Ремесло Апаты


Ремесло Апаты
Каждый день, когда старый судья появлялся на пороге своего рабочего кабинета, его с покорной улыбкой встречал Анатолий. Анатолий был его верным помощником на протяжении последних трех лет и являлся молодым, ловким и довольно амбициозным специалистом, чей рабочий стол, заваленный многочисленными жалобами, заявлениями, просьбами, апелляциями и прочими документами, располагался у самого окна их просторного общего помещения. По правую руку Анатолия, на его рабочем столе, неизменно покоилась темнеющая от кофейных пятен фарфоровая чашка с, как всегда, недопитым живительным эликсиром офисного, номенклатурного сотрудника, а перед ним на широкой пластмассовой ножке стоял огромный, ярко горящий монитор, в котором один за другим то и дело мерцали документы, документы, документы...
Когда мысли Анатолия посещали идеи, вопросы рабочего характера, было совсем уж привычной картиной видеть этого дышащего здоровьем, молодого человека, выглядывавшим из окна на улицы города, расположившегося у подножия величественного здания суда, – самого гуманного суда в мире, кстати! – в котором они работали вместе со старым судьёй, упомянутым выше.

Будучи еще студентом юридического факультета, некто сказал Анатолию, что главной проблемой государства, в котором он живёт, являются дела, так сказать, бумажные, бюрократические. Но сам Анатолий так не считал, и верить в это напрочь отказывался. Ведь ещё тогда, в своей студенческой юности, Анатолий уже отчётливо представлял себя властным, серьезным, пузатым судьей, который, так сказать, думает, думает, думает... – постоянно думает; размышляет над судьбами простых смертных, бегавших вдоль и поперек столь знакомых ему самому улиц этого города. Он представлял себя демиургом! Вершителем судеб. Создателем и созидателем. Непоколебимым и непредвзятым. И знал Анатолий, уже тогда, что, окажись он у порога какой-либо трудно разрешимой юридической дилеммы, он всегда будет иметь возможность обратится за помощью к своим богам, которые, в свою очередь, укажут ему путь истины – выход из любой ситуации.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от всех предыдущих (да и предстоящих тоже), поэтому, как это было принято, уважительно поприветствовав свое начальство, Анатолий по привычке передал в руки старого судьи кипу бумаг для ознакомления – то есть, всё то, что было на повестке сегодняшнего дня. Судья недовольно взял бумаги в руки, закатив при этом серого оттенка глаза, и со все тем же недовольным лицом отправился за собственный рабочий стол, где тут же принялся за чтение первого из документов этой бумажной стопы людских проблем. И жалко вдруг стало судье своего молодого помощника. Ибо знал бывалый, умудренный опытом судья – истинно знал! – кто – а самое главное как! – вершит судьбами всех этих простолюдинов.

Первым из вышеупомянутых документов оказалось некое письмо:

Я, Иванов Иван Иванович, такого-то года рождения (паспорт такой-то выдан тем-то тогда-то там-то…), с большой надеждой обращаюсь к Вам, уважаемый Суд, не как рядовой гражданин нашей необъятной страны, но как гражданин и, в первую очередь, как человек, утрачивающий, как мне представляется, всякие шансы на логическое, спокойное разрешение сложившейся вокруг меня ситуации. Строки, составляемые мною в данное мгновение, являются не просто криком истерзанной души, но практически мольбой о спасении – спасении, которое, как мне думается, на сегодняшний день находится в Ваших – и только! – руках.
До 2009 года я являлся индивидуальным предпринимателем. Мое предпринимательство носило статус «малого бизнеса» и было, конечно, маломасштабным, но все-таки приносило некое удовольствие и позволяло держать мою семью на плаву. В свете тяжелой экономической ситуации, выпавшей на долю нашего государства в 2008-2009 годах (т. е. "Финансовый Кризис") в течение последующих нескольких лет мне стремительно становилось тяжелее заниматься коммерческой деятельностью: выполнять обязанности перед партнерами и заказчиками.
С того же далекого 2009 года в отношении меня рассматривается вопрос о признании меня финансово несостоятельным (т. е. "банкротом"). С того же самого года – вот уже без малого 9 лет – моя жизнь постоянно находится, так сказать, в «зоне турбулентности».
Несмотря на то, что такого рода процедуры, как правило, задевают человеческое, профессиональное – а порой и супружеское – достоинства, я все же с этим согласен, ибо уже давно вижу – собственными глазами, а также глазами своих кредиторов – безнадежность своего финансового состояния.
Несмотря на то, что я множество раз слышал о завершении финансового кризиса, мои дела отнюдь не становились лучше. Наоборот, чтобы хотя бы как-то продержаться и выполнить взятые на себя обязательства перед кредиторами мне пришлось влезть в многочисленные долги, которые не просто копились, словно снежный ком, но имели проценты, штрафы, пени. В частности, мне неоднократно приходилось занимать крупные суммы денег у Петрова Петра Петровича.
Как вы себе наверняка можете представить, долговая трясина, в которой я к тому времени оказался, становилась все более безвылазной и непреодолимой. Малейшие движения и маневры лишь усугубляли ситуацию.
Помимо тяжелой финансовой ситуации некоторое время назад сильно заболела моя мама. Будучи к тому времени практически без какой-либо деятельности, мне к тому же пришлось ухаживать за ней, существуя при этом – буквально! – лишь на ее пенсию. В те редкие моменты, когда моей матери становилось легче, а кредиторы радовались тем "крошкам", которыми я изо всех сил старался честно и добросовестно с ними рассчитываться, я постоянно искал для себя работу по найму. У меня образование электрика, и так как лениться мне претит, я всей душой старался найти хотя бы какую-то работу. Но ВСЕ потенциальные работодатели – даже откровенно сочувствовавшие мне – намекали на мой возраст, а также объективную невозможность найма в свете многотысячных сокращений на их собственных предприятиях.
Вышеописанная ужасающая материальная ситуация со временем усугубилась личной драмой: моя собственная семья – не до конца понимая или же не желая понимать мои трудности – начала терять веру в меня как кормильца. Этот сугубо личный и ранящий в самое сердце удар превратил мою и без того серую картину, коей являлась на тот момент моя жизнь, в жалкое, тусклое полотно.
Все вышеизложенные трудности и испытания длятся, как вы себе можете представить, уже много лет. На сегодняшний день сложившаяся ситуация оставляет меня – мужчину, главу семьи - не просто без работы, но практически без каких-либо средств на существование. Долговая яма, из которой я, очевидно, без Вашей помощи не выберусь в ближайшее время, представляется мне бездонной, а жизнь с утратившими в меня веру родными и близкими – бессмысленной. Из-за долго и безрезультатно рассматриваемой процедуры моего банкротства моя надежда на завершение всех вышеуказанных трудностей и испытаний угасает все больше с каждым днем...

- Анатолий Анатольевич! – вдруг выпалил судья.
- Да, Игорь Игоревич? – ответил ему его помощник.
- Ты сам читал это письмо? – спросил судья, приподняв письмо, которое только что читал, над своей лысеющей головой.
- Так точно, Игорь Игоревич. Читал. – Ответил помощник.
- И каковы твои мысли на сей счет? Брешет Иванов, или в действительности испытывает все эти трудности?
- Считаю, врет, Игорь Игоревич. Откровенная ложь, как мне кажется. Надеется, что просто-напросто прокатит. - С уверенностью ответил помощник и, выглянув из излюбленного окна, у которого сидел, тут же добавил, - ему бы писателем быть, а не коммерческой деятельностью заниматься... С таким-то лексиконом!
- Тут вы правы, Анатолий Анатольевич, - подтвердил старый судья, почти улыбаясь. – Не стоило такому парню уходить в этот, как он говорит, малый бизнес. Стоило идти на литературный факультет. Был бы сейчас писакой, которого бы цитировали направо да налево.
Произнеся эти слова, судья уперся ладонями в собственные колени, тем самым помогая себе встать из-за стола, и вытянулся во весь рост. Школа советского спорта сделала свое дело – судья хоть и был в возрасте, но стоял он ровно, не горбясь.
- Хорошо штанга меня воспитала, - с особой ноткой ностальгии произнес судья и поднял письмо Иванова со стола. Он потянулся из стороны в сторону, тем самым размяв мышцы, и уверенной поступью хозяина жизни пошагал в подсобное помещение, отведенное специально для него, Анатолия да дел, над которым они совместно трудились.
Распахнув дверь подсобного помещения, оказавшись внутри, Игорь Игоревич принялся шарить своей все еще мощной рукой справа от себя. Нащупав в темноте закрытого помещения, в котором полностью отсутствовали какие-либо форточки, окошки, что-то вроде шнурка, Игорь Игоревич за него потянул. В подсобном помещении зажегся тусклый свет.
В центре небольшой комнатенки, вдоль стен которой тянулись полки с архивами и перетянутыми бечёвками папками с документами, стоял стул. На стуле этом привычно восседала Апата – лжи и обмана богиня. Она была красива. Божественно красива! Обманчиво красива! Столь прекрасна, что ты сам мог смотреть на нее и глазам своим не верить вовсе.
Апата обладала красотой настоящего времени. Пышные формы, преданные ей скульпторами античности, отсутствовали. Вместо этого, она была худощава, имела пышную, длинную, темную гриву, длинные ресницы и округленные влажные губы – словом, была она воплощением всего того, что нравится мужчинам современности, и что, наверное, не пришлось бы по вкусу мужчинам все той же античности. И была она красива не потому, что хотела, а потому лишь, что любой идол выглядит так, каким желает видеть его поклоняющийся ему человек. Вот единственная и неопровержимая истина, коей следует наивный Человек Разумный. Истинный, фундаментальный самообман!
Апата смотрела, не отводя взгляд, прямо на судью. Они были знакомы издавна. И было в ее взгляде что-то прекрасное, соблазнительное. Но все же что-то было с ее лицом не так. Человек благородный и праведный сразу это приметит. Но, увы, судья был слеп. Как слепы мы все, кто думает не головой, а сердцем своим. Ибо лик божественного создания – хотя и был он относительно светлым и утонченным – портили многочисленные шрамы. Это были шрамы порока. Шрамы, оставленные неблагочестивыми поступками следовавшей ее заповедям паствы.
Судья подошел к ней поближе, и богиня приветливо улыбнулась ему. Вытянув руку, в которой держал письмо, судья показал его богине. Та, все еще улыбаясь, медленно его прочла. Это заняло немного времени, но судья верно и терпеливо стоял рядом в ожидании ее вердикта.
- Удовлетвори его просьбу, судья, - ответила богиня, закончив читать текст письма.
- Слушаюсь, - ответил судья, щурясь слегка.
Он боялся её. Он опасался богини и в глубине души никогда не доверял Апате. Он знал, на чем вскормлена она и как легко ей было обвести вокруг пальца любого из смертных. Людское лукавство и в сравнение не шло с тем, на что была способна богиня.
Человек и божественное существо смотрели друг на друга еще мгновение. Но вот вдруг судья благословил рукой воздух и резким движением руки изо всех сил ударил богиню по лицу. Небольшое, тесное помещение, в котором они находились, откликнулось эхом звонкой пощечины. Апата громко и восторженно вскрикнула! Ее лицо покосилось, а голову слегка отбросило в сторону. В свой удар судья вложил недюжую силу – силу руки, воспитанной тяжелым, металлическим, спортивным снарядом. Ее дыхание стало глубоким. Взгляд Апаты был обращен в другую сторону. Затем она медленно и покорно опустила голову вниз, но мгновение спустя уже снова смотрела на старого, смертного судью, опять-таки улыбаясь. В ее взгляде читались возбуждение и извращенное удовольствие, понять которое может лишь изощренный садист. И в то же время она любила судью. Она любила его любовью куртизанки, которой нравятся насилие и грубое обращение. В тот момент она любила его любовью совсем не богини; совсем не женщины; она любила его любовью слабохарактерной, покорной, сломленной самки, которую вдохновляет лишь грубая сила дурного самца. И таковыми – и лишь таковыми! – являются истинные отношения между человеком и его ложью. Это садистские отношения. Ибо без Апаты – олицетворения лжи и обмана – род человека был бы несамостоятельным, неприспособленным, а может быть и давным-давно мертвым. Есть что-то во лжи, что доставляет нам странное удовольствие, когда мы озвучиваем ее окружению. Даже когда говорим мы ложь эту нашим родным и близким!
- Вам приятно? – спросил судья. И в этот момент он испытывал то самое странное удовольствие, ибо он поистине боялся богини, но лгал себе и ей, что бить ее было для него в радость.
В который раз он, судья, бил ее в надежде, что она вот-вот пресытится этим, всяческий раз опасаясь переборщить с силой удара и обидеть Апату. Но сущность, коей та являлась, сотворенная самим же человеком, и не думала обижаться. Не обиделась она и в этот раз. Ибо она, лишь лукаво улыбаясь, продолжала смотреть судье в глаза.
- Да. Спасибо. - Произнесла она, с трудом пытаясь сдержать слезы, оросившие ее невероятно длинные ресницы. Это были слезы боли. Но и удовольствия также! Ибо грань между этими двумя вещами очень уж тонка.
- Я рад служить вам, госпожа, - промолвил слабый, уязвимый, старый человек.
Сказав это, следующим резким движением руки он сорвал верхнюю часть ее одеяния – простого, древнегреческого хитона. Ее груди предстали пред ним нагими. Судья возложил свою ладонь на ее левую часть. И тем самым он сделал свой выбор – в пользу лжи. Ибо по левую руку от Бога может находится лишь грех и порок. И человечество, чьим представителем являлся в этот день судья, конечно, сделал привычный для его неискушенной природы выбор. Апата продолжала непоколебимо смотреть ему в глаза. А мгновение спустя спокойно промолвила:
- Ты верный слуга мне, судья.
- Это честь для меня, госпожа.
Долго они еще стояли так. Молча. Озаряемые лишь тусклым желтым светом крупной, старой, раскаленной лампочки, неизменно висевшей над их главами – головами смертного и бессмертного начал. Своей порочной связью олицетворяя соитие природы человеческой и неоднозначной природы сил высших... духовных. Ибо среди духовных сил также нет абсолюта. Его просто-напросто нет. Нет совершенно черного, как нет совершенно белого. Есть лишь нечто серое, к чему мы все постоянно взываем. И это чертовски нечестно! Ибо человек по природе своей слаб и беззащитен. И если человек есть осколок некого божественного естества, то, получается, Франц Кафка был прав? Ведь, в действительности, "как собаку" они, боги, судят каждого из нас за грехи и проступки, которые мы совершали и совершаем ради них самих.
- Судья? - Проговорила вдруг Апата.
- Да, госпожа, - ответил послушно тот.
– Как там твой молодой помощник? Не нужна ли ему помощь в разрешении каких-либо жизненных дилемм?
- Нужна, нужна, госпожа, - ответил грустно судья, медленно опуская голову вниз.
- Не печалься, друг, мой, - продолжала богиня, - ты верно мне служил, поэтому в своем бренном мире ты будешь своевременно вознагражден. Ведь ты следовал инстинктам, ты следовал своему сердцу. Не станет тебя донимать твоя совесть за ложь, озвученную тобой в мою честь. Ты ни в чем не виноват. Ты всего лишь человек. Ты всего-то Человек Разумный...
И в тот день - как и в любой другой, впрочем, - судья знал, что была права богиня. И даже если б он считал иначе, стал бы он спорить с идолом своим? Конечно, нет.

Через некоторое время судья ушел со своего поста, а Анатолий – юный, дышащий здоровьем, новый любовник Апаты стал ставить свою кофейную чашку не справа, - как он это делал раньше - а слева от себя. Ибо был он отныне предвзят ко всему – несвободен и необъективен. Отныне он принялся исполнять исключительно её волю – волю своей новой любовницы, новой богини. Вскармливая тем самым ее мощь и силу; удерживая храм ее лжи и лукавства на своих собственных слабых, хрупких, человеческих плечах. Алтарем этого храма была сама Апата, и восседал отныне смертный Анатолий по левую руку своего непростого, бессмертного бога. А жизнь в это время продолжала быть сложной... сложной для всех. И так суд вершится над каждым из нас.

Осень 2018





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 31
© 03.05.2019 Вадим Милевский
Свидетельство о публикации: izba-2019-2550471

Метки: апата, боги, магический, реализм, человек, ложь, суд,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1