Трудное счастье. Повесть. Глава 1


Трудное счастье. Повесть. Глава 1

ЕВГЕНИЙ МЯСНИКЕВИЧ
ИРИНА ТУБИНА
Трудное счастье.
Повесть.
Глава 1.

Во второй половине девятнадцатого века, после отмены крепостного права царское правительство решило упорядочить переселение крестьян из Малороссии (будущей Украины), Белоруссии и перенаселённых губерний центральной России в Сибирь, на свободные земли. Правительство давало хорошие подъёмные, поэтому люди охотно оправлялись в долгий путь. Из Могилевской губернии ранней весной в Сибирь тронулись две крестьянских семьи: Лазаревичей и Мясникевичей. На телегах мужики да бабы с детьми ехали много месяцев через страну. В трудной дороге у Селивёрста Яковлевича Мясникевича умерли двое детей из шестерых. Осенью добрались до Омска. Их направили в посёлок Тюкала, там выделили человека, который указал места в 10 верстах от Тюкалы. Возле озера переселенцам было разрешено рыть землянки, устраиваться для жительства. Прошли с бреднем вдоль берега, на небольшой глубине наловили карасей и окуней. Так и назвали новое село Окунёвка. Вскоре приехали несколько русских семей из других губерний. Бригада мастеровых мужиков, наскоро, чтобы приготовиться к зиме, ставили дома с земляным полом, с крытой соломой крышей… Первую зиму жили трудно, ставили петли на зайцев. А весной купили лошадей, семена, крестьянский инвентарь, распахали землю, засеяли поля. Умельцы строили лодки, ловили рыбу. Первое лето порадовало обилием грибов да ягод. У кого было ружьё, стреляли перелётных птиц. Первые годы налоги не брали, поэтому переселенцы начали богатеть: ставили добротные дома, амбары, пригоны для скотины.
За десять лет встали на ноги, собирали хорошие урожаи, пахали на своих лошадях, имели несколько коров, много овечек, лодки, рыбачили, платили налоги. В пятьдесят лет Селивёрст был крепок душой и телом, хотя голова поседела. Говорил на смеси белорусского и русского языков. В начале правления государя Николая Второго у Селиверста родился сын, дали ему имя - Кузьма. Своих сынов Селиверст обучил трудиться на земле, класть печи, ставить срубы и другой крестьянской работе. Маленький Кузя, лет в десять, ногу покалечил, долго лечили, но небольшая хромата осталась. По этой причине в солдаты он стал негож. Парню шёл двадцатый год, когда отец сказал:
- Женю тебя осенью.
Пожаловался Кузьма дяде Егору, что отец хочет его женить. А дядя Егор всего-то на двенадцать лет старше племянника. Он и посоветовал Кузьме:
- Поедем в дальнюю деревню, там такая краля, глянешь, и век не забудешь.
Егор упросил двоюродного брата Селивёрста Яковлевича отпустить Кузьму в ночное:
- Волки воют, мы ружьё возьмём, пугнём серых.
Согласился Селивёрст, а Кузьма и Егор оседлали лучших коней и поскакали в дальнюю деревню. Пацаны остались вместо них коней стеречь, обещанных пряников дожидаться. Прискакали Кузьма и Егор в ту деревню, а там вечёрки и танцует такая красавица лет семнадцати, тоненькая, ладная. И даже имя её необычное, ласкает слух – Маримьяна. Откуда такая? Сестры её толсты и неуклюжи, семечки лузгают, смотрят голубыми глазами из-под белёсых ресниц, косы пшеничные яркими лентами украсили, а
никто на них и не смотрит. А эта смуглая, стройная, глаза большие чёрные, волосы цвета вороного крыла, крупными кольцами по плечам струятся. Кто-то сказал, что не родная
Маримьяна своим сестрам. Много позже приезда Селивёрста шёл обоз с Малороссии в Сибирь на вольные земли. И на краю дороги девочку маленькую подобрали, то ли сербиянку, то ли цыганку, годов трёх, пожалели, взяли. Маримьяна пляшет и поёт, и всякий её красотой любуется. Зашлось сердце Кузьмы – вот настоящая невеста. Не дыша, подкрался Кузьма к девушке взял её узенькую ладонь с тонкими пальцами в свою большую руку и ласковые слова потекли с его языка, каких никогда не говорил. Только нежным взглядом она отвечала парню. Долго стояли они рядом, пока не подошёл Егор и не позвал домой.
- Я обязательно приду – тихо сказал Кузьма.
- Приезжай, - сказала красавица и в смущении опустила глаза.
Прискакали Кузьма и Егор на взмыленных конях, весь день квёлые ходили. А через три дня снова ускакали вечером в эту деревню. У Кузьмы дело слажено: Маримьяне он по сердцу, родители за невестой приданого не дают, но выдать её торопятся. У них пятеро дочерей, от приёмной скорей бы отвязаться. Кузьме приданого не надо, сердце его от счастья тает, такую кралю обнимать и целовать - рая не надо.
Осенью, стал Селивёрст собирать сына к свадьбе. Купили новый костюм, картуз, сапоги, а Кузьме не весело, не радуется парень:
- Не люба мне ваша невеста, у меня своя есть.
- Откуда?
Тут-то и рассказал ему Кузьма, как в дальнюю деревню скакали. Взъерепенился отец:
- Вот ваше ночное, вот ваши волки. Где он, подлец, Егор, шкуру спущу!
Тут как раз явился Егор, ему и Кузьме досталось вожжами. Страшен в гневе Селивёрст, огромен и силён, как медведь. Однако через неделю гнев отца стал стихать, посмотрел он на почерневшего от горя сына.
Снова пришёл Егор и стал уговаривать и уломал-таки несговорчивого отца.
Селивёрст запряг в повозку резвых лошадок и поехал вместе с Кузьмой и Егором, вроде, как по делам. Взяли самодельного вина на землянике и на смородине настоянного. Заехали в ту деревню и остановились у знакомых тесовых ворот:
- Хозяин, мимо едем. Уважь квасу испить и передохнуть немного.
А как Маримьяна с крынкой кваса вышла и глаза долу опустила, увидев Кузьму и его отца, тут стало всем ясно, что не просто так путники ехали. Деловые разговоры у них пошли, но приданого так и не выторговали. Повеселел Селивёрст, тыкая кулаком в бок Кузьму:
- Молодец, сынок, молодец! Ха-ха, а я старый дурак.
По душе пришлась цыганочка старику. Вскоре назначили венчанье, подарками сватов одарили. На бодрой тройке, шёлковыми лентами украшенной, со звонкими бубенчиками повезли молодых в церковь. А потом в родную Окунёвку, где гуляли три дня. Стали жить-поживать, пятистенок поставили, чтобы молодая семья жила и богатела. Кузьма справный плотник и печки класть мастер, отдыха не знает, работает. А Маримьяна трудится по дому и в огороде, а вечером вышивает и песни поёт. Когда Кузьма возвращается из чужой деревни, куда его, как хорошего печника приглашали класть печи, то Маримьяна в поле выбежит ему навстречу. Кричит:
- Кузя, Кузя!
Бабы ворчали, завидуя счастью молодых:
- Чего радоваться, три дня мужика не было, кабы три года…
Тёплым выдалось лето восемнадцатого года. Где-то бушевала война, вернулся с фронта дядя Петрик с покалеченной рукой. После отравления газами на фронте вернулся дядя Егор. Кузьма слушал их рассказы, удивлялся:
- Как можно против власти бунтовать? Царь отрёкся от престола?..
Много нового, необычного в далёких городах, где никогда не бывал. Да некогда об этом думать: Маримьяна болеет, по хозяйству управляется сродная сестра Груня. Любит она пятилетней Аксинье – Лисичке тёмные волосы чесать и косички заплетать. А потом обнимет и закружит девочку, а та заливисто смеётся. Носик у девочки узенький и длинненький, подбородок остренький, зубки мелкие, а глаза чёрные, озорные – потому и Лисичка. Миша мужик серьёзный хоть ему всего три года, он строит во дворе из маленьких чурбачков башенку. Лёшка плачет, гусь его напугал, шипел, хотел щипнуть. Лисичка гуся не боится, прогнала его прутиком. Груня зовёт из дома:
-Лисичка, иди Витю покачай.
Люлька мерно качается, маленький Витя удивлённо таращит глаза, ручку вверх тянет. Скучно качать люльку, хочется гулять, но Груня с мамой в лес пошли за ягодой, вечером будет парное молоко с земляникой. Всю весну кашляла мама - Маримьяна, а летом травы разные настаивала по совету бабки - знахарки, молоко с барсучьим жиром пила, и болезнь, наконец, отступила. Поправляться стала Маримьяна, Кузьма повеселел, стал рыбачить, семью рыбкой баловать.
Дядя Петрик рассказывал, какие страсти бушуют в городе. Ходили там с красными флагами, песни новые пели. Бумажные деньги мало стоили, верили серебряным рублям да полурублёвкам. А после, кто ходил с красными флагами, стали стрелять, страшно стало ездить менять продукты на керосин, сахар, соль, спички. Но менялы добрались и до Окунёвки, меняли френчи военные, одежду разную на продукты. Окунёвские бабы кипятили те вещи, прежде чем надеть на мужиков. Втихаря винтовки с патронами продавали, но стоило это дорого.
Подули северные ветры, тёмные тучи стояли в осеннем небе. Зарядили нудные, холодные дожди. Не убереглась, снова простыла Маримьяна. В люльке сын лежит, улыбается, пузыри пускает. Собрался Кузьма ехать в Тюкалу за фельдшером, достал серебряные рубли. Запряг лошадь, вывел со двора, а Груня с крыльца кличет:
- Кузьма, иди, Маримьяна тебя зовёт.
Зашёл в избу Кузьма:
- Я за дохтором поехал, выходим тебя, голубушку. Не думай о печальном.
Вздохнула Маримьяна тяжело и молвила:
- Простимся, милый мой, береги детушек, Витеньке всего семь месяцев. Боюсь, что без меня не выживет. Поцелуй меня, Кузя, на прощание.
Склонился Кузьма над женой и долго сидел, как в тумане. Какие–то бабы вывели его из комнаты…
Плохо помнит Кузьма те окаянные дни, отпевали, хоронили. Поверить не мог, что завял яркий цветок – умерла красавица Маримьяна.
Прошло несколько дней. Вошли в дом Селивёрст с братом Петриком. Выскочила им навстречу Ксюша – Лисичка, слёзы утирает.
- Что отец делает? – Спросил дядя Петрик.
- Мама умерла, тятя умирает – снова заплакала Лисичка.
- А где он? – спросил дед Селивёрст?
- На лавке лежит.
Селивёрст пошёл к лавке:
- Вставай, Кузя, лечить тебя будем.
Дядя Петрик поставил на стол четверть вина, покликал Груню:
- Ставь на стол грибочков, хлеба, сала, огурчиков солёных.
Девчонка побежала в кладовку, скоро вернулась с большой чашкой груздей, нарезала хлеб и сало.
Дядя Петрик налил в глиняные кружки вино:
- Давай выпьем, помянем покойницу, сегодня девять дней. Тебе, Кузя, легче станет.
Посмотрел Селивёрст на иконы:
- Бог к себе забрал нашу горлинку, мы все любили её.
Кинул Кузьма потухший взгляд на образа и простонал:
- А есть ли он, Бог – то? Это картинки одни, молимся на картинки.
- Пошто так говоришь, - нахмурился Селивёрст, - грех, не тебе одному страдание, твоя мать еле ходит, подкосило её горе. Переживет ли зиму старушка, Груша за ней ходит, дай Бог девоньке здоровья. Не греши, терпи, дети у тебя малые, о них думать надо. Только Богу ведомо, что дальше-то будет.
Выпили, помолчали. Петрик опять плеснул в кружки. Молча выпили по второй.
Дядя Петрик стал рассказывать, как ходили в атаки, как раненый в поле лежал и с жизнью прощался. Но Кузьма не слышал, уронил голову на сжатые кулаки и затих, только плечи его подрагивали…
Девятнадцатый год много горя принёс: кто-то из сельчан бежал от демобилизации «правителя», кто-то ушёл в партизаны. Отряды карателей скакали мимо деревни, какого-то пришлого мужика расстреляли на высоком яру. Не успел добежать до леса, бедняга. Похоронили его сельчане тихонько, имя никто не знал. Кузьма нарочно ходил с палкой, хромал сильнее обычного. Не пополнил отряд Верховного правителя свои ряды в Окунёвке.
Кузьма погрузился в домашние дела: чинил обувку, плёл сети, ставил петли на зайцев, выделывал шкурки и шил шапки. В конце зимы Селивёрст схоронил жену, мать Кузьмы. Собралась вся деревня, проводили по-христиански. Селивёрста Кузьма поселил в своей половине избы, чтобы за детьми присматривал. Сыночек Витенька подрастал, встал на ножки, затопал по избе. Дедушка делал внукам свистули. Глядя на братиков, снова стала улыбаться Лисичка. Весной работы много: за скотиной ходить, пахать, сеять, за огородом смотреть, рыбу ловить. Груня трудится, как взрослая. Так прошёл ещё год, а может и два.
Поехал Кузьма в Тюкалу, там красные флаги висят. На базаре снова торговля, меняют и продают разный товар. Кузьма вяленую рыбу, копчёное сало, масло продал – обменял. Привёз обновы Груне и детям. По двору дети бегают, Кузьма сидит, курит и на младшего
любуется. Вошёл во двор дядя Егор, подсел к нему, закурил, начал неторопливо разговор:
- Я тебя один раз женил, женю тебя и в другой.
- О чём это ты?
- Тебе жену надо, детям мать надо.
- Иди ты отсюда, а то спихну с крыльца.
Егор нахмурился, ответил:
- Зря ты так, - и ушёл.
С тех пор часто стал попадаться Егор на глаза Кузьме:
- Надумал?
- Иди, иди своей дорогой.
И отец тоже вторит:
- Груня совсем невеста, просватают, с кем дети останутся?
Стал задумываться Кузьма…
Ехал как-то Кузьма из леса. А навстречу ему Егор:
- Не надумал? Да не замахивайся на меня кнутом.
- Садись, Егор, поехали.
Ехали молча, потом Кузьма вдруг спросил:
- За кого сватать собрался?
- Да помнишь, дом большой в деревне, где мельница старая. Там хозяин магазин держал. Ты с Тихоном у него печь клал. А у хозяина дочь, звать Прасковья.
- Какая Прасковья, а тогда пацан был, я её не помню.
- Это не важно, главное она тебя помнит. Так что дело сладится.
- Иди, иди, я подумаю.
- Сколько же думать можно, - сказал Егор, - прыгнул с телеги и пошагал к своему дому.
Приехал Кузьма, лошадь распряг, сходил на могилу жены, долго сидел там, а после и прямиком к Егору:
- Ладно, надумал я. Рассказывай, кто такая.
- Я в той деревне был, бабок угостил, они мне всё рассказали. Прасковья - солдатка вдовая. Мужа её Колчак в своё войско забрал. Когда отступали, около Новониколаевска его убили.
-Убили?
- Да, точно. Митрий, из их деревни, раненый пришёл, вещи кое – какие принёс, рассказал, что и как. Мальчик у неё - Васенька, твоему Мише ровня. А хозяйство справное, да и Прасковья – баба работящая.
- Да пойдёт ли за меня, у меня четверо детей?
- Пойдет или нет, там видно будет, собирайся.
На следующий день приоделись Селивёрст, Егор и Кузьма в новые сапоги и справные поддёвки и поехали… Не было их три дня. И вот, вечером, потихоньку подъехали к дому Кузьмы две телеги. В одной телеге сидела рядом с Кузьмой женщина в пёстром платке. На её коленях примостился русоволосый мальчик. За ними виднелся огромный сундук и какие-то мешки. На другой телеге ехали Егор и Селивёрст. Они пели старинную песню, у Селивёрста в руках была бутыль, в которой на дне плескалось красное вино. За их спинами возвышалась, перевязанная верёвками, гора крестьянского скарба. Кузьма открыл ворота, стал лошадей распрягать. На крыльцо вышли Ксюша с Груней. Из-за них
выглядывали мальчишки. Они разглядывали русоголового мальчика, не похожего на чернявых детей Кузьмы.
- Вот привёз вам братика и мамку. Ксюша, иди сюда, - сказал Кузьма.
Девочка подошла и прижалась к Прасковье.
- Может, не надо так сразу, - зарделась молодая хозяйка, гладя Ксюшу по голове.
- Надо. Как сказал, так будет.
Мальчик Вася тоже уткнулся в подол матери, украдкой поглядывая на незнакомых ребят.
А дед Селивёрст пел:
- Ромашок, ромашок, развязался туесок…
Кузьма увёл пьяненького отца на его половину. Потом вещи таскали в избу, а Парася прятала довольную улыбку – тот, о ком когда-то мечтала, стал её мужем.
Прасковья через год родила девочку, назвали Марусей… А ещё через год родилась Любонька. Лисичке доставалось с сестрёнками водиться. Были свои обязанности у всех ребят: дрова пилить, печку топить, сена коровам дать. А летом надо огород поливать и полоть. Так незаметно, в хлопотах, прошло восемь лет.
В тридцатом году, немного не дожив до девяностолетия, умер старик Селивёрст. Болел недолго, ещё осенью мешки с картошкой в погреб засыпал, всеми командовал. А в конце февраля слёг и через два дня умер. Лежал он, седобородый, седоголовый, под образами, словно переделал все дела и отдыхал. Привезли батюшку, отпел его по православному обычаю. Дети ревели, жалели дедушку.
В конце апреля выдался тёплый денёк. После бани вышел за ворота Кузьма, сел на лавку, закурил. Следом вышла Прасковья, надела ему на голову шапку, на плечи набросила кожушок:
- Шёл бы ты домой, кашлял, только поправляться начал.
- Сейчас приду, приду. Покурю маленько. Иди домой, хозяюшка.
Мимо проходил Егор, сел рядом:
- Здорово живёшь, Кузьма. Младшего как назвал?
- По святцам Захаром.
Ещё посидели, помолчали. Егору хотелось говорить:
- У меня пятеро детей, я на них не нарадуюсь. Дети - наше счастье. А у тебя поболе ребятишек. Значит и радости боле.
Долго Кузьма на него глядел, потом повернулся и посмотрел вдаль, где берёзовый колок скрывал погост, и сказал:
- Да, счастье. Горькое счастье…
(продолжение следует)


















Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 16.04.2019 Ирина Тубина
Свидетельство о публикации: izba-2019-2540016

Рубрика произведения: Проза -> Быль



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  










1