Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

​ДАВНО УБИТ И ЗАНОВО РОЖДЁН (Стихи Игоря Лазарева)


​ДАВНО УБИТ И ЗАНОВО РОЖДЁН (Стихи Игоря Лазарева)
Игорь ЛАЗАРЕВ


РАННИЙ РАССВЕТ ИГОРЯ ЛАЗАРЕВА

В 1979 году в издательстве «Молодая гвардия» вышел сборник произведений юных дарований «Ранний рассвет». Предисловие и комментарии к сборнику написал известный поэт Евгений Евтушенко. Тираж сборника и по тем временам был большим, а по нынешним меркам — фантастическим — 75 000 экземпляров! Юным дарованием из Ижевска стал семнадцатилетний поэт Игорь Лазарев, два стихотворения которого были опубликованы в «Раннем рассвете».

Первые стихи девятиклассника Игоря Лазарева были опубликованы в газете «Комсомолец Удмуртии»; содействовал публикации сотрудник редакции, выпускник Литературного института имени Горького, поэт Герасим Иванцов. Также несколько хороших слов о творчестве Игоря Лазарева сказал Олег Хлебников, живший в то время в Ижевске. Что касается первой книги Лазарева, то она вышла в самиздате. Сборник назывался «Дверь на улицу».

В восьмидесятые годы Игорь Лазарев периодически появлялся в Москве, сблизился там с поэтом и драматургом Евгением Харитоновым и жил у него; познакомился с Александром Пановым и Ниной Садур. В 90-х годах Лазарев писал и делал репортажи на криминальные темы, выезжал в Германию. Там, к сожалению, он вёл себя не совсем достойно, приблизительно вёл себя также, как один из героев культового фильма Алексея Балабанова «Брат» — русские не сдаются!  Был арестован полицией и осуждён за нарушение миграционного законодательства. Поже — выдан России для отбывания срока. Не помогли ни лозунги, которыми он, не к месту пытался объясниться, ни связи в писательской среде.  После освобождения из следственного изолятора, где отбывал срок, он уехал в Сибирь. Дальнейшая судьба его неизвестна.

В юности нас связывала многолетняя дружба, вместе учились в Ижевской художественной школе у замечательного педагога Анны Дмитриевны Захаровой; посещали литературный клуб «Радуга» под руководством поэта Герасима Иванцова; учились в одной общеобразовательной школе №9 Октябрьского района. Кстати, вместе с нами учился Павел Аксёнов, будущий легендарный ижевский художник, который перебравшись в Москву в начале 90-х, принимал активное участие в деятельности Арт-сквота «Галерея в Трёхпрудном переулке», а впоследствии лет двадцать проживёт в Лондоне. Но это уже другая история.

Александр Вепрёв, член Союза писателей России.

Библиографическая справка:
Игорь Витальевич Лазарев — родился в Ижевске 20 мая 1961 года в семье преподавателей. Окончил Детскую художественную школу. Далее — учился в университете, служил в Советской армии, в Туркмении, работал журналистом в газете, в ижевской телекомпании. Начал публиковаться в 15 лет в газете «Комсомолец Удмуртии». В 80-х годах его стихи публиковались в журнале «Уральский следопыт» (Свердловск), в альманахе «Горизонт» (Изд.: «Удмуртия», Ижевск), в сборнике «Ранний рассвет» (Изд.: «Молодая гвардия», Москва), предисловие к которому написал Евгений Евтушенко. В 90-х годах публиковался в самиздате.


ДАВНО УБИТ И ЗАНОВО РОЖДЁН


* * *
Дребезжит холодильник в незапертой кухне,
Бормотанье мотора становится громче,
И квартира моя поднимается в небо...
[1980]

ОСЕНЬ

К нам в палатку листья залетают.
Почему? Зачем? Ещё не осень...
Это ветер листьями играет,
Это ветер мне в лицо их бросил.
Это ветер метко тушит спичку,
Шелестит страницами блокнота...
Где нашёл я взрослую привычку
Ожидать от осени чего-то?
[1977]

* * *
Окна распахнуты в серое небо,
Ветер тихонько качает листву.
Ранняя осень, ничем не согретая,
Длинные тени бросает в саду.
Дождь моросит и стволы почернели,
Сыро и пусто кругом.
Скрипнут забытые нами качели,
Сумрак стоит за окном.
Капли дождя нависают над крышей,
Может быть, шелест травы они слышат,
Или вечерней прохладою дышат...
Легкие капли воды.
Лес, затуманенный утренней дымкой
Полон загадочных снов,
И у поникших кустов на тропинке —
Запах последних цветов.
[1975]

* * *
Над городом летела птица,
раскинув крылья в вышине,
снижалась, вглядывалась в лица,
и поднималась к тишине.

А город был наполнен летом,
и пестротой своих одежд,
и прилетающих надежд
неугасимым жарким светом.

Летела птица в облаках,
над флюгерами старых зданий,
мелькала тень на потолках
среди земных воспоминаний.

И люди видели её —
ту непростую в небе птицу,
и принимали за синицу:
они решали бытиё.

Кружила птица сверху вниз,
не сомневаясь и красуясь,
и села, вдруг, на мой карниз,
твоим вниманием любуясь.
[1976]

* * *
Мой стол богат. Чего в нём только нет!
Пылятся письма разноцветной горкой,
И фотографий чёрно-белый цвет -
Под папкою, засыпанной махоркой.
Напоминаньем запаха больниц
Глядят очки прозрачными кругами,
Другие рядом — пустотой глазниц,
Согнутые моими же руками.
И за могучей оптикой стекла
Увижу букв я преувеличение —
Коробочка, которая влекла
Когда-то: в ней таблетки от куренья.
А рядом ленинградский "Беломор"
Мне предлагает дымные услуги.
Здесь всё хранится с самых разных пор,
Живут в соседстве встречи и разлуки.
И полон стол своею глубиной:
В нём старые тетради и линейки,
Пять пуговиц с отцовской телогрейки,
И портсигар его же — именной.
Мой стол — макет масштабный бытия,
И самого же бытия частица.
Стол — память. Он хранит и дни, и лица,
Описанные где-то до меня.
Я вспомню их, бумаги вороша,
Я вспомню их, шагая меж домами,
Как на стекло, на прошлое дыша,
Я вспомню тех, кого не будет с нами.
И буду я заглядывать вперёд,
А стол, он каждый год приобретает
Живущее, и то, что облетает,
со мной по жизни спутником идёт.
[1977]

ПОСВЯЩЕНИЕ П. АКСЁНОВУ

Нетопленые дни твоих исканий,
Ночных фантазий и воспоминаний
Все на бумаге, все неотделимы,
Полупонятны и неуловимы,
Разбросаны, но всё ж тебе попроще:
Там у тебя есть связь — все они зримы.
Летит фигурка на тончайшей нитке,
Подвязанной к ломающейся скрипке...
Парят объёмы, жадные квадраты,
И тяжелы дыхания караты.
И смутное, зовущее в пространство,
И тяжкое, как быта постоянство,
Оттачивают мысль неуклонимо,
Встают за тушью зримо, зримо, зримо...
Из туши проступают чьи-то лица,
И кажется, что мне уже за тридцать.
Да не замёрзнет тушь в твоих флаконах!
И пусть тебе бумаги чистой — ворох.
Фужер с твоею водкой, в ней кораблик,
И солнце светит.
Будет хуже Павлик.
Ходить тебе скитальцем по Свердловску,
В подвал нести дрова — сырую доску,
Вес кошелька и завтрака — сверять.
Перо и тушь тебе не потерять.
Шаманство. Пот холодный. Гулкий хохот.
Танцуют приведения, их топот
Всё нарастает, по полу грохочет...
Теперь твоя любовница — хохочет,
Встаёт твой бог, без лика, но в хитоне,
И пьют твои сотрудники в притоне,
И плачет в синих джинсах Буратино,
Дождливый потолок — твоя картина.
Кабан, проткнутый острым звездолётом,
Когда-то отомстит тебе полётом.
[1978]

* * *
Я был убит
и пал на поле брани,
кровавый снег
растаял подо мной,
и ощутил я
клеткою грудной
земли неуловимое дыханье.
Потом меня метелью обмело,
сугробы мне насыпало на плечи,
а я, убитый,
чувствовал тепло.
… И где-то в темноте горели свечи,
светили звёзды и кружился снег,
а подо мною зеленели травы...
Но время вдруг
ускорило свой бег —
из-под земли поднялся человек
… и побежал
по взрытому кургану.
… Остановился он у родника,
вздохнул
лесную,
утреннюю свежесть,
ему колени подогнула нежность.
… И задрожали солнце и рука,
и зазвенели там колокола,
и закружились белые берёзы,
и женщина его к себе звала.
Заплакал дождь.
Текли по листьям слёзы.
… А он бежал
под голубым дождём,
и по пути
сорвал себе ромашку,
давно убит, и заново рождён,
в простреленной шинели нараспашку.
А рядом: поле пахло и цвело.
Споткнулся
и лежал до опьянения,
потом его метелью замело,
для тленья или сохраненья?
Ржавеет пуляя
у меня внутри,
над головою пролетают птицы,
лесной травою зарастают пни...
Земля живёт,
и я — её частица.
[1977]

* * *
За политику всю отвечают министры,
А в Москву приезжают простые туристы.
Пожилой иностранец сидит у окна,
Словно у окончанья чьего-то рассказа,
Охлаждённый коктейль допивает до дна.
Постепенно: у них всё не принято сразу.
Безупречный пиджак обтянул ему грудь,
Суммой тайных примет — за версту иностранец,
Очень прямо сидит, невозможно согнуть,
будто тянет за плечи невидимый ранец.
Интурист не случайно так пристально нем.
Или нынешний статус ему не приятен?
Чуть фантазии — тотчас же станет понятен...
Может, он и тогда? Может, близко совсем...
Тут швейцаром работает старый солдат.
Он, наверное, не воевал под Москвою.
Немец мимо него попадает на волю,
На недоступный когда-то Арбат.
[1986]

* * *
Я — агент казахстанской разведки,
Я работаю на Казахстан.
Это видно всегда по глазам,
Ведь подобные случаи рéдки?

Я давно казахстанский шпион:
Изучаю возможности рынка,
Шерсть и хлопок, табак и бекóн,
И пройдет ли тут наша волынка…

Говорят, на узбекском мундире
Нет нашивок и меньше погон.
Но мне это давно говорили,
И, по-моему, тоже шпион…

Нас всегда засылают весною —
На два года по твердой цене…
И мундир азиатского кроя
Убедителен в этой стране!
[1982]

* * *
Залезть бы сейчас на крышу
и в небе повесить шарик.
Повесить как можно выше,
к нему прицепить фонарик.
Смеяться и хлопать в ладоши
и сверху кричать: «Смотрите!
Такой голубой, хороший,
скорее сюда бегите!»
Купить в магазине «мишек»,
пойти в зоопарк к медведям,
они не читают книжек
и мирно живут на свете.
К ним люди подходят смело,
Им люди кидают сладко,
И бурый не ссорится с белым,
и всё получается гладко.
… Летает воздушный шарик,
и светит над ним фонарик.
Никто в облака не смотрит,
а все удивляются мне.
Боюсь ещё раз услышать:
«Зачем ты полез на крышу?
Зачем ты пускаешь шарик?»
… Никак не хотят понять.
[1977]

* * *
Гляжу с пятиэтажной высоты
на высыхающие две сосны,
на их стволы, с облезлою корой,
гляжу на них шестнадцатой весной.

Их можно враз срубить и распилить,
но заново уже не посадить.
Нельзя всплеснуть в них новую смолу,
их можно сжечь и превратить в золу.

Спасти или помочь нельзя ничем,
а утром дождь их поливал, — зачем?
Он остальных не мог не напоить,
водой живые сосны обделить.

Ударю в землю тёсанным колом,
а след закрою трепетным ростком,
чтобы потом он вырос до небес —
так каждый год высаживаю лес.

Гляжу с пятиэтажной высоты
на умирающие две сосны,
и кажется: посаженное мною
их превзойдёт своею высотою.
[1977]

* * *
Мой стол богат. Чего в нём только нет!
Пылятся письма разноцветной горкой,
И фотографий чёрно-белый цвет —
Под папкою, засыпанной махоркой.
Напоминаньем запаха больниц
Глядят очки прозрачными кругами,
Другие рядом — пустотой глазниц,
Согнутые моими же руками.
И за могучей оптикой стекла
Увижу букв я преувеличение —
Коробочка, которая влекла
Когда-то: в ней таблетки от куренья.
А рядом ленинградский «Беломор»
Мне предлагает дымные услуги,
Здесь всё хранится с самых разных пор,
Живут в соседстве встречи и разлуки.
И полон стол своею глубиной:
В нём старые тетради и линейки,
Пять пуговиц с отцовской телогрейки,
И портсигар его же, именной.
Мой стол — макет масштабный бытия,
И самого же бытия частица.
Стол — память. Он хранит и дни и лица,
Описанные где-то до меня.
Я вспомню их, бумаги вороша,
Я вспомню их. Шагая меж домами,
Как на стекло, на прошлое дыша,
Я вспомню тех, кого не будет с нами.
И буду я загадывать вперёд...
А стол, он с каждый год приобретает
Живущее, и то, что облетает,
Со мной по жизни спутником идёт.
[1977]

* * *
Зимой растут снега на крышах и деревьях.
День ото дня они становятся взрослей,
И вот мы видим их в сиянии полей,
И сосны за окном, как птицы в белых перьях.
Летают по ночам длиннющие метели,
Качают облака и хлопают дверьми,
В пустующих домах от Карса до Перми
Лежит скрипучий снег в оставленных постелях.
Последний лампы свет...
Как холодно в подъездах!
Пар говорящих ртов летит до потолка,
И много разных слов: красивых, бесполезных,
Останется в углах. Зимою ночь гулка,
Меж каменных домов, в изгибах улиц тесных
хрипит, поёт метель. Растут, растут снега.
[1977]

* * *
Пусть вам лицо исколет снег,
Прищурьте от него глаза.
Не зажигайте верхний свет:
Пусть в темноте течёт слеза.
Я вижу вас и в темноте,
У розовеющих гардин,
Желания уже не те:
И вы одна, и я один.
Мы совершили с вами ночь.
А фонаря слепого луч
Нас осветив, убрался прочь,
И заметался в дебрях туч.
Купались у слиянья рек,
И по течению плывя,
Не знали про колючий снег
В морозной искренности дня.
Зажгите радостный камин:
Огонь в застенчивых глазах,
И снег растает, а под ним
Возникнет непонятный страх.
Укутайтесь в седую шаль.
Хочу, чтоб было вам тепло.
… За окнами февраль, февраль,
За окнами белым-бело.
Не успокаивайтесь вся,
Не скоро зазвенит капель.
Не отрекайтесь,
Не прося,
Захлопните за мною дверь.
[1978]

РЕКЛАМА

Носите тёмные очки,
Они спасительно удобны,
Сквозь них глядишь на всё свободно,
Не изменившимся почти.
Они тебя не предадут,
Глаза останутся твоими,
А со спасёнными во имя
Не проиграешь там и тут.
В беседе с умником иным —
Очки рукою поправляешь;
Спешит любимая с другим
И стёкол ночь благословляешь.
[1979]

* * *
Я вышел на проспекте Мандельштама
И оглядел окраинный пустырь,
Тут всё без изменений, только яму
Загородил разросшийся пустырь.
Мне показали узкую тропинку
И намекнули, кто по ней ходил.
Носком американского ботинка
Я наглого кузнечика убил.
И поспешил под тихую сурдинку
Невидимых кузнечиков, птенцов,
Туда, где уподобившись равнине
неведомая улица течёт.
[1990]

ПЕПЕЛЬНИЦА

И это жизнь как будто наша —
Хрустальной пепельницы чаша.
Она — открытая ладонь.
На ней горит любой огонь.
Письмо последнее — горит,
И фотография горит,
И всё ненужное горит,
И много нужного горит.
Горит бездумно и отчаянно,
Как мусор, вспыхнувший нечаянно.
Была бы спичка — дым повалит,
А жизнь просторней сразу станет,
Ведь многогранные бока
Ещё сложны для нас пока.
Мерцает медленный огонь...
Вот раскаляет нас огонь,
И плавит изнутри — огонь.
Никто не тушит в нас огонь.
Хрустит хрусталь, сожжённый спичкою,
Смеётся пьяной истеричкою.
[1978]

* * *
Затает снег, приблизится весна,
Сверкнёт лучами, оглушит капелью,
Рванутся вдаль электропоезда,
Освободив пути веселью.

Витрины луж под ветром задрожат,
И где-то хрустнет лёд последний.
Зима уйдёт и не придёт назад —
Она дорогу ищет к отступленью.

И всё вокруг должно преобразится,
И через месяц стать привычным вновь,
И, не успев к весне принарядится,
Нас покидает первая любовь.

Она уходит вместе с холодами,
Она бежит, зовёт издалека,
Она плывёт, летит над облаками
И остаётся в сердце навсегда.

Она смеётся чёрными глазами,
Она грустит и обжигает кровь,
Она навечно остаётся с нами,
Она прекрасна — первая любовь.
[1977]

[В скобках дана приблизительная дата написания стихотворения]
Подборку стихов подготовил по публикациям в печати, а также из личного архива —
А. И. Вепрёв.

Рекомендовано в 2019 году — в ижевский журнал "Луч".





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 25.04.2019 Александр Вепрёв
Свидетельство о публикации: izba-2019-2546235

Метки: Игорь Лазарев, стихи, Ижевск, Евгений Евтушенко, Молодая гвардия, Евгений Харитонов, Алексей Балабанов, Александр Вепрёв,
Рубрика произведения: Разное -> Литературоведение














1