виноватые


                                                                                                Виноватые

    Поселковый Совет находился метрах в пятистах от железнодорожной станции. Это была выкрашенная зеленой краской бревенчатая изба под серой черепичной крышей. Вход в избу – с торца, через невысокое, в две ступеньки, крылечко. Внутри большой, в половину избы, коридор. По левую сторону коридора - четыре широких зарешётчатых окна с двойными рамами; по правую –оббитые коричневым дерматином двери кабинетов. Их пять. На каждой прямоугольная табличка с фамилией (или фамилиями) обитателя кабинета, его должность и время работы.
    В этот ранний час никого из посетителей ещё нет. Только у кабинета № 3 стоит высокий, широкоплечий мужчина в сером, чуть ниже колен плаще. Он смотрит на прикрепленную к дверям табличку и недовольно произносит понятные, вероятно, только ему одному слова:
    - Ну, вот, после ужина – горчица…
    На вид мужчине лет пятьдесят. У него медного цвета волосы и почти всё лицо в таких же медных, крупных веснушках. Впрочем, черты лица его правильные и не лишены приятности.
    Из дверей крайнего кабинета с табличкой «Архив» вышла пожилая, кряжистая женщина в голубой мохеровой шапочке и цигейковой безрукавке. Когда она поравнялась с меднолицым мужчиной, тот спросил её:
    - Как бы мне справочку получить?
    - В третьем кабинете, - не останавливаясь и не глядя на спрашивающего ответила женщина.
    - Но там никого нет…
    - Приходите в приёмные часы – будут.
    - А сейчас нельзя? Я издалека приехал… - в голосе Меднолицего послышались просительные нотки.
    - Нельзя, -с некоторым раздражением ответила женщина в цигейковой безрукавке и скрылась за дверями кабинета № 1.
    Меднолицый тяжело вздохнул, нахмурил брови.
    - Да, после ужина – горчица, - непонятно, к чему опять произнес он.
    Подойдя к зарешётчатому окну, он остановился, задумался. За окном набирал силы золотисто-голубой октябрьский день.         Неподалёку с тяжелым грохотом проследовал бесконечный товарный поезд; оконные стекла в избе крупно задрожали.
Женщина в цигейковой безрукавке вышла из кабинета и торопливо направилась в «Архив». Меднолицый наблюдал за ней краем глаза. И едва за ней закрылась дверь, как он тоже пошёл в первый кабинет, к секретарю Председателя Совета т. Воскобойниковой И.П., как значилось на табличке. Но и там ему ничем не помогли, направили всё в тот жекабинет № 3...
    Когда он опять вышел в коридор, там уже появился новый посетитель. Это был старичок в матерчатой кепке, в короткой, точно подростковой куртке, под курткой – теплая бумазейная рубашка, застёгнутая под дряблое горло на большую чёрную пуговицу. Он стоял у кабинета № 3, и, щурясь, пытался разглядеть, что было написано на табличке.
    На легкий скрип открываемой двери он повернул голову и, увидев Меднолицего, обратился к нему:
    - Очки забыл… не вижу, с каких они?
    - С четырех, бать, - вздохнул Меднолицый.
    - Ах, ты, Господи, ах, ты! – запричитал старичок, заметно опечалившись. – Вот незадача-то!
    Старик был небольшого росточка, худенький, лицом смахивал на бабу Ягу. Крючковатый нос, глубоко посаженые светлые глаза под нависшими густыми бровями, оттопыренные уши. Щёки его были выбриты плохо, клочки седой щетины торчали кое-где на скулах, на подбородке.
    - Издалека приехал? – полюбопытствовал Меднолицый.
    - Да не то чтобы очень…
    - А я из Москвы, почти три часа на электричке. И – на тебе!
    Потолковав ещё немного о том, о сём, они вместе вышли из избы.
    - А не пойти ли нам, батя, пивка треснуть, а? – предложил Меднолицый. – И время быстрее пойдёт. Или ты домой собрался?
    - Можно и подождать. Торопиться мне некуда, - согласился старик.
    Весь недолгий путь Меднолицый говорил, не умолкая. Рассказал старику, зачем приехал: продает дачу, доставшуюся по наследству, нужна справка, что там никто не прописан. Рассказал, как удачно и быстро нашёл покупателя, точнее – покупательницу, старушку, которой и место приглянулось, и цена не испугала.
    - А ты, бать, смотрю, по югам ещё разъезжаешь, загар-то у тебя какой! Угадал?
    - Да я, почитай, шестьдесят лет на югах прожил, сынок.
    - Ну! Так ты что, бать, беженец что ли?
    - Вроде того, - немного помолчав, сказал старик.
    - И откуда бежишь?
    - Из Ташкента.
    - Узбеки, стало быть, тебя погнали?
    - Если б они – полбеды ещё. Дочь… - вздохнул старик.
    - Родная дочь? - удивился, было, Меднолицый, но тотчас же подумал, что теперь и такое не в диковинку.
    - Роднее не бывает.
    - Чем же ты ей не угадил-то?
    - Ну, в двух словах это не расскажешь…
    - Так у нас с тобой времени – вагон и маленькая тележка!
    Мужчины подошли к павильону, на синем лбу которого красовались большие белые буквы: ПИВО. Взяли четыре бутылки (старичок ограничился одной: Эту-то не осилю, виновато улыбнувшись, сказал он)
    Расположились за круглым столиком из пластика «под мрамор» на толстой железной ноге, врытой в землю. Над столиком, загораживая от нежаркого уже октябрьского солнца, был распахнут большой тёмно-синий зонт.
    Пока старик трясущейся рукой подносил горлышко бутылки к своим тонким, с синевой, губам, Меднолицый не отрываясь, осушил до дна одну из бутылок и, поставив её под столик, потянулся за следующей, которую стал пить уже не торопясь.
    - А чего тебя к узбекам-то занесло? – спросил он, глотнув из бутылки. – Ты ж не их кровей-то, вроде…
    - Я - из-под Смоленска. Это я после войны в Ташкент подался, фронтовой дружок сманил. А мне что? Нищему собраться – только подпоясаться. Остался я один на белом свете, родителей моих да сестёр младших немец в избе заживо пожог…К кому возвращаться-то? Ни могилок родных, ничего… Ну, и поехал. Думал, поначалу, на годик-другой, пока раны не заживут, а получилось – на всю жизнь. По пути, - не вспомню теперь, на какой станции? -встретил я свою Варю… Оказалось, что и она – одна, тоже никого у неё не было… Ну и вспыхнула промеж нас любовь, в Ташкент этот вместе и отправились…
    Старик задумался на минуту, поглаживая бочок бутылки сухой тонкой рукой, а потом продолжил свой рассказ.
    - Устроились на работу, Варя – в больницу, я – на завод. Вскоре комнатенку получили и зажили мы с ней душа в душу. Одно только нас печалило, ребёночка нам Бог не давал. Пятнадцать лет прожили, а детей всё не было. Хотя чему удивляться-то было? На фронте, помню, был случай часов пять по пояс в болоте просидели, а уж осень была поздняя, подмораживало… Да и Варя моя здоровьем слаба была, тяжёлое ранение перенесла… Думали даже, из детдома малыша взять. И вдруг забеременела моя Варя-то!
Доктора, конечно, отговаривали. При её здоровье да возрасте, - нам уж с ней тогда за сорок было, - рожать опасно. Но Варя твердо решила рожать. И – родила нашу Оленьку! Врачи и сами потом удивлялись, как это так всё у неё так благополучно прошло?
    Старик зашмыгал крючковатым носом своим, полез за платком, долго сморкался, потом глубоко вздохнул и отхлебнул из бутылки глоточек.
    - Да, вот тебе и после ужина – горчица, - сказал Меднолицый.
    - Что? – старик в некотором удивлении поднял на него свои светлые глаза.
    - А? Да это я так, - улыбнулся Меднолицый, - присказка у меня такая. Приклеилась – никак с языка не сплюну. Ты, бать, не обращай внимание. Ну, что дальше-то было?
    - К тому времени, когда Оленька родилась, мы жили уже в двухкомнатной квартире, - мне от завода дали, как фронтовику, - стал рассказывать старик дальше. - В нашей Оленьке мы души не чаяли. Она смеётся – нам счастье, опечалиться, заплачет -у нас горе. Свет в окошке была для нас наша дочурка. Баловали мы её, конечно, ну а как своего ребенка единственного, такого долгожданного, да и не побаловать?
    Во втором классе выяснилось, что у Оленьки способности к музыке. Отдали мы её в музыкальную школу. Всё хорошо было, но вот однажды приходит она домой вся в слезах. Мы с матерью переполошились, в чём дело? кто обидел? Ну, успокоили её кое-как, и она спрашивает: а почему все говорят, что Надя Кузакова красивая, а я – нет?
    Вот с этого-то её вопроса всё и пошло у нас кувырком. Стала наша Оленька молчаливой, задумчивой, смеяться реже стала… Бывало, по долгу в зеркало смотрит и – в слёзы… Мы с матерью говорили ей, что, мол, с лица воду не пить, не родись красивой, а родись счастливой. Да только всё это мало её утешало. А однажды, это уж она классе в восьмом была, она и говорит нам:
    - А как быть, если ни красивой не родилась, ни счастливой?
    Старик опять замолчал.Потянулся своими тонкими, с синевой губами к горлышку бутылки. Выпуклый кадык его под дряблой красной шеей дважды стронулся с места и остановился.
    Меднолицый с сочувствием посмотрел на своего собеседника. Конечно, если дочь в него получилась – беда девке…
    - Каких мы только нарядов ей не покупали! Помню, в Москву летал специально, чтобы модные туфли ей достать к выпускному балу. Оленька благодарила, конечно, но прежней радости в её глазах не было… Да и с выпускного бала вернулась рано, едва за полночь перевалило, мы и не ждали её… И опять – вся в слезах… Принялись мы её успокаивать, вот тут-то она нам и сказала… Вы, говорит, не имели право детей заводить, уродам нельзя иметь детей! Эгоисты, только о себе думали, а обо мне вы подумали? Как мне жить-то? Не зря же, говорит,пятнадцать лет детей у вас не было, это ведь предупреждали вас! Не послушали!Словом,во всех грехах смертных нас с матерью обвинила…
    Старик замолчал, стал оглядываться вокруг, точно искал что-то. Столики в пивной по большей части стояли пустые, за одним только пристроилась компания молодых парней, на удивление тихая.
    - Я говорил, что Оленька наша в музыкальной школе училась? А, ну вот. Закончила она её и в консерваторию поступила, легко с первого раза. В школе-то её дразнили по всякому, а в консерватории публика солиднее подобралась, взрослее. У Оленьки подруги появились, в компаниях стала бывать. Вот только нам с матерью прежней любви не выказывала, а всё больше ругала, да дерзила. А потом подруги Олины замуж повыходили, и вскоре она опять одна осталась. Компания их распалась, вечера она теперь вынуждена была дома коротать. У нас с матерью душа болела за неё, родное дитя всё-таки, кровиночка. А как поможешь? И вот однажды говорит мне Варя, давай, говорит, приведи к нам с завода какого-нибудь молодого человека. Вроде как по делу – предлог-то всегда найти можно. Оставим его чай пить, Оленька ему на пианино сыграет. Мало ли, может, что и получится…
    Мне идея понравилась. Стал я приглядываться к молодым парням – у нас на заводе их много было. Вроде выбрал одного, причину придумал, чтоб к нам его заманить. Ну, пришёл он, усадили мы его чай пить, Олю позвали. Сидим. Оля на него осторожно поглядывает. Парень попался тихий, молчаливый; Оля тоже молчала. Ну,выпил он чашку и домой засобирался. Я остановить его пытаюсь,рано ещё, мол, а он – пора, говорит, в восемь обещал жене дома быть! Вот какую я промашку-то дал, семейным положением его не поинтересовался! Да и подумать-то не мог, что женат он, такой с виду молоденький…
    - Другой раз парня привёл холостого. Но тоже ничего не вышло… Да ещё, видно, сболтнул он на заводе, что Кочарыгины, мол, дочку пытаются пристроить замуж. Вскоре и во дворе у нас все судачить об этом стали, дома-то заводские кругом. Дошли эти разговоры и до Оленьки, конечно…И – опять мы с матерью виноватые оказались…
    Вскоре она консерваторию окончила и, верно, с обиды распределилась в Наманган, в тамошнюю музыкальную школу, чтоб, значит, от нас с матерью быть подальше…
    Старик замолчал, опять глазами поискал что-то вокруг.
    - Ты, что, бать? – спросил Меднолицый, оглядываясь вслед за стариком.
    - Присесть бы…
    - Так тут негде… Знаешь, здесь неподалеку озерцо, там возле самой воды скамейки имеются. Пойдём?
    - Пошли, - охотно согласился старик.
    Озерцо было круглое, аккуратное, точно игрушечное. Прибрежные воды его были устланы багряно-красными и желтыми листьями, облетевшие со стоявших по берегам берез, клёнов, осин. Мужчины удобно устроились на невысокой скамейке; Меднолицый открыл с помощью ключа очередную бутылку пива. Старик продолжил свой рассказ.
    - За три года Оленька прислала нам всего-то пять-шесть писем да сама пару раз приехала ненадолго. О жизни своей, о работе почти ничего не рассказывала. О чем не спроси её – всё нормально, отвечает. Станешь допытываться, а что нормально-то? – рявкнет: не ваше дело! Вообще характерец у нее крутой сделался чуть, что не по её – спуску не давала. Потому, верно, и не прижилась в школьном коллективе. Потом узнали мы с матерью, что условие ей такое поставили: либо по собственному уходит, либо по статье, не посмотрят, мол, что – молодой специалист. И характеристику грозились дать соответствующую.
    - Ну, вернулась она к нам, злее прежнего. Устроилась в Дом ученых, преподавать музыку для детей академиков, профессоров, докторов наук. Место хорошее было, по тем временам зубами за такое держаться нужно было. А она и тут со всеми умудрилась переругаться. Ну и уволили её, церемониться не стали. Она – ко мне. Иди, говорит, в горком и скажи, что меня неправильно уволили, пусть меры примут. Объясняю ей, что горком тут ни при чём, тут, раз такое дело, в суд надо подавать, а лучше, говорю, пойти извиниться и попроситься обратно. Может, простят да возьмут. Ну, тут она на меня понесла… Делать нечего, пошёл в горком. Там у меня знакомый хороший работал, наш, заводской, недавно в отдел промышленности перешедший. Выслушал он меня и дал записку к одному тамошнему инструктору, - тот как раз и занимался вопросами культуры. Эх, знать бы тогда, чем это для нас всех обернётся, изорвал бы в куски ту проклятую записку, истоптал бы её!
    Пошла Оленька к тому инструктору на приём. Был он из местных, звали его Мирджалол. Обаятельный такой, воспитанный, язык хорошо подвешен. Он несколько раз беседовал с Олей и пообещал ей, что восстановит её на работе. Слово своё он, надо отдать ему должное, сдержал, только плата за эту услугу оказалась непомерной…
    Месяца через три Оля объявила нам с матерью, что… беременна! Оказалось, от того самого инструктора, не даром он её к себе в кабинет вызывал так часто. Там, на широком кожаном диване и стала Оля его любовницей… Когда он узнал о её беременности, сказал, чтоб Оля аборт делала, что ему ребёнок не нужен у него их и так двое (он был женат). Но мы с матерью категорически возражали. Варя сказала, что после аборта у неё вообще может не быть детей, рожай, без помощи не оставим.
    Мальчик родился в августе, и потому и дали ему имя – Августин. Инструктор этот, видя, что Оля не собирается шантажировать его этим ребенком, стал наведываться к нам. Сначала редко, потом – чаще. К его приходу Оля готовила вкусную еду, покупала вино, а нас с матерью заставляла уходить на улицу. Иной раз мы по полночи просиживали на лавочке. А когда и ночь напролёт… Бывало, он вообще ночью заявлялся, да навеселе к тому же. Оля поднимала нас с матерью с постели и выпихивала из дому в угоду своему инструктору. А он, видя это всё, только ухмылялся. Он для неё стал и Аллах, и царь. Оля не только слова его слушалась – взгляда! Вот какую власть он над ней забрал!
    Однажды ночью позвонил он, а Оля намаялась за день, спала, как убитая, и звонка не услышала. Подхожу я к двери, знаю уж, кто там, а всё одно спрашиваю. Открывай, кричит! А сам - пьяный, еле языком ворочает. Уходи, говорю, не открою, а он давай материться и стучать в дверь, что есть сил. Оля проснулась, подлетела, оттолкнула меня,его впустила да на кровать поволокла. Ну, а нас известно, за порог выставила, одеться толком не дала… Было это зимой, Варя заболела, слегла. А Оле хоть бы что, ни жалости к матери, ни сочувствия…
    Меднолицый с удивлением поглядывал на старика.В его рыжую голову не вмещалось всё услышанное. Вот тебе и после ужина – горчица!
    - Стали мы с Варей первыми врагами для собственной дочери. Она нас откровенно ненавидела, обвиняла в том, что по нашей милости, не может жить так, как хочет. Наконец-то появился у неё мужчина, а мы, мол, всё делаем, для того, чтобы он бросил её. Говорим ей, да ведь ты у него как наложница,он тебя и за человека-то не считает, неужто нравится такая жизнь? Лучше, кричит, такая, чем никакой!
    Вскоре выяснилось, что у инструктора этого, кроме жены и нашей Оли ещё две любовницы имеются, и от обеих по ребёнку. Конечно, мусульманам можно и четыре жены иметь, если их содержать можешь. Не знаю, как другим своим любовницам, а только нашей Оле он ни копейки не давал, она всё на него тратилась,подарки покупала, галстуки разные, рубашки. Он же ей ни разу даже букет цветов не подарил…
    Потом перестройка началась, горкомы ликвидировали, где работал теперь этот бывший инструктор не только мы с Варей, но и Оля не знала. Только приходить он стал чаще, иногда по нескольку дней жил у нас на всём готовом и нам с Варей в глаза не стеснялся смотреть. А ведь знал, что на одну Олину зарплату таких разносолов, какие ему подавали, не купить, тут и наша с матерью пенсия. Да что ему! Плюнь в глаза – Божья роса!
    Вот в таком, с позволения сказать, «супружестве» и прожила наша Оля с этим инструктором десять лет… Что и говорить, шансов выйти нормально замуж у неё, возможно, и не было. Только нам-то с матерью всё равно обидно было, что вот так у дочери не по-людски получается… Но человек ко всему привыкает, привыкли и мы с Варей. Что ж теперь делать, значит, судьба такая. Отношения с Олей за эти десять лет у нас не улучшились, по-прежнему мы для неё были первые враги и во всех её бедах виновные.
Она преподавала в музыкальной школе, не помню уж, которой по счёту. Нигде подолгу не задерживалась из-за своего характера. Денег платили ей мало, да не только ей, конечно, всем учителям тяжело приходилось. Выручали наши с матерью пенсии. Не Бог весть, какие, но кое-как концы с концами сводили. Этот инструктор её уже женил своего старшего сына и купил ему квартиру. Для этого взял в банке ссуду, и каждый месяц должен был теперь её погашать. А Оле все плакался, что у него денег нет. Оля ему сочувствовала, говорила нам, какой он благородный, как любит детей. А когда мы ей возражали, что, мол, и Августин его сын, а он что-то не шибко-то на него тратиться, она опять кричала: не ваше дело! Дошло до того, что Оля из своей скудной зарплаты стала отдавать ему едва ли не половину. И этот «благородный» брал, не стеснялся!
    И вот однажды Оля заявила нам, что хочет, чтоб Мирджалол жил у нас, ребенку отец нужен, а мне – муж! Но тут уж мы с матерью ни в какую не согласились. Не хватало нам ещё и его на свою шею посадить. Оля так озлобилась, такие страшные проклятия наслала на наши с матерью головы!Так, мало того, ещё и с кулаками на нас стала набрасываться, почувствовала, что со стариками легко может справиться! И даже внука на нас науськивать стала, вот, говорит, это твои дед с бабкой не хотят, чтобы папа с нами жил! Августин тоже стал нам грубить, не слушаться. А однажды и вовсе заявил: чтоб вы сдохли скорее, без вас у нас жизнь лучше будет… Ясно, что сам бы он до таких слов не додумался…
    Ну, раз такое дело, решили мы с Варей разменять квартиру. Хоть и надеялись век свой дожить в своей квартире, но теперь согласны были и на комнату в коммуналке. И даже вариант подыскали подходящий. Оля поначалу вроде не возражала, но потом наотрез отказалась. Видимо, инструктор ей так посоветовал. Ну и мы, ясное дело, опять виноватые во всем оказались. Хотим, мол, её с сыном квартиры лишить…
    - Ну и дочка у тебя, бать, - покачал головой Меднолицый. – Ты не обижайся, но… вообще-то, нормальная она у тебя, а?
- Мы с матерью тоже об этом задумались, и даже к психиатру ходили на приём. Он нас выслушал и предположил, что Олина агрессивность и злоба возможно идёт от её сексуальной неудовлетворенности, а мы с матерью в её сознании являемся как бы виновниками этих её несчастий… Получилось, и тут мы виноватыми оказались! – горько усмехнулся старик.
    - Ну, вот, - продолжил он чуть погодя. – Врач сказал, что готов попробовать полечить нашу дочь. Только при условии, что она сама захочет… Но разве мы могли ей это предложить? Соседи, видя как она ведёт себя с нами, советовали обратиться в милицию. Ну, я и пошёл как-то, не было сил уже больше терпеть все её издевательства, рассказал всё, попросил помощи. А мне и говорят, можем забрать твою дочь к себе, но только не выпустим до тех пор, пока ты нам выкуп не заплатишь… В милиции сплошь местные товарищи работают, у них бизнес такой… Вообще, нажиться на чужой беде там не зазорным делом считается.
    - Менты они везде одинаковые, - вздохнул Меднолицый. – А почему ж всё-таки разменять квартиру твоя дочь не хотела. Ей же прямая выгода!
    - Не скажи. Тут-то она на всем готовом живёт, не платит ни за квартиру, ни за свет, ни за газ, ни за воду, - ни за что не платит! И не смогла бы с её-то зарплатой! Понимает, что без нашей пенсии ей не прожить. Да и цены растут как на дрожжах. Наши-то умные власти раздули свои министерства и ведомства донельзя, всем им зарплату давай, да побольше! Вот они и поднимают на всё тарифы примерно раз в два месяца.
    - Нам это тоже знакомо, - сказал Меднолицый, - и тарифы повышают, и чиновники плодятся, как крысы. Сколько ж этих захребетников развелось: и министры, и депутаты, и политтехнологи какие-то, и советники, и референты, и чёрте кого только нет! И тоже всём зарплату подавай, квартиры, машины, путёвки бесплатные! А деньги с народа тянут, паскуды!
    Помолчали. Разволновавшийся Меднолицый хмурым взглядом осмотрел пустые бутылки, - ни в одной из них пива и на донышке не осталось. Вздохнул, и матернулся негромко.
    Старик задумчиво смотрел вдаль. Там, за озером начинался лесок, на опушке которого красовались разноцветные осины. За ними виднелись изумрудно-зелёные ёлочки, а чуть дальше высились золотисто-жёлтые берёзы.
    - Значит, они теперь в твоей квартире живут, а ты путешествуешь? – спросил Меднолицый минуту спустя.
    - Выходит, так, - вздохнул старик. –Оля нам заявила, уходите, мол, куда хотите, только не мешайте мне личную жизнь налаживать…Только мне кажется, что Мирджалол этот не собирается с ней жить, у него цель – наша квартира. Нам-то с матерью уже не долго осталось, девятый десяток как-никак. Вот он после нашей смерти и приберёт её к рукам, пропишет в ней своего «законного» сына. Тому уже 18 лет, скоро он его женить будет. А у мусульман так повелось, что невеста обязательно уходит в дом к жениху. И что тогда Олю с Августином ждёт, я и думать боюсь…
    - Да, дела… - покачал рыжей головой Меднолицый. – А что ж она-то не понимает этого?
    Старик в ответ только рукой махнул.
    - В России-то обосноваться хочешь?
    - Вот подумываем с Варей. Что ж ещё-то остаётся? Друг у меня здесь фронтовой живёт. У него недавно жена умерла, один остался. С детьми тоже не ладит…Списались мы с ним, он и позвал: приезжай, говорит, вместе оборону держать будем как под Москвой в сорок первом… Вот такая старость нам с женой выпала, мил человек. И как всё дальше будет – одному Богу ведомо…
    Мужчины ещё какое-то время посидели на берегу озера, а затем пошли в Поссовет: приближался час приёма.














Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 08.05.2019 юрий ерошкин
Свидетельство о публикации: izba-2019-2553985

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1