Портрет бездомности


Портрет бездомности
Власть в России опять взялась за бездомных, вот только у каждой инстанции свой рецепт. Если Совет по правам человека предложил для начала посчитать эту категорию населения, чтобы потом «устраивать на поруки» в приемные семьи, то депутаты — по советской, должно быть, привычке — все больше рассуждают, как наказывать попрошаек.
Вот уже лет пять как по мере нарастания экономических трудностей тема борьбы с бедностью и ее профилактики не сходит с уст первых лиц государства. Статистика, впрочем, не очень радует: 19 млн человек (согласно Росстату) все равно остаются «за чертой». Кто эти люди, как-то не принято всерьез рассуждать: ну, оказались в тяжелых условиях или испытывают серьезные проблемы со здоровьем или, скажем, многодетные и пожилые. Чувствуется, что за словом «бедные» скрывается невиданное многообразие реальных проблем, которые сложно объединить, а потому как-то решить одним махом.

Представления о бездомных в России и в той же Европе сильно разнятся. Скажем, европейские бездомные делятся на три категории, в первую попадают вообще все, кто долгосрочно живет не в своем доме (а, например, в приютах, домах престарелых и других общественных или государственных организациях). Во вторую — те, кто находится во временных пунктах пребывания: от аварийного жилья до разнообразных ночлежек. Ну и в третью — те, кто собственно существует без крова над головой, то есть на улице. Если смотреть на проблему бездомности так широко, то ее масштаб в России впечатлит и только порядком подпортит статистику. Хотя реальной статистики бездомности в стране не существует.
Как раз этой весной Совет при президенте РФ по правам человека предложил ее создать, подчеркнув, что в России может быть «от 800 тысяч до 3,5 млн бездомных» (и это только тех, кто относится к третьей категории в европейском понимании).

Среди бездомных, учтенных властью, почти 80 процентов имели судимость или приводы в отделения (между тем как среди бездомных в целом таких не более 10–15 процентов). В этой силовой доминанте видна как раз слабость нашего социального государства — что делать с разношерстной проблемной публикой, чиновники просто не знают и стараются держать ее под контролем. Отчасти это и делает проблему бедности застойной.
Во-первых, бездомные не ощущают себя безработными. Они все время заняты, добывая средства к существованию, и то, что благополучным гражданам кажется бездельем (например, сидеть день на асфальте, попрошайничая), считают гигантской работой (и не без основания: ноги затекают, холод, грязь). Процент тех, кто уповает на помощь властей. среди таких бедных предельно низкий, и даже своеобразный кодекс чести бездомного предписывает ему презирать подачки от государства. Во всяком случае, в разговорах с социологами бездомные традиционно ставят себя в оппозицию к государству и открещиваются от того, чтобы идти в официальные ночлежки. Те, по их мнению, отлавливают бездомных как собак, и задача последних в заданной ролевой игре — убегать, оставаясь в тени и на свободе. Отчасти потому же бездомные не спешат в работные дома — частные учреждения, предоставляющие кров и еду при соблюдении некоторой трудовой дисциплины. Люди на улицах и так уверены, что работают, причем на себя, и для многих из них это — ценность.

Учредители работных домов, в свою очередь, сталкиваются подчас с черной неблагодарностью: бездомные обвиняют их чуть ли не в эксплуатации и воровстве, а все потому, что картины мира не совпадают. Работные дома, по-видимому, порождают еще и серьезные этические коллизии в жизни бездомного, к которым тот часто не готов. Скажем, нарушителя правил такого заведения (допустим, купившего алкоголь) на общем собрании полагается выгнать вон, что для самого нарушителя зимой может означать если не смерть, то обморожение. С одной стороны, все справедливо, с другой — бездомные годами привыкли жить так, чтобы ни за кого (включая себя самих!) не нести ответственности, и вдруг оказываются перед необходимостью решать судьбу другого человека. Это для них просто непосильная ноша, которая заставляет бездомных опять-таки роптать на своих благодетелей.
Шаблон номер два — специфический внешний вид и запах бездомного. Оказывается, это вещи не обязательные, а, так скажем, «опциональные».
На самом деле в современном городе-миллионнике есть достаточно мест, где человек с улицы может совершить все необходимые гигиенические процедуры. Поэтому огромную часть бездомных вы просто и не опознаете с первого взгляда.

Например, на одном московском вокзале живет мужичок, которого знает весь технический персонал и продавцы ларьков. Он негласно «отвечает за порядок»: если кто-то прошел, бумажку бросил — мужичок уберет или заставит наглеца убрать за собой. Он опрятен и аккуратен на вид, даже имеет подмосковную прописку. Просто его семейная ситуация настолько непроста, что домой он ездит только раз в неделю — постирать одежду. Еще один яркий пример — пожилая пара, которая решила подзаработать денег для своих детей, сдавая квартиру. Поскольку второго жилья у них не было, они соорудили какой-то шалаш за городом и фактически перешли в режим бездомной жизни. Зато у них есть постоянный заработок — рента, и внешне эта пара ничем не отличается от остальных пенсионеров.
Что же касается бездомных, которые четко опознаются как бездомные, то они часто зарабатывают как раз благодаря своему жутковатому виду или, наоборот, надежно защищаются им от чужого внимания. Приходилось сталкиваться с такими «актерами»: на улице они выглядят грязно и страшно, а в ночлежке — уже вполне пристойно, даже речь их меняется.

Третий шаблон связан с тем, что свобода уличной жизни весьма условна. В большом городе действуют свои иерархии, сообщества, связанные с местами дислокации. В Москве есть с десяток площадок, которые контролируются разными группами бездомных: целое сообщество существует на Чистых прудах, есть сильная группа, концентрирующаяся вокруг Каретного. Одни не пускают других к себе, вплоть до физического насилия. Сейчас у подавляющего большинства уже есть мобильные телефоны, и у «продвинутых групп» появляются свои чаты, системы оповещения и даже идентификации.
Четвертое: бездомные не могут долго оставаться совсем без дома. Уличная среда столь агрессивна, что без необратимых потерь для здоровья человек способен справляться с ней не более трех-четырех лет. Соответственно в осенне-зимний период почти все «крайне бедные» ищут себе временные пристанища. С ночлежками и работными домами эффективно конкурируют другие «крыши». Кто-то находит себе партнеров с квартирами. Скажем, у бездомного есть подружка, к которой он иногда наведывается помыться и погостить (а в другое время к ней приезжают дети или еще мужчины). Но самый надежный партнер бездомного — это МВД. У полиции есть план по раскрытию преступлений, от которого напрямую зависят показатели ее эффективности. «Бомжи» (а в представлении бездомных это то, как прозвали их «менты») тоже в курсе про планы и осенью предлагают правоохранителям сделки: мы берем на себя какие-то мелкие нераскрытые преступления, за что отправляемся на год или чуть больше в тюрьму, а вы за это не трогаете наших на такой-то территории или еще что.
«Перезимовать в тюрьме» — это нормальная, спокойно проговариваемая стратегия для части бездомных: и нашим, и вашим.

Наконец, пятое. Удалось обнаружить самую бесправную категорию «крайне бедных» — это беспризорники (в данном случае речь о несовершеннолетних). Они остаются незамеченными не только государством, но и всеми социальными службами, потому что, покажись они, по закону тут же будут доставлены в учреждения. А несовершеннолетние не хотят иметь дело с органами и государством почти так же, как и их старшие собратья по улице. Реальный масштаб беспризорности в стране неизвестен: многие дети, формально имея семьи, ведут полностью беспризорную жизнь.

Эффективно работать с формами крайней бедности удается только некоммерческим и добровольческим организациям. Но и здесь полно подмен: часто некоммерческие организации создаются сверху на базе государственных, при этом фактически все остается таким же забюрократизированным, только сотрудники этих учреждений лишаются привилегий, положенных госслужащим. И конечно, никуда не девается полицейский уклон государственного контроля за бездомными. Скажем, функция социального патруля видится в том, чтобы очистить улицы города от нежелательных элементов, это до того естественно, что не вызывает вопросов. Но если осознать, что бездомные — разные, выяснится, что можно не очищать улицы, а как бы вписывать иных бездомных в другую жизнь, постепенно открывая им возможности к изменению жизни.
Скажем, в Германии и Франции хорошо зарекомендовала себя практика, когда бездомные продают журналы, то есть уже соглашаются на контрактные отношения с остальным миром, взамен соблюдая чистоту и проходя регулярные медобследования. Никто не говорит, что такие меры идеально решают проблему. Не так давно в Финляндии признали как раз бессмысленными все программы постепенной интеграции бездомных в жизнь. Аргумент был простой: пока у тебя не появится своего угла, своей крыши над головой, нормальную жизнь ты можешь только имитировать, а не практиковать всерьез. Поэтому там решили, что начинать надо с того, чем обычно заканчиваются программы социализации, то есть с предоставления жилья. Построили целые кварталы недорогой недвижимости, разработали механизмы ее долгосрочной льготной аренды для бездомных. Считается, что эта схема эффективна: во всяком случае, людей, добровольно остающихся на улице, стало в разы меньше. Для России, где жилищный вопрос мучает не только бездомных, но и чуть ли не каждую молодую семью, это идеи, конечно, на вырост. Но хотя бы понимать, что такое социальное государство возможно, стоит. Потому что часто, ратуя за социальную защиту, мы плохо осознаем, чего конкретно хотим, и остаемся на вполне полицейских позициях.







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 9
© 11.04.2019 Игорь Рудой
Свидетельство о публикации: izba-2019-2536038

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1