот и боялись. Однажды случилось ужасное. После войны было. Ваня потерял продуктовые карточки. А месяц только начался. Обычно Ваня их отоваривал, когда мы были на работе, иначе мы не успевали. Как потерял, где – не помнил. Наверное, у него из кармана их украли, но он не мог ничего сказать. Я сначала раскричалась на него, расплакалась, а потом испугалась: что отец скажет. Когда он пришел со смены, я Ваню спрятала в шкаф и рассказала Николаю. Тот на глазах стал просто чернеть. Потом встал, как грозовая туча, и шагнул прямо к шкафу. Хитрость моя не удалась. Он выгреб Ваню и заорал:
-Спускай штаны, ложись, драть буду! Мы тебя холим, бережем, а ты нас так, значит!
И начал ремень с себя снимать. Говорит:
- Решил нас всех с голоду уморить?
Ваня дрожащими руками начал спускать штанишки, задрал рубашку, а под ней появилась его спина с узорами, как химическими чернилами расписанная. Николай замер. Постоял - постоял, махнул рукой, повернулся, шагнул к двери, потом еще повернулся, видно, злоба вернулась, но он ее преодолел и вышел. Потом не раз поминал Ване:
-Ты у меня в долгу за те карточки!

Последний раз помянул, когда Ваню в Москву провожали в институт. Около вагона Коля вспомнил:
-За тобой долг, Ваня, помни. Если бы я тебя тогда выпорол, были бы квиты. А теперь нет. Ты должен. Поэтому должен выбрать девушку хорошую, смирную.
Тут Ваня осмелел:
-Батя, ты еще при ней потом мне это все напомни!
Тут уж и отец понял и замолчал. А тогда вышли из положения. На заводе как узнали, очень сочувствовали, один знакомый направил его на мельницу – грузчиком. Там денег не платили, а давали мешок отрубей. Коле дали сразу – авансом – потом месяц отрабатывал.
А как дедом стал - совсем другой человек. Конечно, за детей теперь нет такого страха, они под присмотром.

Игрушки. Мария:

Свекор был очень ответственным человеком и на дом переносил все требования технической безопасности. Он ни одной игрушки не давал внукам, пока не проверит. Боялся, что ребенок поранится, уколется, проглотит, повредит себя или другого. Все игрушки тщательно велел мыть, обдать кипятком – может, краска поползет, чтобы ребенок не отравился. И был очень недоволен набором игрушек: сплошь война. Пушки, танки, пулеметы, сабли, ружья и так далее. Одни гости принесли барабан, другие – трубу. Дед ворчал: не навоевались! А на кого ворчал – сам не знал, наверно. Мне же было не до игрушек: не было ползунков, нельзя было купить ни коляски, ни манежа. Ваня потом из командировок в Москву привозил. Дед смотрел на все это и вздыхал:
-Вот что надо в первую очередь производить! Народу сколько ухлопали, надо
же его производить! Сейчас все надо для младенцев! Маток надо освобождать от работы. Их работа – родить! Землю копать будет некому! Под ружье не наберешь кого ставить!

Он внимательно относился ко всему, что касалось детей. Однажды рассказал мне:
-Вон у соседей новорожденный - так у него оказалось много нянек: мать – отец, два деда, две бабки, дядя, брат матери, и нянька. Всем хочется с ребенком понянчится, на сон его укачивают все подряд, по очереди. Малыш еще не говорит, но уже переворачивается, держит голову и иногда смотрит как-то осмысленно. Я к ним зашел и слышу: ребенка укачивает дядя, студент технического института. Он носит маленького на руках и напевает что-то. Я прислушался. «И зарежу я тебя под осенний свист!» Я сразу открыл дверь и отнял ребенка. «Что за хулиганская выходка! Такие слова – ребенку!» – сказал я тому парню. А он мне отвечает: «Это же Есенин! А ребенок еще ничего не понимает!» Тут вошел отец и тихо спросил, в чем дело. Он сам взял своего ребенка, положил его в кроватку и, пока дед, к которому я пришел, был в смежной комнате, говорил над колыбелькой:
-Едет шофер, едет, видит – голосует бабка. Остановился. Она просит подвезти и предлагает за это пять яиц. Шофер говорит: десять или иди пешком. Бабка матерится, но лезет в кузов. Дальше шофер видит – голосует…


Тот дед вышел и сказал:
-Больше никогда ничего не рассказывай ребенку.
-Да он еще не понимает ни слова! А вы просто жизни не знаете. Сидите в своем кабинете…
Дед взял ребенка, а он уже ворочаться начал, положил себе на плечо его головку и запел:
-Маленький, хорошенький, ласковый малышечка! Все мы тебя любим, все тебя лелеем, для тебя мы сердца своего не жалеем. А ты, милый, засыпай, только глазки закрывай. Засыпай, засыпай, тихо глазки закрывай.
Он положил уснувшего ребенка в кроватку и вышел на кухню. Там он сказал дочери:
-Мужикам ребенка на руки не давай!
-И я его понимаю, - сказал мой свекор. – И почему нет колыбельных?
Раньше, наверно, были. Как ты думаешь? - сказал и осекся. Вспомнил, что у меня-то никаких колыбельных не могло быть. Но я ему сказала, что выросла на песнях гражданской войны: По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед… Вставай, проклятьем заклейменный…
Он вздохнул:
-Скажи еще: Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой… У меня от нее до сих пор мурашки по спине бегут. Это не детские песни.
Я была с ним согласна. Да уж, совсем не детские… Но почему-то нет других. Что я могла ему ответить? - Нет госзаказа. Да-да, серьезно. Госзаказ – это самая мощь. И деньги, и престиж. Надо бы написать песни для каждого возраста и для мальчиков и девочек отдельно.

Мальчик. Мария:

Но сам он тоже был оригинален. Я смеялась в душе, когда он любовался крохотным Андрюшей, когда он только родился, и приговаривал:
-Крепче всех, сильнее всех!
А на кухне мне говорил:
-Как ты думаешь – если рядом с Андрюшком положить девочку, он ее ведь скинет! Да-да, не смотри, что он еще сам поворачиваться не может, а девочку скинет – мужик и сила у него уже сейчас мужицкая!
Я старалась не улыбнуться, а сама думала: вот родится девочка – что скажете?
Ваня слышал это и с отцом не спорил, а мне потом говорит:
-А как ты думаешь: в чем отличие между мужчиной и женщиной, хоть на нашем примере?
А я давно это поняла. Для Вани было важно, что как устроено, что из чего состоит, как сделано, чтобы он мог сам так же или лучше сделать. А мне важно, как это выглядит, насколько удобно, приятно, красиво. У него задача производственная, творческая. А у меня потребительская. Ване эта мысль очень понравилась, хотя он сам, наверно, ее в меня и вложил.
- Отец, - сказал он, - строит дом для семьи, а дед живет для рода. Вот почему важно жить тремя поколениями вместе. Не семья цель, а род. Вот почему они так скорбят и никогда не перестанут скорбеть о братьях, что на войне остались. Род оскудел.

Девочка

Свекровь тогда с радостью с работы уволилась, с детьми сидела. Я работала, но все же еще родила – девочку. Назвали Марией. Да и как было не назвать! Дед после второго ребенка, Саши, сказал твердо:
- Будешь рожать до девочки! Нужна Мария.
Как узнал, что родилась девочка, он сразу заявил: Мария! Не дал Ване нести ее из роддома. Сверточек с ней взял, крепко прижал к себе и тихо шептал:
-Машенька! Машенька! Цветочек мой аленький! И у тебя доченька будет, тоже Мария. Может, не будет войны, и она народит, может, шесть сынов, и будут здоровые мужики. Да, а что – если войны нет, будут хорошо питаться и вырастут здоровыми.

А мне признался, что ему кажется, будто девочка – вылитая его мать. «Я чую, чую – вылитая матка». А как это можно понять в крохе? Но я не возражала. Да, дед не семью созидал, а род продолжал.

Авдотья-рязаночка

Любимой легендой всей семьи была сказка об Авдотье-Рязаночке. О том, как она была далеко в лесу, когда их деревня подверглась вражескому набегу. Это было после того, как Рязань разорили. Она вернулась – а деревня пустая. Кого убили, кого в плен увели. И пошла рязаночка по следу вражескому, и нашла их и стала умолять, чтобы отдали ей хоть одного человека, надо же деревню восстанавливать – в другой раз кто же вам дань платить будет! Дошли эти ее вопли и просьба до самого хана. Он удивился ее храбрости и велел привести к нему. Она пришла. Он удивился ее красоте и сказал, что отдаст ей только одного мужчину. Привели ее мужа, сына и брата.
-Кого берешь? – спросил грозный хан.
Она ответила сразу:
-Брата.
Очень все удивились. Кто думал, что она за сына ухватится, кто – за мужа. Но хан понял. Он сразу ее оценил, но предложил ей самой объяснить свой выбор. И Авдотья сказала:
-Мужа я себе еще найду и сына рожу. Но ведь я войду в его род. А род моего
отца кто продолжит? Брата другого не могу иметь. От него род наш продолжится.
За такие мудрые слова хан повелел, чтобы ей отдали всех, кто окажется ее родней. И за ней пошли все пленники. Каждый выходил и говорил:
- Я ее брат двоюродный.
-А я другой двоюродный, а я третий…
-А я троюродный.
-А я племянник.
-А я сын ее посаженого отца.
-А я крестник
-А я сам ее крестный отец.
И так без конца. Каждый помнил свое родство. Оно ведь бесконечно. Так и спасла всех. Вот что значит род!

Перед отъездом

Ваня жил заводом. Вырос при заводе, в студенческие каникулы все время проводил там на практике. Отец был недоволен, всеми силами завлекал его в огород, но не тут-то было. Ваня выполнял все, что говорил отец, воды носил столько, что грядки начали оползать. Тогда понял отец и сказал:
- Насильно к земле не привяжешь. Оторвались…
А на заводе Ваня быстро в гору пошел. Потом в Москву назначили. Родители заскорбели... Никак не хотели переезжать. Дед тогда задумался и сказал:
-Третья перемена в нашей жизни. Только всё устроится – вставай, собирайся, рабочий народ. Только мы в Рыбинске обосновались – подъем! В дорогу! Теперь опять. А уж из Москвы один путь останется – последний…

Он крепко задумался, а потом однажды сказал решительно:
-Надо подводить черту.
Свекровь испугалась.
-Ты что, Коля?
Она старалась пошутить:
-Не на собрании ведь, какая черта?
А это он решил всех отвезти в церковь и прежде всего окрестить внуков. Церковь осталась тогда одна на весь большой город, где-то далеко, но он нашел. Тогда требовались паспорта для крещения, сведения подавались куда надо, а дед не хотел неприятностей для Вани и твердо сказал женщине в церкви, которая продавала свечи:
-Вот что, матушка, мы приезжие, издалека, с севера, у нас никаких документов нет, только деньги, прими и распорядись.
Пока она ходила куда-то, дед стоял, оглядывался и сказал:
- Правду говорят: гром не грянет – мужик не перекрестится. Да и как было креститься! Один у нас в цехе перекрестился – и больше мы его не видели. А какая нужда была в людях! Но не посчитались. И кому это надо! В русской стране – и не смей перекреститься! Кто на войне сражался, а кто штык за его спиной держал. И не спросишь, и не скажешь ничего. Живи и терпи. И весь сказ.
Он говорил, что ему еще на флоте один офицер говорил не раз:
- Теперь наступает время терпения. Терпи и все. Не спрашивай, не удивляйся. Только молчи. Иначе не выживешь.

Женщина вернулась и сказала, как надо приготовиться к таинству крещения. Крестными детей стали дед и бабка. Так все и
произошло. Потом, другой раз, они обвенчались с женой, и нас с Ваней обвенчали. Когда вернулись домой, он сказал:
-Теперь можно ехать.
И признался, что накануне видел сон. Ему явилась его мать, которую он очень любил и жалел: она была невысокая и худенькая. Он вспоминал, что в деревне шутили, как это она смогла родить таких здоровых мужиков, как ее сыновья. Он сказал, что во сне мать была очень похожа на меня. Она ничего не сказала, только трижды перекрестила себя и его. Трижды. Сон сильно подействовал. Он всё думал: почему трижды, и понял: трое детей! Вот и надо их окрестить. А венчаться сам решил. А раз сам, то и Ваня пусть тоже.

А потом мы уехали. Дед долго еще там работал, боялся: вдруг Ваня долго не наработает в Москве! Вдруг вернется и снова с квартирой устраиваться? Да и в силе был дед, не мог без работы. А мать с детьми здесь, с нами в Москве была.

Род. Мария:

С детьми особых проблем не было, но не все и гладко, конечно. Старший рос спокойный, а его братишка такой живой, озорной, он постоянно задирал старшего брата, но сестренка, тихая-тихая, а все примечает, все знает, все оценивает – оказалась между ними арбитром. Пока она не подросла, я только и слышала от сыновей: «Ма-ам! А что он!..» А потом она ловко стала с ними управляться, и они уже сами бежали к ней со своими спорами. Бабка сказала как-то:
- Ты Машу сразу на следователя отдавай учиться. Она вся в моего отца. Тот был спокойный, голос не повышал, а уж как решит, так и будет. К нему соседние мужики, бывало, приезжали за советом. А он сам в город ездил, как на разведку. Обойдет рынок, лавки, ничего не берет, а присматривается, приценивается, видит, какой товар есть, что почем продают, какие приказы на доске вывешены. Тогда не газеты читали, а объявления на столбе. Там все распоряжения были написаны. Потом уж к родне зайдет, тоже все слушает, а уж потом свои выводы делает. А какие выводы? Придут в этом году со штыком за зерном или нет? Насколько еще и на что цены взметнутся. Маша - вылитый прадед.

Мне было интересно, как они то и дело определяют, кто из детей в кого пошел, находят родовые признаки. Я давно слилась с их родовым коллективом.
Со временем именно Маша стала замечать диалект стариков, начала исправлять их речь:
-Бабушка, не «с рукавам», а «с рукавами» надо говорить, не «с крыльям», а «с крыльями». Что это за «сял»! Надо говорить: «сел». Не «унук», а «внук» надо говорить. А как ты пишешь! Что у тебя было в школе по чистописанию?
Я пригрозила:
- Если не оставишь бабушку в покое, я сама перейду на ее диалект. Ей поздно переучиваться. Считай, что она инопланетянка, на ее планете все так говорят.
Маша сразу ехидно:
- На Марсе?
Саша ответил:
- На Сникерсе!

Вот так боролась, но с переменным успехом, пока не поехали в деревню. Там Маша была покорена лесом, грибами, величием, простором и тишиной. Я ей сказала:
- Цена диалекта – оторванность от массы людей. Хорошо еще, что так мало отличий.

В деревне. Мария:

Я долго не решалась везти детей в деревню. Я хорошо помнила наш с Ваней первый приезд. Он очень не хотел, но я настояла, я никогда не была в деревне, и вот своя – Ванина – деревня – и не поехать? Ни за что не пропущу такое удовольствие… Ваня молчал. Но потом сдался. Поехали.

Ехали тогда поездом, потом автобусом, потом через речку, потом пешком. У первого дома нас издалека приметил мужчина. Он встал, подождал, как мы подойдем, и, широко открыв рот, начал длинную-длинную фразу, смысл которой я сначала никак не могла понять. Я думала, он нас приветствует, но не могла различить слов, а как поняла, что это сплошной мат, из меня хлынули слезы, я вся затряслась и замерла на месте. Мужчина смутился, подошел еще ближе и недоуменно смотрел на меня, боясь открыть рот. Потом спросил:
-Она трахтахтарарах – больная у тебя?
Ваня сказал:
-Нет, просто непривычная к такой речи. Она таких слов не слышала.
-Что? Трахтрахтах – в Москве –тарарах - как же разговаривают тахтахтахтах?
Ваня потащил меня за руку, и мы бегом уже помчались в дом.
Оказалось – это брат моей свекрови.
До войны никто в деревне не ругался. С войны дядя принес брань, табак и страсть к спиртному. Родня, дальняя, с другого порядка домов отличалась тем же самым.
Вся деревня – два порядка домов. Наш порядок: дом бабушки, наш дом, то есть родителей свекрови, дом одной сестры, другой сестры и дома братьев. Второй порядок короче, тоже все дома – одной семьи, наших сродников.
Наш дом всегда пустой. В него зимой переселялась та семья, которая в сильный мороз морила тараканов – их выстуживали. С ними я познакомилась так. Я полезла на печь. Там темно и тепло. Лежу и думаю: самое место в старости. Лежишь, никому не мешаешь. Так тихо-тихо, и только легкий шелест какой-то… Я на него и внимания не обращаю. Потом все же для завершения деревенского образования решила спросить, что это за шелест. Слышу:
-А…Это тараканы шевелятся.
Я вмиг спрыгнула с очень высокой печи и больше туда и не смотрела.

Кормила нас тетушка. Сметана густая – не с чем сравнивать. Творог, сливки, молоко – никогда ни до, ни после не ела такого. Пироги!…

Снова в деревне. Мария:

И вот мы опять в деревне. Это другая деревня – моего свекра. Но те же места. Все дома пустые. Зимой пустые. Летом в иные возвращаются их хозяева. Леса вокруг стали еще гуще и совсем непроходимые.
Помню, Маша сразу спросила:
-Это запустение – тоже война?
-Да. Но не только.
Где же тут объяснить всю политику и вербовки в города, на стройки, на целину, и бегство от высоких налогов, и проблему «неперспективных» деревень, и многое другое, включая внедрение кукурузы…

Мальчики сразу нашли себе занятия. Саша пошел с отцом, закутав голову от оводов, в лес на разведку, Андрюша с дедом, засветив фонарь, - в погреб, потом на чердак. Мы со свекровью начали готовить обед, переходящий в ужин, осваивали колодец, печь. А Маша ходила вокруг и все осматривала, словно вступала во владение, и ничего нельзя было упустить. Бабка даже спросила:
- Бумагу для протокола с собой носишь? Ничего не упустишь?
Но Машу иронией не проймешь. Она медленно все обошла, задумчиво оглядела, не произнеся ни слова, потом села на черную от старости скамейку, подстелив телогрейку, и тихо подвела итог:
-Да… Летом здесь, конечно, можно… На лето можно навести порядок, но… но жить здесь невозможно.
Потом объяснила мне: не потому, что нет школы, это понятно, но потом – чем здесь можно заняться? Корову – это необходимо. Другой скот – тоже. Травы много. Но со скотом надо жить круглый год. Но это же прошлый век. Это же … - подсказал отец – натуральное хозяйство.
- Да! – сказала Маша. - Жить ради пищи. Это даже непонятно.
-Да, - сказал дед. - Это непонятно сытому.

А вообще ради чего люди живут? Решили спросить сыновей. Они ответили сразу: ради работы, деятельности. И в два голоса заговорили:
- Маша! Здесь электричество восстановить и сжиженный газ завезти – и твоего Митю с его компьютером за уши не вытянешь из этой глухомани: никто не мешает! Маша! Мы вернемся сюда! Нашим детям и прадедам – свежий воздух и покой – что еще надо? Это наша земля. Она просто отдыхала.
Маша тихо протянула:
-Для работы здесь слишком уж непочатый край.
И была в ее словах какая-то тоска. Наверно, она сама ее не понимала, но я услышала. И бабка тоже. Тоска по древней жизни, когда не задавали вопросов о жизни, а жили простой здоровой жизнью, сменяя поколения. Тоска по жизни ушедшей и ушедшей без возврата. Жизни, в которой девушка росла, чтобы выйти замуж, родить детей и нянчить внуков. Мужчина кормил семью. Род продлевался, увеличивая народ, - без всяких вопросов. Дети росли, заводили свои семьи – в этом была радость. А когда есть радость – смысла не ищут. Если начали искать смысл – ищи прореху, в которую просыпалась твоя радость.

Вечером после ужина уселись рядком. Дома так никогда не сидели. Молчали. За день находились, натрудились, но в этом труде не было лишнего – не было суеты, нервозности и раздражения и потому не было уничтожающей усталости. Просто сидели. И не хотелось говорить. И не было скучно. И никуда не тянуло. Свекровь тихо-тихо затянула какую-то неведомую мне песню. Долгую, протяжную. Дед неожиданно подтянул.

Света не было. Провода срезали и сдали куда-то шустрые люди. Свечи мы не жгли без нужды. И так было необыкновенно под это пение. Пропала без вести вся современная жизнь с ее грохотом и бешеным ритмом, со счетом времени на минуты и секунды, с ее известиями со всех концов света. На что они? На земле стояла просто ночь. Было темно и тихо. Совсем темно и совсем тихо. Ни проблеска, ни звука. Покой.

Помолчав, бабушка затянула другую тягучую песню, и песня не мешала тишине. Дедушка немного погодя втянулся и в нее тоже. Потом замолчали. Маша сказала:
- Вот мы и дома.
И все согласились, что ощутили это. Андрюша спросил:
-Значит, мы все немного деревенские?
-Даже не немного. Корни наши здесь, - уточнил отец.
-Корни – это не мало, – смирился даже наш бойкий Саша.
-Представьте себе сейчас переход в московском метро…- сказала я, и все запротестовали: не напоминай!
Наверно, чтобы восстановить сбитое мной настроение, Маша тихо сказала:
-Читаю стихотворение. Не мое. Написал Дмитрий. Не мой – Кедрин. Колокола.
И начала.

Видно, вправду скоро сбудется
То, чего душа ждала:
Мне весь день сегодня чудится,
Что звонят колокола.

Только двери в храме заперты,
Кто б там стал трезвонить зря?
Не видать дьячка на паперти
И на вышке – звонаря.

Знать, служение воскресное
Не у нас, в земном краю,
То звонят Чины Небесные
По душе моей в раю.

Долго молчали. Маша сказала:
-Дедушка, это я вспомнила, как тебе твои братья с того света звонили, когда ты шел в партком после войны. Дедушка, мы можем их память отметить? Не обелиском… А как-то иначе….
-А как же – бодро, как всегда с внуками, воскликнул дед. – Мы часовню поставим. Всего и делов-то, - сказал он по-дедовски и добавил как современный человек: - Какие проблемы…
Под часовню отвели пустующий дом. Крест сделали мужички, мы с Машей отерли иконы с чердака. Потом взяли их с собой в Москву – надежнее будет.

Свадьба третья. Московская.Мария:

У детей первая свадьба была Машина.
Она с Митей всю жизнь просидела за одной партой. На все прогулки ходили, держась за руки. Маше всегда поручалось следить за мальчиком. И он – интересно – никогда не сопротивлялся. Как это вышло? Свекровь сказала ей в первом классе:
-Ты приглядывайся к мальчику.
Она имела в виду: понять Митю, что за человек, кто его родители, как живут в семье. В деревне ведь все всё обо всех знают, а город – темное место. Маша же поняла слова бабушки как совет приглядывать за мальчиком, то есть заботиться о Мите, и стала ему нянькой.
В пятом классе кто-то начал звать их: жених и невеста. Митя засмущался, а Маша твердо сказала:
-Да. А вы не знали? Мы помолвлены с первого класса и после школы поженимся. Вам завидно? Найдите себе невесту. Кто мешает?
И все замолчали. Мы узнали об этом, когда Митя пришел домой и спросил мать, что значит: помолвлены. Его мать мне позвонила, мы долго смеялись. Но потом она мне такую претензию предъявила: Митя, единственный сын, покинет мать ради Маши, вольется в нашу семью, сейчас везде так: мужчина переходит жить к жене, сама же она останется одна… И такая истерика… Она кричит:
-Маша не из тех, кто разжимает пальчики…Ей бы в президенты баллотироваться – всех сагитирует и мобилизует. Я ее раскусила: ей бы во всем свой порядок навести… они уже сейчас неразлучны, он от вас не выходит…
Я ей говорю:
-Да. У нас бабушка. Дети всегда присмотрены, поэтому Митя охотно идет к нам после школы. Да, Маша у нас решительная, варяжка. Это наследственное. А в чем дело? У вас единственный ребенок? Родите еще.
-Да? В моем возрасте?
И что же – родила. Леночку. Она несла шлейф Маши на свадьбе, а ее мать срисовала фасон свадебного платья для дочки. Да, что смешно – когда Леночка родилась, Маша наставляла всех:
-Пока ребенок не спит, побольше говорите, но спокойно, ребенок быстрее развивается. Сон же надо беречь, чтобы девочка не выросла уродом. Она может сильно испугаться во сне. И никогда не называйте ее Ленкой. Кого зовут полуименем, тот вырастает полудурком.
И поясняла:
- Мне бабушка рассказывает, как надо воспитывать детей, а дедушка говорит, что у господ раньше никого из детей полуименем не называли, а только полным именем: Александр, Андрей, и все вырастали умными, а сейчас все стали господами, поэтому тем более должны называть детей правильно.

Митина мать спрашивает Машу:
- Так твоя бабушка деревенская?
Маша в ответ:
- Вся Россия деревенская. Важно только знать, кто из какой деревни. Нужно быть из хорошей, где детей правильно называют.

Так я стала узнавать, что бабушка потихоньку от меня Машу воспитывала кое в чем. Маша в первом классе тихо спросила Митю:
- Ты русский?
Он сказал:
-Не знаю.
Маша велела узнать у родителей. На другой день он сообщил, что русский. Тогда Маша сказала:
- Значит, ты должен уметь креститься.
Она показала ему крестное знамение, но объяснила, что это тайна, ее никому нельзя открывать. Ведь от этого же нет вреда! И Митя согласился. Его мать заметила, как он на ночь крестит себя и кровать, спросила меня, не Маша ли научила. Я же ее успокоила: вреда-то нет – и ладно, чего допытываться.

Они росли, как брат с сестрой. Если одного чем-то угощали, он откладывал часть для другого. Все это знали и несли угощение на двоих. А как поступили в институт – Маша в архитектурный, а Митя в строительный – она заявила, что теперь можно и жениться. Я говорю:
- А Митя знает?
-Он согласен.
Вот весь ответ. Да еще добавила:
-С ребенком ведь не он будет сидеть.
Все запрограммировала. Но я ее поддела и сказала:
-Я и не знала, что ты у нас такая самоотверженная.
И что же! Она заявила:
- Ты думаешь, что няней стану я? А бабушка на что? Бабушка с дедушкой всегда будут жить со мной. Если хочешь знать, я потому и поторопилась со свадьбой, чтобы братья не опередили и не забрали их. Мне же еще предстоит стать специалистом, как ты.

Это что! Она всю свою свадьбу прорежиссировала. Определила, кому какой костюм, а гвоздем свадьбы стала я. Маша нашла мне немыслимый шелк всех оттенков и переливов – водопад красок и сияния. Свекровь шила под ее руководством и – потом призналась – стонала. Шелк осыпается, строчку трудно делать. Весь фасон был в том, чтобы вырезать ткань по линии рисунков и соединить так, как задумала Маша. Во время примерки мне запрещалось смотреться в зеркало. Платье начиналось не на плечах, а под мышками. И мне запрещалось называть его юбкой.
Маша вертела нами всеми, как хотела. Бабке заявила:
-У тебя единственный недостаток – короткая шея.
Бабка расцвела:
- Правда, единственный?
-А ты думала? Конечно, единственный. Ты солидная статная дама. Чтобы скрыть твой недостаток, мы сделаем тебе жакет с высоким стоячим воротником, впереди переходящий в валик над глубоким вырезом, а над ним узкий бант - продолжение воротника блузки.
Она одела и причесала бабку как королеву. Когда та увидела себя в зеркале, не поверила своим глазам. А зеркало то было уже в ресторане «Москва», в центре столицы. Там стояла потрясающая пара: высокий широкоплечий мужчина – свекор - в прекрасном черном костюме с ослепительной рубашкой и дымчатым галстуком, и представительная дама в костюме мягкой шерсти жемчужного цвета, в жакете с высоким воротником, который заставлял высоко нести голову. Свекровь уставилась в свое отражение и не могла оторваться, она ухватила мужа за рукав и спросила, глядя на его отражение в зеркале:
- Коля, это что такое?

Их взгляды в зеркале встретились, и она поняла, что он тоже взволнован и смущен. И он понял, что она разглядела его волнение, крякнул и, бодрясь, сказал уверенно, как всегда:
-А что? Всё ладно, всё ладом.
Мы с Ваней были одеты так: на нем был серый костюм, а на мне все переливалось, и я сама это ощущала. Платье-юбка жило своей жизнью, оно бесконечными движениями-вращениями лилось до щиколоток и всё переливалось. Короткий жакет – я не могла быть с открытыми плечами - был комбинированный, из этой же и другой ткани, и он не застегивался, он был узкой накидкой, потому что главным было платье.

Маше было сшито белое платье, чуть расширенное, удлиненное от подмышек («не хочу купеческое платье!»), и все равно была ясно видна ее осиная талия. На Мите костюм песочно-золотистого цвета и белая водолазка. От молодых исходило сияние. Его мать всем признавалась:
- Мы не вмешивались ни во что, это не наша, это Машина свадьба.

До ресторана молодые венчались. На венчании была только наша семья да еще Митина сестренка. В церкви обо всем заранее договаривался Саша. Молодые постились накануне три дня, исповедались и причастились. Потом было венчание. Церковь маленькая, далеко за городом. Никого посторонних не было. Дед тогда сказал программную речь:
-Мария и Димитрий! Вы первые, кто в нашем роду за сто почти лет вступает в жизнь нормально, как должно быть, честь по чести. Почин обязывает: вы должны стать и уже стали примером для братьев и сестер. Совет да любовь!

Батюшка благословил. Мы сделали небольшое застолье в домике при храме.
В ресторане договаривался Андрей. А главное - Маша написала сценарий. Она так и сказала:
-Свадьба будет заснята не только на фотоаппаратах, но и на киноаппарате. Значит, нужен сценарий. Кому нужно это действо? Нам с Митей? Нет, нам и так хорошо. Нужно вам всем. Вот мы для вас его и сделаем, прежде всего – для братьев. А потом покажем его своим детям и внукам. Всегда нужен пример.

И сделали. Деду было задание выучить реплику: «Наше дело – авиамоторы». Маша хитренько сказала ему:
- Дедушка, там пойдут всякие заумные речи, нам они не интересны, но всем захочется узнать твое мнение, а ты как настоящий русский человек не можешь говорить от первого лица: я - я, нет, ты всегда скажешь: мы. Вот так и отвечай: «Наше дело – авиамоторы!». И все поймут, что им до тебя, как до Луны. И больше ничего не говори. Они недостойны большего.

В ресторане действительно кто-то из новых родственников спросил Машу, в какой области работает профессор – ее дед. Она громко спросила о том деда, и он тут же выдал урок:
-Наше дело – авиамоторы!
О! Все начали предлагать тост за тостом на эту тему. Молодым пожелали крепких крыльев и высокого полета, Мите – не стать Икаром, чтобы не сжечь крылья около Солнца, и не увлекаться никаким горючим и так далее.

За столом я ощутила, что у меня как гора с плеч упала. Мы с Ваней просто сидели и любовались организованным весельем, и тут он мне шепнул:
- Посмотри на отца, смотри на его профиль. Узнаешь?
Он объяснил, что дед в профиль похож на Ивана Грозного, как он нарисован в школьном учебнике истории, кажется, с картины Васнецова.
-Смотри, такой же удлиненный нос с чуть заметной горбинкой посредине. А какие большие веки! На старинных картинах такие только у бояр. На севере не было монголов, не было смешанных браков, вот и сохранилось лицо. А знаешь, какой он добрый!.. Я в детстве –вскоре после войны - потерял продуктовые карточки…в начале месяца. Это был ужас. Голодная смерть всех троих. И он меня не бил. Невероятно? Не бил. Правда, потом долго попрекал – чтобы я помнил вину и больше не оступался. А через десять лет сосед отрубил сыну правую руку за то, что он нечаянно уронил и разбил телевизор. После этого я очень искренне еще раз попросил прощения у отца. Помню, он даже удивился. Смотри, что он так важно объясняет свату?

-Что-то из области сада-огорода. Сваты только что взяли садовый участок.
-О! Дед их научит! А матка что?
-Она рассказывает сватье, как шила платья, и та уже – видишь – срисовывает фасоны. Их так Маша рассадила и темы дала для беседы, чтобы никому не было скучно. Тут Маша взяла себе слово и сказала:
-Что-то никто не напомнил мне слова Домостроя: жена да убоится мужа своего. И я не возражаю. Боюсь. Но надеюсь на милость. А больше всего боюсь этой паутины… как ее…

Тут Митя вступил в роль, он произнес громко и твердо:
-Интернет.
-Да-да…От этого слова у меня во рту становится горько…
Братья поняли команду и, сидя по обе стороны стола, закричали:
-Горько!

Маша и Митя встали и прижались плотно сомкнутыми губами, и так стояли, пока братья считали до десяти. А все гости потом радостно пили. Все, но не молодые. Им официант наливал только воду и соки. Да! Официант был молодой мужчина прекрасной внешности и был он в белых перчатках. Так было по замыслу Маши. И все это снималось, фотографировалось!

В разгар веселья Ваня увлек меня, и мы вышли из зала на длинный балкон. Перед нами была Красная площадь и Кремль. Мы долго смотрели молча. Потом Ваня спросил:
-Нашу свадьбу помнишь?
Что я могла сказать…
А он и не ждал ответа. Сам знал. Сказал задумчиво:
-Откуда вы все около меня оказались? Красавица жена, сейчас или утечет, или улетит, красавица дочка, рядом уже мерещится красавица внучка, и сыновья, как у Тараса Бульбы, выше батьки на голову. В деда, видно, пошли. А мне, значит, все же война витамины эти недодала, что я ростом не вышел. Просто рой потрясающих людей.
Подумал и сказал:
- Маша говорит, что у Мити на голове вместо шапки компьютер, а у меня? Авиамотор?
И опять стояли, молчали. Потом он сказал, не глядя на меня:
- Я говорил, что я тебя люблю?
-Нет.
-Никогда?
-Никогда.
-Надо же. А так люблю.
-Теперь сказал.
-Что сказал?
-Что любишь.
-Очень.
И опять долго молчали. Потом Ваня сказал:
-Я как сейчас помню: ты входишь в этот темный зал вся в белом. Не входишь, а вплываешь. У меня сердце сжалось и ухнуло. Я даже не понял: это что со мной? Жуть, - он даже тряхнул головой. - А ведь я мог тогда с Мишкой не пойти, не спуститься на танцы, чтобы его там дождаться с его делами, и тебя не встретить. Вот ужас. И ничего этого не было бы. Кошмар.

Я только хотела сказать, что я была всего-то в белом свитере, но тут увидела, что дед встает. Это было не по сценарию. Я потянула Ваню в зал. Свекор встал и произнес тост. Он сказал:
-Чтобы не было войны.
Как все подхватили! Тут все так искренне объединились! Все стали действительно родными, даже те, что были только друзьями. Маша встала и пошла к деду. Она его обняла и поцеловала. И все же что она сказала:
-Ты мой лучший соавтор!
Вот какая заноза! Эти слова я сказала вслух, хотя и тихо, потому что для деда в этих словах была боль всей его жизни, а Маше – только реплика в сценарии. Ваня услышал и шепнул:
- А как хорошо, что она не ходила с тобой по людям с саночками и может иронизировать.
И я не сказала мужу, что в моей жизни тоже были саночки. Я не хотела помнить их. Я вспомнила о них еще на нашей с ним свадьбе на Урале, когда рыбинская родня пела бурлацкие песни, и я чуть не заплакала - так резко встала передо мной картина: я тяну пальцами изо всех сил холодную, грубую, тяжелую веревку и чувствую, что мои усилия напрасны, что я не могу помочь маме…Мама тянет грудью саночки, а на них бидон с водой. Тогда я быстро отогнала это видения блокадного Ленинграда. А сейчас, в Москве, среди такого праздника, видимо, Ваня вспомнил себя около матери, а я – себя, когда мама упала, упала прямо на эту петлю, которую тянула своей грудью. Упала на другой день после похоронки на отца. Зачем их присылали во время войны? Прислали бы позже, когда всё кончилось. Надеждой все же лучше жить.

Я тогда наклонилась и пыталась маму перевернуть, чтобы она лежала на боку. Но не могла. Я долго стояла. Я знала, что нельзя садиться на морозе. Но все же я села на санки. Кто-то шел мимо и подошел ко мне. Я не видела лица. Меня взяли за руку и повели. Я сказала: «Мама». Мне ответили: «За ней придут». Меня отвезли на грузовике, с него сняли и несли на руках. Я не могла стоять. Но вот меня выходили. Я выжила, чтобы на свет явились эти три человека. И вот счастье в том, что они – умные, образованные, ироничные, потому что сытые и здоровые, защищенные любовью родителей и памятью предков – они продолжают наш род, общий русский род, неделимый на род отца и матери, потому что все роды слились в каждом из них.
Память о маме и тех саночках, кажется, всегда глубоко жила во мне крохотной льдинкой. На свадьбе Маши эта льдинка выплыла и растаяла. Она вылилась слезами. Ваня спросил:
-Ты плачешь?
Я сказала:
- Нет. Это от счастья.
-А я думал, ты блокаду вспомнила. Для моего отца это было самое страшное – он жуть как боялся, что ты не сможешь родить. Потому так и трясся над тобой.
А я не знала, что он знал. Я ведь просила Ваню не говорить…а он сказал, чтобы меня жалели.
Я считаю, что этой свадьбой закончились мои мытарства. Вся остальная жизнь и эта новая свадьба – это уже сверхприбыль. И как самую сверхприбыль везу с собой фильм о Машиной свадьбе – ее наказ брату.

- Вас слушать – как сказку. Это вам Бог дал за ваше сиротство, - сказала Тоня, новая родственница. - Да, – и трагическая сказка, и добрая.
-Да я и в детдоме была хорошем. У нас была очень хорошая директор. Никто не обижал, как я потом разное читала о детдомах. Нас не обижали. Слава Богу. Всё хорошо. А вот и наш рейс объявили. Надо же – на свадьбу старшего сына летим в Японию! Кто бы сказал или подумал! Действительно – как в сказке. Жаль только, что жизнь короткая такая.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 22
© 09.05.2019 эмма веденяпина
Свидетельство о публикации: izba-2019-2554804

Метки: Свадьба, деревня, Москва, завод, война, семья, род,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1