Надлом сознания


В конце 2014 года в Санкт-Петербургском издательстве «Нестор-История» тиражом 1000 экземпляров вышла книга белорусского писателя Василия Яковенко «Надлом. Кручина вековая». Автор обозначил жанр своего произведения, как белорусский эпос. С этого определения, пожалуй, лучше всего начать рассматривать эту книгу, объём которой чуть более семисот страниц.
Что же такое «эпос»? Словарь Википедия, например, даёт слову следующее толкование: «героическое повествование о прошлом, содержащее целостную картину народной жизни и представляющее в гармоническом единстве некий эпический мир героев-богатырей». Причём многие словари, поясняя слово «эпос», говорят об отстранённости автора произведения от описываемых событий, то есть его непредвзятость в повествовании. Но можно ли вообще писать о важных для твоего народа, частицей которого ты являешься, событиях, не проявляя при этом своих собственных чувств, своего осознания происходящего? Думаю, что нет.
Вот и в книге, которая, казалось бы, разворачивает перед нами историческую летопись Белоруссии, включая революцию, первую и вторую мировые войны, советский период и перестройку, штормовыми волнами прокатившимися через этот полесский край, на каждой её странице явственно просматривается позиция автора повествования, его боль за свой белорусский народ, за его бесконечно тяжёлую, как ему кажется, при всяких властях судьбу. А Белоруссия была под властью и Литвы, и Польши, и Германии, и царской и советской России. Правда, каждая власть привносила свои нюансы в страдания и чаяния народа, в его борьбу за собственную независимость, чему и посвящена книга. Именно эти нюансы в интерпретации автора и является предметом нашего внимания. Ведь, как известно, то, что одному человеку кажется белым, другому может показаться совершенно чёрным, и наоборот. Всё в мире относительно. Попробуем же разобраться, что сознавалось автором.

Книга начинается с приятной пейзажной зарисовки, каковыми удачно сопровождаются многие главы романа. В данном случае это лишь небольшой пролог, в котором описывается, как писатель идёт по столичному бульвару в компании двух своих приятелей поэта Лявона и геолога Максима. Разговор, конечно же, пошёл о Белоруссии, о том, что и над ней, как над другими государствами висит угроза глобализации с её мультимиллиардерами и транснациональными корпорациями, угнетающими народы. Писатель Василий Яковенко (просьба не путать его с однофамильцами Василием Гордеевичем Яковенко - героем Советского Союза и Василием Георгиевичем - организатором партизанского движения в Сибири, а впоследствии наркомом земледелия РСФСР) вставил свои «три гроша» в разговор, сказав, что «От порочной глобализации есть, пожалуй, одно спасение - сплочённый народ, его бессмертное духовное наследие!» А дальше писатель приводит мысль, якобы, высказанную геологом Максимом, которая впоследствии развивается в основной части книги. Вот как это описано: «У меня есть книга Гумилёва. - Максим замедлил шаг, разглядывая яркий, дивно сотканный из опавшей листвы ковёр. - Гумилёв пишет о древних племенах, но не обделяет вниманием и нас. В беларусах* он видит исконное древнерусское, стоит только подчеркнуть - не российское, а наше славянское племя, которое мало изменившись, вступило в ХХ столетие. Его не затронули, по крайней мере, не изнасиловали и не выкрестили ни татаро-аккерманские орды с юга, ни немецкие рыцари, которым дали запоминающийся урок при Грюнвальде. Я думаю, уместно было бы сказать, что и поляки его не растворили.
- Да-да, как и московиты тоже! - живо поддержал разговор Лявон» (стр. 9).
Тут кстати к слову «беларусы» даётся автором примечание: * В книге, согласно произношению белорусов, в прямой речи персонажей слова «беларус», «беларусский» пишутся через «а».
Но, не смотря на примечание, в книге сплошь и рядом, как в прямой речи, так и в авторской эти слова пишутся то с буквой «а», то с буквой «о». Разумеется, уследить за орфографией в таком большом тексте трудно. Однако мы сейчас не об этом.
Главное то, что уже в самом начале, в прологе романа-трилогии обнаруживается националистическое стремление автора отторгнуть Белоруссию от России, основываясь на будто бы исторических фактах.
В первой книге трилогии, названной «Кабала» один из главных героев романа Борис Романович спрашивает просвещённого, образованного в отличие от него пана Романа Скирмунта, откуда взялись белорусы, и тот ему отвечает с улыбкой, как читает лекцию: «Какой ты любопытный... Если бы я был попом или раввином, ответил бы: от Бога пошли! Жиды так и от­вечают: дескать, они от Бога... Вопрос непростой. Слово «русь» вообще-то древнескандинавского происхождения. Во времена викингов «русть, або рость» значило: гребец, путешественник, член морской дружины. Когда же наименование пускается в странствие, оно нередко утрачивает тот или иной звук, букву. Так и «русть» утратила «т» и превратилась в «русь». Тем временем колонии североевропейских гребцов основались в Дании и на острове Рюген, где в основном жили славяне. Датчане стали звать этот остров Русином. В самой Дании владычила Русь. Такая вер­сия, в которую хочешь верь, хочешь не верь, но и более безупречной я пока что не знаю» (стр. 35).
А зря персонаж книги так говорит, проявляя свои недостаточные знания по этому вопросу. Ведь, например, в толково-фразеологическом словаре Михельсона, учёного ХIХ века, посвятившего 20 лет изучению русской фразеологии, термину «Белоруссия» даётся такое пояснение: «Известно, что наименование России "Белою" весьма древнее. Существовало мнение, что восточные народы прозвали Россию "Белою" (Ак-Урус), а русских государей - "белый царь" (Ак-Падишах), потому что в России в XIV и XV в. в великокняжеском обиходе белое платье было в великом почтении; даже в позднейшее время белый цвет преобладал на московских стенах (Белый Город), а царские грамоты мусульманским владетелям посылались за белою печатью. Карамзин положительно утверждает, что в. кн. Иоанн III назвал свои владения "Россиею Белою", т.е. великою или древнею, по смыслу этого слова в языках восточных. Впоследствии название "Белой России" удержалось только за частью русских областей на западе (в том числе за Смоленском), а ныне под именем Белоруссии подразумеваются только губернии Могилевская и Витебская».
Но не будем включаться в научную дискуссию о том, что, к примеру, в прошлые века вся Русь делилась по цветовому признаку на Красную Русь, Чёрную Русь и Белую Русь. Каждый волен придерживаться своих взглядов. Мы же хотим обратить внимание читателя на то, почему возникает то или иное мнение. Стремление писателя, прожившего в Белоруссии большую часть своей жизни в советское время и, смею думать, не помышлявшего и не писавшего тогда о том, что белорусы не имеют общих корней с русскими, его стремление к такому разделению сегодня объясняется постперестроечными веяниями в политике, которые вызвали официальное переименование в 1991 г. Белоруссии в Беларусь, а у некоторых людей в целом изменило отношение к советской власти и к России вообще. Что мы и видим в данном произведении.
На 23 стр. первой книги мы читаем о главном герое Петре Писарчуке (Романовиче), только что вернувшегося в свой родной Мотоль из России: «Честно говоря, поначалу он, образованный человек, просто не дове­рял идее жадного коммунистического управления жизнью и, игнорируя новый строй, даже не отличал партийные комитеты, созданные больше­виками, от Советов: ему казалось, что это — две стороны одной медали, попросту сплав мерзости с дикостью. И его мнение имело достаточно к тому оснований».
Вот так, походя, «мерзостью» и «дикостью» называется советская власть. Власть, о которой белорусский же поэт Янка Купала писал проникновенные строки во вступлении к поэме «Над рекой Орессой»:
Много есть на свете
И легенд и песен,
Что сложили люди
Про свое Полесье.
Но не знал я песни
Про большое дело:
Как сюда явились
Коммунары смело;
Как они работой
Топи покоряли,
Для страны советской
Славу добывали.
Но не знал я песни
О сраженьях жарких:
Как со всеми вместе
Вышли коммунарки;
Как они в работе
Завели обычай:
Не жалеть ни силы,
Ни красы девичьей.
Но не знал я песен,
Не слыхал я что-то
О героях славных,
Взявших в плен болото;
Как через преграды
В глухомани дикой
Шли они к победе,
К радости великой.
Но не знал, не знал я
Новых звонких песен,
Что поет сегодня
Новое Полесье.
Вот о чём новые песни пелись белорусским народом.
Зато героем в книге Яковенко описывается ни кто иной, как хорошо известный своими зверствами батька Махно.
По словам священника Разделовского, с которым доверительно беседует Писарчук, «Нестор Махно был наделен выдающимися качествами ата­мана, воина и имел острое политическое чутье. Он сразу уловил кощун­ство, обман, фальшь в образе мыслей и деяниях большевиков. Поэтому, враждуя с немцами, петлюровцами, наконец — с Врангелем, Махно счи­тал большевиков сущими вредителями рабоче-крестьянской революции. Именно поэтому он всячески огораживал освобожденные им территории от красных, от их глазастых посланцев — комиссаров, чекистов, как и от грабительских продотрядов» (стр. 24).
Приводя Писарчука в ужас от услышанного, священник говорит о Троцком мстителе России, которому приписывается убийство Столыпина, царской семьи и даже покушение на Ленина. Впрочем, о Ленине и большевиках он высказывается ещё хлёще: «Мало того, что большинство соратников Ленина были евреи и сам он с ними — родня-полукровка. После октябрьского переворота интернационалист Владимир Ильич объединил под крышей Коммунистической партии (большевиков) заведомо националистические еврейские организации; в 1921 году, на­пример, он втянул туда Еврейский союз (Бунд), против чего раньше ре­шительно выступал Плеханов, а в 1922 году — не менее многогранный Поалей-Цион. Сионизм и большевизм с тех дат еще больше переплелись, и в революционной борьбе за власть верх брала уже не столько социал-демократия, сколько верх брал социал-сионизм» (стр. 27).
Такое отношение к вождю пролетариата, памятники которому установлены на всех континентах земного шара. О котором российский поэт из народа Сергей Есенин писал в поэме «Гуляй-поле» сразу после смерти вождя, не будучи им обласканным:
Суровый гений! Он меня
Влечёт не по своей фигуре.
Он не садился на коня
И не летел навстречу буре.
Сплеча голов он не рубил,
Не обращал в побег пехоту.
Одно в убийстве он любил -
Перепелиную охоту.
…………………………………..
Застенчивый, простой и милый,
Он вроде сфинкса предо мной.
Я не пойму, какою силой
Сумел потрясть он шар земной?
Но он потряс...
Шуми и вей!
Крути свирепей, непогода.
Смывай с несчастного народа
Позор острогов и церквей.
Почти то же самое, только прозой высказал о нём великий русский писатель Максим Горький:
«Даже некоторые из стана врагов его честно признают: в лице Ленина мир потерял человека, «который среди всех современных ему великих людей наиболее ярко воплощал в себе гениальность».
Лично для меня Ленин не только изумительно совершенное воплощение воли, устремленной к цели, которую до него никто из людей не решался практически поставить пред собою, — он для меня один из тех праведников, один из тех чудовищных, полусказочных и неожиданных в русской истории людей воли и таланта, какими были Петр Великий, Михаил Ломоносов, Лев Толстой и прочие этого ряда. Я думаю, что такие люди возможны только в России, история и быт которой всегда напоминают мне Содом и Гоморру.
…Героизм его почти совершенно лишен внешнего блеска, его героизм — это нередкое в России скромное, аскетическое подвижничество честного русского интеллигента-революционера, искренне верующего в возможность на земле справедливости, героизм человека, который отказался от всех радостей мира ради тяжелой работы для счастья людей».
Джавахарлал Неру будучи премьер-министром Индии говорил:
«Прошло немного лет после его смерти, а Ленин уже стал неотъемлемой частью не только его родной России, но и всего мира. И по мере того, как идет время, величие его растет, он теперь один из тех немногих мировых деятелей, чья слава бессмертна. … Ленин продолжает жить, причем не в памятниках и портретах, а в своих колоссальных свершениях и в сердцах сотен миллионов рабочих, которых вдохновляет его пример, вселяя надежду на лучшее будущее».
И таких высказываний о Ленине тысячи. Только в наше перестроечное время некоторые идеологи, которые стремятся как в США, так и в сегодняшней Украине, пересмотреть, перекроить историю на свой лад, могут рассказывать такие басни, которыми полна книга Яковенко. Но, может быть, он поместил здесь мнение лишь представителя духовного сана? Отнюдь. Мы видим в книге беседу помещика Скирмунта с Борисом Романовичем, в которой пан разъясняет холопу: «Если на то, молодой человек, я должен тебе разъяснить, шо на момент октябрь­ского переворота на Беларуси жили в основном крестьяне и никаких ком­мунистов не было, более того, среди горожан преобладали не люмпены и опять же не белорусы, а те, кто сюда в поисках хлеба и чинов приво­локся из России, много евреев. Город игнорировал наши национальные заботы. О национальном обычно заботится коренное население либо его интеллигенция, состоявшаяся, образованная, обогащенная знаниями ми­ровой культуры» (стр. 33).
Но дело в том, что собеседник пана оказался коммунистом. Об этом пан узнаёт неожиданно и тут же высказывается по этому поводу: «Поздравляю! Не ожидал, однако, шо и ты с ними. Э-эй... Комму­низм — не шо иное, как психическая мистерия. Она заполонила Россию, и не только Россию. Большевики натравили рабочий класс на буржуев, а потом и на политическую оппозицию — так называемых белых. Войну против извечного образа жизни и духа народа назвали революцией. (стр.34).
Коммунист Борис Романчук не находит, что сказать в ответ пану, кроме как поблагодарить его за науку. И это не удивительно, ибо автор романа не видит убеждённых большевиков. Коммунисты в его изображении либо перевёртыши, либо бандиты, грабящие и убивающие своих соплеменников. Борису попадается в руки книжица, в которой писалось: «В давно минувшие времена жестоких войн, когда одно из диких племен побеждало другое более слабое племя, то победители на поле битвы праздновали свою победу: всем пленным связывали веревками руки и ноги, раскладывали их по земле и клали на них доски, покрывали те доски коври­ками, а потом садились сами, распевали песни, пили хмельной напиток и, напившись допьяна, танцевали на этих досках. Сто­ны и крики обездоленных пленных, лежавших под досками, еще больше веселили подгулявших победителей и заглушались музы­кой, смехом, пьяными оргиями...».
Казалось бы, мало ли что где пишут, но за цитатой из книги следует: «И дальше неизвестный Борису автор перебрасывал мостик от давних племен в ближайшие года и современность, когда уже целые народы, счи­тавшие себя культурными, побеждали в войне более слабых и праздно­вали победу, почти как те дикари, только вместо досок они накладывали на захваченный народ и его землю другой пресс — свои государственные учреждения, свою имперскую идеалогию, (так в книге с буквой «а» вместо «о». прим. авт.) язык и религию. Так поступала Россия в отношении Польши, Украины и Беларуси» (стр. 42).
Зверской, подобной диким племенам, представляется автору Россия. А вот какими словами начинает своё стихотворение «Чувство семьи единой» в 1936 г знаменитый украинский поэт Павло Тычина:
Я сторонюсь чужих и чуждых
болот, трясин и мелких бродов.
Сияет радугою дружбы
мне единение народов.
И завершает стихи такими строками:
И вносишь ты чужое слово
в язык прекрасный и богатый.
А это входит всё в основу
победы пролетариата.
Украинский поэт видит в России единение народов и посвящает ему поэтические строки. В то же время русский поэт Валерий Брюсов в недалёком послереволюционном 1920 году писал о России:
И вновь, в час мировой расплаты,
Дыша сквозь пушечные дула,
Огня твоя хлебнула грудь, -
Всех впереди, страна-вожатый,
Над мраком факел ты взметнула,
Народам озаряя путь.
Не видеть великую роль революционной России в осуществлении чаяний всех народов мира могут лишь ослеплённые злобой к коммунизму люди, лишь те, для кого своя кубышка дороже всего на свете.
На следующих страницах романа писатель Яковенко уточняет отношение России к Белоруссии после прихода советской власти мыслями Петра Романовича: «По всему про­странству бывшей Российской империи, где спела нива, теперь суетились люди, с пушками, одержимые некими дикарскими помышлениями; они вытаскивали крепких, зажиточных крестьян из их усадеб, ну точно как сусликов из нор в степях, лишали свободы, наполняли ими местные тем­ницы, вывозили в составах на восток, на север. В результате на освещен­ном луной горизонте, особенно по его окраинам, появилось бессчетное множество площадок, казенных домов, бараков за колючей проволокой. И там, вырванных из человеческого быта селян да прочих истерзанных вконец граждан страны больше не считали людьми, а людьми оставались лишь те, кто чинил притеснения, насилие, издевательства. Всех, кто еще трудился на земле, также группировали в своеобразные трудовые лагеря, общины, кооперативы и ежедневно указывали им, что делать, о чем ду­мать, на кого молиться. В отличие от первых более строгих лагерей эти уже не огораживались проволокой и назывались иначе — колхозами. И вот, благодаря всяким коммуноподобным загонам, страна окончательно стала сетью широких «исправительно-трудовых» дворов, лагерей, где продол­жалось то же насилие над духом. Крестьянин терял землю, а земля — кре­стьянина, крепкого хозяина, своего радетеля. И дальше-больше — почва дичала, покрывалась бурьяном, земля превращалась в пустошь.
Вот на такой выморочной ниве и должен был расцвести новый, уди­вительный, не тут будь сказано, дьявольский строй в государстве. Только же название придумали как будто приличное: социализм!» (стр. 175).
А вот что пишет об этом «дьявольском строе» всем известный народный белорусский поэт, академик Петрусь Бровка в стихотворении «Декрет Ленина»:
Тот день сквозь годы людям светит.
Все в нашей волости глухой -
И деды, и отцы, и дети -
На сход пришли одной семьёй.

Здесь едкий дух махры и пота
Висел под низким потолком,
Матрос, приехавший с Балтфлота,
В чаду маячил за столом.
…………………………………..
И каждый спрашивал с волненьем:
- Скажи нам, добрый человек,
А кто такой товарищ Ленин?
- Тот, кто вам землю дал навек.
Белорусские писатели и поэты прославляли в своих произведениях Ленина и советскую власть, даровавшую белорусам землю для всех, а не только кулакам, о которых печётся автор данной книги, предоставившую людям независимость в ряду других независимых республик, ввела в школах преподавание на белорусском языке. А по поводу потери крестьянином земли, о которой печётся Яковенко устами Петра Романовича, Петрусь Бровка писал совсем иначе в стихотворении «Земля»:
Но пришёл наш черёд,
Расквитались мы с ней,
Мы прогнали царя,
И жандармов и пристава,
Чтобы ты нам,
Земля,
Расцвела покрасней,
Чтоб хватало для всех
Хлеба чистого.

А теперь мы избавим тебя
От невзгод,
С новым плугом идём,
Кормим калием,
Чтоб дарила ты нас
Каждый год,
Каждый год
Не одним,
А тремя урожаями.
Эти стихи были написаны в 1931 году, то есть в то время, о котором идёт речь в книге. Но у Яковенко ничего этого нет. Её главный персонаж Пётр Романчук, жизнь которого впоследствии обрывается расстрелом, осуществленным под покровом ночи партизанами, представляет партизан не иначе как убийцами и грабителями. Один из них молодой амбициозный коммунист Даник Плюнгер, от которого даже его собственный отец отрёкся как от «красного атихриста». «Принципиальность и жестокость создали в его душе как бы два рельса, по которым двигался паровичок мести. До поры до времени, однако, этот локомотив никак не мог набрать надлежащий разгон. Стоило только пошатнуться и отступить польскому ненавистному режиму при приближении Красной Армии, как Даник с шайкой бросился создавать в Мотоле и ближайшей округе особый классовый климат - освобождать от панов и разных, на их взгляд, нежелательных элементов» (стр. 179).
Экспроприируя имение Скирмунтов Даник, несколько стыдясь, чтобы не увидели, забирает себе, пряча в мешок, чайный сервиз на двенадцать персон, изготовленный из чистого золота. Позже, в период немецкой оккупации он становится командиром партизанского отряда, регулярно совершая с ним ночные вылазки на сёла, требуя от жителей пищу и одежду. Несогласных партизаны в этой книге попросту убивали.
Пётр Романович в беседе со священником с горечью упоминает Плюнгера: «Отче! Даник Плюнгер, как, впрочем, и другие бесы, сформирова­лись и показали свое лицо чрез коммунистические идеи. Разве нет? Уби­вай, грабь, насилуй!.. Кто был ничем, тот станет всем. Хозяев от земли — прочь, границы между державами — прочь! Пролетарии обретут весь мир» А кто ими будет управлять?..» (стр. 469).
Что говорить? Наверное, бывали случаи неправильного поведения партизан.
Мы знаем эпизоды незаконной экспроприации собственности и в частях Красной армии, но как к ним относились коммунисты? Об этом пишется в книге бывшего начальника политуправления Конармии И.Вардина "Ворошилов - рабочий вождь Красной Армии", вышедшей в 1926 году.
«Фактически лишь в начале октября последние части конармии отрываются от неприятеля и уходят в тыл.
И здесь наступает период тяжёлого внутреннего кризиса. Порядок и дисциплина, установленные в условиях боевой жизни, сразу ослабевают; шкурнические, бандитские, провокаторские элементы поднимают голову. Возникает опасность разложения армии...
Боец конной армии, случалось, присваивал чужую "собственность", в особенности, когда он неделями не получал снабжения. Против этого нужно было бороться, чтобы "присвоение" не вышло из рамок "естественной нормы", чтобы оно не превратилось в цель и главное занятие.
... Шестая дивизия совершила ряд тяжких преступлений. В 31 полку был убит военкомдив т. Шепелев, застреливший бандита. Она устроила ряд погромов. Но где, какие именно в точности никто не знает. Не подлежит лишь сомнению, что именем шестой дивизии злоупотребляли обычные украинские банды...
В первых числах октября Реввоенсовет и Политуправление решительно взялись за дело оздоровления армии. После короткой энергичной кампании все части, за исключением 6-й дивизии, были приведены в порядок. 6-я дивизия потребовала тяжёлой операции. Она была произведена 11 октября южнее Белой Церкви у ст. Ольшаница. В этот день были разоружены три полка 6-й дивизии...
Начинается чтение приказа - этого сурового обвинительного акта. Читает Минин - громко, отчётливо. Огромная вооружённая масса стоит - не шелохнётся. Когда Минин, назвав полки, произносит раздельно, "по-складам":"Ра-зо-ру-жить и рас-фор-ми-ро-вать" - впечатление получается потрясающее, по дивизии словно проносится дыхание смерти».
Этот же момент разоружения за мародёрства шестой дивизии описан в книге С. Орловского «Дневник конармейца»:
«... Затем раздалась команда: "Клади оружие!" Это была жуткая минута. Казалось, вот-вот дивизия дрогнет и не выполнит команды. Однако части повиновались. Комсостав и бойцы плакали навзрыд, отдавая оружие и знамёна. После этого дивизии было предложено выдать активных участников в бандитских действиях. Полки выдали 107 человек. Однако около 300 человек, догадавшись, в чём тут дело, не построились вместе с дивизией и ушли в лес. Расформированные полки называются теперь маршевыми полками. В первую маршевую бригаду командиром назначен т. Губанов, во 2-ю - т. Колесов. Из скрывавшихся людей поймано около 60 человек. Срочно в полном составе в полевой штаб прибыл трибунал, которому дано задание немедленно рассмотреть дела арестованных в связи с бандитизмом".
Да и в романе Н. Островского, которого вскользь упоминает у себя Яковенко, в восьмой главе «Как закалялась сталь» Островский предлагает читателю рассказ красноармейца Андрощука о том, как конный разъезд бывших махновцев, приставших к конармии, во время наступления захватил костёл и там трое солдат хотели изнасиловать жену польского офицера.
И вот тут писатель очень верно, может быть, именно глазами очевидца подметил, как в пылу жестокой борьбы одно беззаконие рождало другое не только из-за нехватки времени одуматься, но и по принципиальным соображениям. В момент насилия над женщиной в костёл врывается рота латышских красноармейцев. Дальше в книге повествуется следующее:
«Латыш, как это всё увидел, да по-своему что-то крикнул. Схватили тех троих и на двор волоком. Нас, русских, двое только было, а все остальные латыши. Фамилия командира Бредис. Хоть я по-ихнему не понимаю, но вижу, дело ясное, в расход пустят. Крепкий народ эти латыши, кремниевой породы. Приволокли они тех к конюшне каменной. Амба, думаю, шлёпнут обязательно. А один из тех, что попался, здоровый такой парнища, морда кирпича просит, не даётся, барахтается. Загинает до седьмого поколения. Из-за бабы, говорит, к стенке ставить! Другие тоже пощады просят.
Меня от этого всего в мороз ударило. Подбегаю я к Бредису и говорю: "Товарищ комроты, пущай их трибунал судит. Зачем тебе в их крови руки марать? В городе бой не закончился, а мы тут с этими рассчитываемся". Он до меня как обернётся, так я пожалел за свои слова. Глаза у него как у тигра. Маузер мне в зубы. Семь лет воюю, а нехорошо вышло, оробел. Вижу, убьёт без рассуждения. Крикнул он на меня по-русски. Его чуть разберёшь: "Кровью знамя крашено, а эти - позор всей армии. Бандит смертью платит".
И расстрел состоялся".
Вот ведь как поступали настоящие коммунисты в то время. И упрямая статистика утверждает, что каждый пятый белорус был во время второй мировой войны в партизанском отряде, около тысячи партизанских отрядов действовали в лесах Белоруссии, что было возможно только при массовой добровольной поддержке населения. Не знать этого писатель не мог, но в его книге всё отражено, как в кривом зеркале. То есть он стоит на позиции богатых, боявшихся партизан, как огня, боявшихся и советской власти.
Поэтому появление немцев в Мотоле писатель преподносит как освобождение от гнёта русских, несмотря на тысячи расстрелянных евреев и коммунистов, сотни карательных операций и сожжённые дотла сёла. Ведь делалось это, по мнению автора, во имя борьбы с проклятыми коммунистами, а, значит, делалось правильно.
Борис Романович, бывший коммунист, призывается в польскую армию в самом начале войны и вскоре попадает в немецкий плен, переезжает в Германию, где его сознание полностью перерождается, и только через два года, когда ещё идёт война, он возвращается в оккупированный немцами родной Мотоль и выступает перед собравшимися в церкви жителями.
«- Люди добрые, — эти слова Борис вложил едва ли не каждому в душу, — за два года, что я отсутствовал, на нашей родной и когда-то вольной земле произошло столько событий! Два года день в день вытяги­вали из кого-то душу. И теперь это продолжается. Тут столько мучеников. Где братья Райкевичи?.. Я уже не говорю о других. Пошла полоса граж­данской разобщенности, вражды, когда люди утратили заботу друг о дру­ге, перестали думать про духовное братство, культуру и даже хозяйство. Теряем себя! Теряем национальное и человеческое достоинство. Комму­нисты в свое время не дали свободы белорусскому народу, образовавшему Белорусскую Народную Республику. В противовес той они создали БССР, дали народу на короткий срок свободно вздохнуть и опять его придушили. Уничтожили почти всю белорусскую интеллигенцию, ученых, зажиточ­ных крестьян, сожгли на кострах книги. Наконец присоединили к БССР и наши западные земли, отдали их на разор энкавэдистам.
В установившейся тишине невысокий голос Бориса звучал на полную силу. Люди жадно ловили каждое его слово.
- Навещая в Кенигсберге и Берлине национальных белорусских де­ятелей, читая некоторые материалы в библиотеках, я понял, насколько ошибочным было в свое время мое восхищение коммунистическими иде­ями. Многие были обмануты. От нас пряталось даже то, что государствен­ный переворот в России Ленин и Троцкий делали как агенты германского генерального штаба с целью подорвать Россию изнутри. Ту услугу щедро оплачивала казна кайзера Вильгельма. А что дали, что принесли больше­вики народам России? Вы уже знаете».
Тут стоит привести краткую историческую справку. О том, что принесли большевики России, говорить не будем, так как хорошо известно, что страна из лапотной Руси превратилась в мировую державу, а в то, что она дала Белоруссии в первые советские пятилетки сказать стоит, как о том пишет энциклопедия.
«2—4 февраля 1919 г. I Всебелорусский съезд Советов принял Декларацию о провозглашении Белоруссии Советской Социалистической Республикой и Конституцию БССР. На съезде было подчеркнуто, что Белоруссия признает необходимость установления тесных экономических и политических отношений с Советской Россией. В середине 1920-х в БССР активно проводилась белорусизация — комплекс мер по расширению сферы применения белорусского языка и развитию белорусской культуры.
В 19201930-е гг. в Советской Белоруссии активно шли процессы индустриализации, сформировались новые отрасли промышленности и сельского хозяйства.
К началу индустриализации в БССР проживало 3,4 % населения и производилось всего 1,6 % промышленной продукции СССР. Развивались преимущественно лёгкая, пищевая, деревообрабатывающая и химическая промышленность, а начиная со второй пятилетки — машиностроение и производство строительных материалов. Значительное внимание уделялось такой трудоёмкой отрасли, как текстильная, поскольку её развитие позволяло быстро решить проблему безработицы и аграрного перенаселения. Во время первых двух пятилеток были открыты Гомельский завод сельскохозяйственного машиностроения «Гомсельмаш», швейная фабрика «Знамя индустриализации» и фабрика КИМ в Витебске, Оршанский льнокомбинатКричевский цементный заводМогилёвский авторемонтный заводГомельский стеклянный завод, две очереди БелГРЭС. Было построено 11 крупных торфозаводов. За три пятилетки промышленное производство в БССР выросло в 23 раза (в 8,1 раз с учётом Западной Белоруссии). Перед началом Второй мировой войны БССР производила 33 % общесоюзного производства фанеры, 27 % спичек и 10 % металлорежущих станков.
Политика развития хуторов 1920-х годов сменилась активной коллективизацией1930-х.»
И об этом на самом деле знали белорусы, но не знает почему-то или не хочет знать нынешний белорусский писатель Яковенко, как и не знает он историю Великой Отечественной войны, которую трактует по-своему:
«Чего Гитлер не знал — у Сталина в начале войны танков было в не­сколько раз больше, чем в его империи. Причем тут были танки, которые превосходили танки Вермахта по броне и скорости, а также по огневой силе орудий и пулеметов. Правду говорил своим землякам капитан запа­са Сергей Калиниченко: на вооружении Красной Армии были и легкие, и плавающие наступательные танки, которых немец не имел. Вообще этой сталинской войсковой силы и мощи хватило бы на всю Европу. И потому товарищ Сталин счел бы любого, посмевшего напасть на СССР, круглым дураком. Он не верил, что Гитлер это сделает, поскольку не относил Гит­лера к отчаянным авантюристам.
После первого, как казалось, этапа блицкрига гитлеровцам пришлось менять моторы у большинства танков. Эта проблема стала очевидной уже за Витебском и Смоленском. Ремонта требовала вся наземная техника. Армии ждали подвоза топлива. А с новыми моторами и топливом у фю­рера пока была невыкрутка, Вермахт насилу собрал ресурсы для стратеги­ческого мешка, в который втолкнул войска Сталина, сгруппировавшихся под Киевом. Поэтому, несмотря на блестяще и дерзко, просто ошелом­ляюще проведенные операции в Беларуси и Украине, где были разгром­лены и взяты в плен свыше трех миллионов солдат и офицеров с генера­лами вместе, — молниеносная война приостановила свой бег. Очевидно, генералы Вермахта, стараясь опередить Сталина в нанесении удара, не все предусмотрели, да и времени на это не имели» (стр. 314).
Из этого описания выходит, что гитлеровские генералы просто поспешили с началом войны против Советского Союза, боясь, что Сталин первым нанесёт удар. Эту идею иначе как бредовой трудно назвать. Советский Союз не готовился ни на кого нападать. Это бы противоречило всей нашей государственной политике.
Наш современник, белорус, ветеран Великой Отечественной М.И. Цейтлин рассказал «корреспонденту «Комсомольской правды», вышедшей 8 мая 1915 г., о том, как он встретил в Минске начало войны: «Мы с товарищами готовились к параду физкультурников. Я был участником всех парадов. Жил в студенческом бараке. 22 июня мы должны были встать в 7 утра, потому что в 8 начиналась репетиция. А тут часов в 5 утра нас разбудил воздушный бой над Минском. Мы выбежали на балкон и видели, как два «мессера» атаковали наш самолет и сбили его. После мы шли на всебелорусский стадион на репетицию. А навстречу нам ехали машины с солдатами. Спрашиваем: «Куда вы?». Отвечают: «Война идет!»… К началу лета 1941 года в Минске уж каждый житель знал, что немцы вот-вот нападут. И все про то говорили. Я помню, что, начиная с 14 июня, в Минске была светомаскировка по ночам. И европейские газеты в тот период писали, что немцы сконцентрировали огромные силы вдоль советской границы, Гитлер готовит нападение на СССР. В ответ на это газета «Правда» 15 июня опубликовала опровержение ТАСС, что никакой войны не будет. Что все это ложные слухи. А в то же время по Минску шли и шли на запад колонны наших бойцов и техника. Передвигались они только по ночам, маскируясь. И всем было ясно, думаю, как и Сталину, что война начнется со дня на день».
А о самом Сталине очень хорошо сказал его фактический противник премьер-министр Великобритании Уинстон Черчиль в своей речи, посвящённой восьмидесятилетию со дня рождения Сталина:
"Большим счастьем для России было то, что в годы тяжёлых испытаний Россию возглавил гений и непоколебимый полководец И.В.Сталин. Он был выдающейся личностью, импонирующей жестокому времени того периода, в котором протекала вся его жизнь.
Сталин был человеком необычайной энергии, эрудиции и несгибаемой воли, резким, жёстким, беспощадным как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в английском парламенте, не мог ничего противопоставить.
Сталин, прежде всего, обладал большим чувством сарказма и юмора, а также способностью точно выражать свои мысли. Сталин и речи писал только сам, и в его произведениях всегда звучала исполинская сила. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времён и народов.
Сталин производил на нас величайшее впечатление. Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, встали и, странное дело, почему-то держали руки по швам».
Кстати в советские годы бытовал такой анекдот про Сталина. «Во время пребывания на знаменитой Ялтинской конференции трёх держав 1945 года, президента США Ф.Рузвельта по причине того, что он передвигался в коляске, поместили жить в Ливадийском дворце, в котором и проходила конференция. А Премьер-министра Великобритании устроили в замечательном Алупкинском дворце. Дворец очень понравился Черчиллю и при встрече со Сталиным он долго его расхваливал. Сталин никак на это не реагировал. Тогда Черчилль спросил у Сталина, правда ли, что у грузин есть такой обычай дарить гостю то, что ему особенно понравилось, намекая на национальность Сталина. На это Сталин ответил, что есть такой обычай у Грузин, но так как Сталин является главой русского государства, то он помнит и русские обычаи. Один из них загадывать загадку. «Поэтому, - говорит Сталин, - я загадаю тебе одну, если хочешь. Отгадаешь - дворец твой, можешь его забирать. Согласен?» Черчилль охотно согласился. Тогда Сталин показал Черчиллю три пальца на руке: большой, указательный и средний, согнув безымянный и мизинец, и спрашивает: - Какой из этих трёх пальцев средний. Черчилль посовещался с советниками и показал на указательный палец. Тогда Сталин сложил три пальца в кукиш и сказал: «Нет, вот этот. Не угадал загадку - не получаешь дворец».
Вот какие рассказы ходили в народе о любимом вожде, которого любят до сих пор, не смотря на массированную пропаганду против него, начатую ещё Хрущёвым после смерти Сталина.
В книге Яковенко имена и фамилии сыплются, как из рога изобилия. Есть среди них и русские. Например, бывший танкист капитан Калиниченко. И, конечно, он тоже плохо отзывается о советском командовании.
В самом начале войны капитан Калиниченко попадает в окружение и в лесу встречается с сыном Сталина Яковом Джугашвили. Об этой встрече он рассказывает Петру Романовичу так: «В минуты откровения он рассказал мне про свою жизнь и непростые отношения с отцом и партией, поверьте, даже с ней… Яков выражал своё несогласие с тем, что делалось, говорил, что стесняется смотреть своему отцу в глаза. Вот тогда я и стал припоминать услышанное и увиденное здесь, в Мотоле, и в душе моей что-то восстало, потом улеглось, но я начал воспринимать Джугашвили как вестника. Слышу душой: в государстве либо фундамент неудачно заложен, либо дьявол путает наши политические карты. Представьте, как Якову, который много видел, знал, имел критический взгляд на вещи, было неуютно жить в кремле…
Значительная часть армии между Витебском и Лёзно полегла. Комбат Джугашвили был вместе со мною. Мы блуждали по лесу день, второй, не зная, что делать и куда податься. Немецкие автоматчики окружили группу. Я случайно оказался в стороне. А Джугашвили и всех остальных, полагаю, погнали в плен» (стр. 350-351).
Рассказ капитана Калиниченко сплошная выдумка автора. Ни одного свидетеля того, как Яков Джугашвили попал в плен, нет. Предположительно он был выкраден, благодаря предательству кого-то из рядом находящихся солдат и офицеров, ибо вся батарея, которой командовал Яков Джугашвили, и взвод охраны вышли из окружения в полном составе, кроме самого Якова. Предположительно немцы знали о том, что батареей командует сын Сталина и специально охотились за ним. По свидетельским показаниям тех, кто помнят Якова Джугашвили в плену, он никогда ничего плохого не говорил ни о Сталине, ни о советской власти.
Этот вставной эпизод нужен был автору романа только для того, чтобы показать ещё одну негативную сторону советской власти.

Немало страниц в книге посвящено немецкому гаулейтеру Кубе, назначенному генеральным комиссаром Белоруссии в июле 1941 г. Немецкий руководитель, расстрелявший без суда и следствия в 1936 г. не подчинившихся ему солдат и офицеров, за что был снят с должности, но потом призван Гитлером вновь на высокий пост, человек, приход которого в Белоруссию ознаменовался массовыми расстрелами, описывается в книге как весьма положительный герой, талантливый литератор, противник СС, которые с ним не считались и продолжали расстреливать евреев якобы вопреки его воли.
Писатель Василий Яковенко беседовал в послевоенное время с женой убитого партизанами Кубе и, видимо, с её слов описал доброго привлекательного гаулейтера, который лишь выполнял указания рейха вопреки своим человеческим наклонностям. На фоне этого образа все коммунисты, партизаны и вообще русские выглядят просто извергами.
Петра Романовича сосед Малытька предупреждает о готовящемся его убийстве Богданом Плюнгером, о котором ему сказал односельчанин Калилец. Но «В своем домашнем кругу он держал в секрете предупреждение Калильца, только уже у дверей добавил: — Теперь все мы в заложниках у Иуды.
- Как и до войны, — бросил Павлюк спокойно, в тон отцу.
- Не приведи, Господи, терпеть столько страданий! — Аксинья заме­шивала в ушате на теплой воде с молоком пойло для теленка. — Наступит ли когда-нибудь для нас светлый час?!
- Говорят, Ленин ради коммунизма готов был уничтожить более чем половину населения России.
- Что ты говоришь? — перелив пойло в ведро, Аксинья выпрямила спину. — Оттуда, сынок, и потекли реки крови! В отчаянье и с голоду, устроенного большевиками, люди ели друг друга. Ты малый был... Пред­ставляешь, как надо озвереть, чтобы, привязав девушку к дереву, срезать с нее кусками мясо, жарить на огне и жрать. У-ух! — передернуло. — Пос­ле этакого страха мы и поспешили сюда, на Родину.
- И тут нашли все, кроме того, что надо, — весело бросил сын.
- Поди, большевики окаянные, нас и тут достали...» (стр. 471)
И контрастом к этому звучат слова, прозвучавшие из уст Петра Романовича в постели со своей женой, в которой они тоже говорят о политике.
«Уже перед сном он пожаловался жене:
- Не могу я никак понять, лихо на их, тиранов. Возьмем Гитлера, главного арийца. Ну зачем тебе это арийское чванство и война против славян да англичан?.. Ну, захотелось тебе с грохотом прокатиться с запада на восток, истребить коммунистическую заразу и сделать славянские на­роды свободными... Не хватило бы разве для славы?.. Но ради этого ему, вурдалаку, наверное, понадобилось бы опять превратиться в человека, каким он, возможно, и был при рождении. Да... После коммунистическо­го террора в СССР, этот режим пожалуй, не выдержал бы освободитель­ной германской армады, тем более что и армия в первое время у Советов была обезглавлена. Капитан Калиниченко многое мне открыл. Пусть бу­дет земля ему пухом! Мне очень грустно от воспоминаний о нем... Однако жестокость и глупость Гитлера его же и погубят. Вместо пьедестала героя, освободителя, избавителя и политического зодчего в истории ему доста­нется место крученой собаки, и только» (стр. 474).
Писателю и через семьдесят лет после победы над гитлеровской Германией самый главный фашист продолжает казаться «героем освободителем» и «политическим зодчим», что уж тогда говорить о тех, кто против него боролся. Конечно, они должны выглядеть извергами. И автор рисует страшную картину расправы партизан, преподнося читателю её в качестве истины первой инстанции.
«Жители местечка Мотоль были потрясены новым страшным изве­стием — убийством таких добропорядочных и уважаемых людей, какими были Писарчуки — Петро и Павлюк, их свояки — Павел и Николай Миховичи.
Мало того, так в другую ночь партизаны убили еще и Семена Шкутача, жившего на Луке, на Кузюровой улице. И его — невесть за что. В памя­ти людской всплывали и другие жертвы партизанского произвола, в том числе семья капитана Калиниченко. А из деревень Закалье, Воротыцк и Аперово доходили слухи и того мудрее. Там от рук партизан горели дома и сельские усадьбы вместе с семьями, стариками и детьми. Все ужасались, не видя разницы между озверевшими от неудач гитлеровцами и местны­ми «борцами за народную волю, долю и справедливость». Люди ощущали явную связь того, что вершилось, с красным террором. А, впрочем, террор вершился при разных носителях власти и силы, в разных условиях и об­стоятельствах уже около пяти лет; конечно, если не считать пилсудчиков, от которых также не было житья» (стр. 483).
То, что во время войны в партизанском движении принимало участи двенадцать тысяч жителей Белоруссии, объединённых в тысячу двести пятьдесят пять отрядов, то, что ими было взорвано более трёхсот тысяч железнодорожных путей, что прерывало немецкие поставки вооружения на западные фронты, и пустили под откос свыше одиннадцати тысяч фашистских эшелонов с живой силой и боевой техникой - всё это в книге Яковенко места не нашло, как и то, что с первых дней войны немцы проводили массовые чистки: убивали коммунистов, комсомольцев, активистов советской власти, представителей интеллигенции, с особой жестокостью уничтожалась «расово вредная» часть населения: евреи, цыгане, физически и психически больные; на территории Белоруссии фашистами было создано двести шестьдесят концентрационных лагерей смерти, их филиалов и отделений; за все время немецкой оккупации было уничтожено шестьсот двадцать восемь населенных пунктов вместе с жителями, более пяти тысяч населенных пунктов уничтожены с частью жителей. Эти стороны войны в романе, претендующему на жанр эпоса, не описаны, хотя являются существенными в жизни белорусского народа.
Но война, наконец, подходит к своему финалу. Борис Романович после участия в работе Второго Всебелорусского Конгресса в Минске приезжает к себе в родной Мотоль и встречается там со старым знакомым паном Клямкой, говорит тому о приближении Красной Армии, о предстоящем полном разгроме фашистской Германии и добавляет при этом:
«Боитесь, пан Клямка?.. Мне припоминается вот что. В свои моло­дые годы я был коммунистом и жил прекрасными мыслями — о возмож­ной лучезарной будущности. Я ждал ее... Я попал в плен и за несколько лет проникся уважением к немцам. Я поверил им, когда они декларировали освобождение моей Батьковщины от большевиков. А потом и в них разочаровался и понял, наконец: общество, которое было в моих мечтах, не построишь ни с боль­шевиками, ни с фашистами — никогда и нигде! Ведь и те, и другие — раз­рушители, злодеи, захватчики, у них руки по локоть в крови» (стр. 555).
Так герой романа ставит на одну доску фашистов и большевиков и теперь он начинает бороться за независимость Белоруссии от любых государств, но переезжает для этого жить в Америку и там входит в диаспору белорусов. Туда переезжает впоследствии из Польши и его дочь Мария, успевшая к этому времени стать неплохим врачом.
Собственно описание дальнейшей жизни Белоруссии даётся автором схематично, так как почти все герои выехали за её пределы. Но и тут та же тенденция недовольства. Как говорит один из персонажей «колхозный хлеб — как обобществленная жена. Вкуса не почувствуешь».
«Мотоль не сразу подался в коллективизацию. Вначале записались в мелкие сельскохозяйственные артели около полусотни дворов. Были сомнения, шатания и откровенное сопротивление. Горели скирды сухого сена, поставленные скопом рядом с сельским Советом, горели свирны (амбары) с новым хлебом, от первых намолотов; терпели и гибли активисты. Откровенное и показательное, упрямое и нещадное вредительство было делом рук «бульбашей» среди которых, как ни удивительно, встречались и сподвижники Плюнгера по партизанскому отряду – видите ли им по душе пришлась партизанщина и применяют они её в борьбе с новым нашествием, которое не заставило себя долго ждать с востока. Мотивы у этих людей были соответствующие, так как на советском политическом поле опять начиналась «прополка», и те, кто ее выполнял, повсеместно искали «врагов народа» — их было не счесть среди бывших военнопленных, а также сель­ских старост, учителей, других специалистов, которые при немцах работой своей зарабатывали на кусок хлеба. На деле подрубались корни наиболее способных мужиков либо целых семей. Управлять же крестьянской грома­дой ставили людей, которые даже не нюхали пашни.
Все это стимулировало страх, вызывало недовольство советскими ор­ганами, вело в лес, в новые партизанские группы и формирования. Они были разной национальной и идейной ориентации. Их количество в За­падной Беларуси приближалось к пятидесяти тысячам человек. На во­оружении были пулеметы, противотанковые орудия, минометы, мины, не говоря уже об автоматах и винтовках. Для руководства антисоветским сопротивлением из-за границы в Беларусь засылали подготовленных лю­дей, в числе которых был и Всеволод Родька, смельчак, рисковый, безза­ветно преданный идее обретения воли и счастья для своего народа.
Родьку на Полесье постигла неудача. Тогда же, в первые послевоенные годы, его и выловили (стр. 623-624).
Ну, то, что сотрудничавшие с СС белорусы, боясь справедливого суда, сбежали в лес, организовывая банды, орудовавшие некоторое время, наводя страх на местных жителей, это известно. И то, что им помогали всячески из-за рубежа, как пишет и сам автор, это тоже не секрет. Но, в конце концов, с бандитизмом как в Белоруссии, так и на Украине было покончено. Люди зажили спокойно, только не в книге Яковенко.
Заканчивая трилогию, писатель не обошёл вниманием и нынешнее время. Правда, он не называет имени президента Белоруссии, но вполне понятно о ком идёт речь, когда американский белорус Кит беседует со своим соотечественником учёным Вещуном в американском ресторане и слышит от него:
«Если проследить за высказываниями нашего единственного в стране политика и заботливого отца, то он сам же обо всём и рассказывает, искренне, правдиво, правильно. Вот послушайте: «Это бесперспективно – пытаться лишить меня власти силой или такими методами, какие были применены к Милошевичу… Меня никто никогда не тронет, если меня не предаст российское руководство» (стр. 705).
Затем разговор двух белорусов продолжился, имея в виду уже правителя Белоруссии в наши дни:
Это у тебя, братка, крепкая мысль!
Было и другое. Ведь если рот зажат, управлять народом, его созна­нием, манипулировать склонностями не так и сложно — верно?.. Да, но поверим в благородные устремления тщеславного человека, шкловского радетеля, возжелавшего сильной вла­сти ради сохранения страны. В том бедламе на постсоветском простран­стве да и в Европе он действительно сделал нечто довольно значительное, если не сказать — великое, — не допустил развала промышленности, рас­таскивания государственных ценностей...
Я прошу прощения. Но за что же тогда его не любит оппозиция?
Как известно, в России разные там абрамовичы, Ходорковские, Де­рипаски, пользуясь моментом и обогащаясь, скупили и приватизировали целые отрасли народного хозяйства. А наш, не будь дураком, привати­зировал власть, сделал ее своей собственностью. Вопрос, кто из новояв­ленных собственников лучше? Не скажешь... Закупил парламент, причем сделал это за государственные средства. Упразднил действие законов, поставив выше их президентский указ. Заставил генералов козырять его малолетнему сыну... В Думе в Москве у него хватило ума, чтобы заявить: «Мы согласны на присоединение к России на любых условиях!» Имел ли он полномочия или хоть бы элементарное моральное право на подобное заявление? Нет! Ну и как после этого ему льготный газ не давать? Ломаю­щий принципы, готовый опять залезть под общее одеяло.
И нас загнать!
Но при этом, заметьте, — продолжал Вещун, — никаких шатаний в мыслях у народа, не должно быть. Он властелин наших дум! Полити­ческие деятели, как Гончар, Захаренко, Карпенко, вообще исчезли. Не­которые бесследно. С конкурентами у него теперь — никаких забот. И как хорошо дышится. Один на ледовом поле! Ему аплодируют... Как-то при­знался нечистик, что он теперь выше Бога!
Бог шельму метит.
Академию свел до уровня колхоза!.. Хозяин в доме! Повыталкивал вон немало людей, особенно молодежи. Самые умные уехали на Запад, менее умные – в Россию, ещё менее умные остались на месте и, состоя на государственной службе, показывают ему фигу» (стр. 705-707).
Почитай, два десятилетия пропагандируется идея всесильной вла­сти. Патриотизм заменен рублем, высоким креслом. Итог: у короля есть слуги, но нет команды с царем в голове, он теперь в панике и поливает бранью всех, налево и направо. О, я знаю его челядь и, если бы он вдруг кинулся расстреливать ее из пулемета, то я охотно подавал бы ему патро­ны. При этом я чистил бы их до блеска, чтобы он выполнял свою работу с особым изыском!» (стр. 708).
И уже на прощанье Вещун говорит Киту:
«- Борис Владимирович, я вам по секрету скажу: из белоруса достали душу и повесили её на суку, чтобы дубилась для дальнейшего производства кошельков.
- И это суть политики?
- Суть происходящего. Теплится, однако, надежда, что сама логика жизни и национальной безопасности выведет нашу ледовую фигуру на позиции, выверенные жизнью. Во-вот его нутро оттает. Тогда по-своему преисполненный чести и достоинства, он встанет на трибуну и перед лицом депутатов, послов, политиков, политологов провозгласит: «Уважае­мые, не обессудьте... Великий русский язык у нас развивается и будет разви­ваться как язык внешнего общения. Ему ничто не угрожает. А вот если мы разучимся говорить на белорусском языке, потеряем нацию! Родной язык мы должны изучать и ведать. Мы все эти годы слишком осторожно поддержи­вали его».И это уже будет как покаяние лидера, оно станет характерным моментом. За словом, возможно, и дело пойдет, а-а?» (стр. 708-709)
Между тем всё та же упрямая статистика говорит, что за годы правления Белоруссией А.Г. Лукашенко, когда страна избрала свой собственный путь развития, вопреки желаниям запада, намечавшийся после распада СССР развал Белоруссии был остановлен за счёт сугубо собственных сил, в результате чего за семь лет промышленное производство выросло в три с половиной раза, наполовину выросло сельхозпроизводство, уровень безработицы упал ниже одного процента, средние доходы населения выросли в три с лишним раза, зарплата в пять с половиной раза, пенсии в более чем в пять раз, доля населения с доходами ниже прожиточного минимума снизилась с сорока восьми процентов до пяти и двух десятых. Это ли не показатели успешного развития государства?
Но ничего этого нет в книге, нет даже намёка. Есть только плевки в сторону любой власти.
Заканчивается роман-трилогия, не смотря ни на что, на оптимистичной ноте. Хоть оба героя Мария Романович, сменившая уже фамилию на Демкович, внучка расстрелянного Петра Романовича, и Борис Кит продолжают жить вне Родины, они любят её, занимаются благотворительной помощью соотечественникам и питают надежды на светлое будущее.
Однако у меня эта книга оставила странное ощущение, что автор книги с его надломленным сознанием, как и герои его произведения, никогда не будут счастливы по-настоящему, пока не научатся видеть не только плохое в жизни, но и хорошее, пока в их надломленном сознании не проснётся чувство доброжелательности к другим нациям, и пока их взоры не обратятся к простому белорусскому народу, который живёт своим трудом не ради прибыли панам и помещикам, а ради себя самого и всего белорусского народа.
Литература, для того чтобы стать эпосом, должна отражать жизнь во всём её многообразии, а не напоминать собой жалобы и стенания озверевшего в лютой ненависти к большевикам и советской власти кулака.
М.Е. Салтыков-Щедрин писал: «Везде литература ценится не из-за её гнуснейших образцов, а из-за тех её выдающихся деятелей, которые ведут общество вперёд». И великий русский писатель Н.А. Некрасов подтверждает эту мысль словами: «Русская литература не должна опускаться до уровня общества в его сомнительных и тёмных проявлениях. В любых обстоятельствах, во что бы то ни стало, но литература не должна ни на шаг отступать от своей главной цели — возвысить общество до идеала — идеала добра, света и истины».
Вы можете сказать, что здесь речь идёт о русской литературе, а мы рассматриваем книгу белорусского писателя. Но вряд ли это можно назвать достойным аргументом. Литература она везде должна быть народной по сути. В.Г. Белинский утверждал: «...только та литература есть истинно народная, которая, в то же время, есть общечеловеческая; и только та литература есть истинно человеческая, которая в то же время есть и народная. Одно без другого существовать не должно и не может...».





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 16.04.2019 Евгений Николаевич Бузни
Свидетельство о публикации: izba-2019-2539482

Рубрика произведения: Разное -> Литературная критика










1