Дворовой декамерон.


Дворовой декамерон.
Дворовой декамерон

Cызмальства Йону невероятно возбуждали смазливые женщины. Дворовые девчонки и одноклассницы, девушки старших классов и взрослые замужние женщины – соседки и парикмахерши, работавшие с его мамой в дамском салоне на улице Комьяунимо, неизменно привлекали его детское мальчишеское внимание. Оголённые части тела: кисти рук, локоток, плечико, голени и коленки, грудь и шейка магнетически притягивали его взгляд. Йона избегал прямо и пристально таращиться на эти манящие женские сокровища, старался не показывать виду. Он чувствовал подспудно, что неприлично во все глаза пялиться на женщину, что это может его и в неловкое положение поставить, но линии и округлости женских прелестей, их лёгкая смуглость или матовая белизна, наблюдаемые даже украдкой, возбуждали в нём какую-то неосознанную силу тяги и приводили в непонятный трепет. Дыбом вставали волосы и пробегали по спине мурашки. В детстве было проще, и Йона, не будучи стеснительным мальчиком, мог девчонку и в щёку чмокнуть, и, что называется, позажимать, и пальчиками под юбку залезть, и далеко не всем это не нравилось.


К своим четырнадцати годам, ещё неопытный Йона стал наливаться мужскими соками, взрослеть и пришёл к пониманию, что былые детские приставания на людях ещё более неприличны, чем наглое разглядывание, и могут закончиться конфузом. Однажды, в классе этак восьмом учительница русского языка и литературы Надежда Яковлевна, которая Йону и так не жаловала, заметив во время урока как он её обглядывает, во всеуслышание насмешливо пристыдила: «Ну, что ты там высматриваешь Йона? Что нашёл ты там у меня?» Весь класс прыснул со смеху, и Йона почувствовал себя чрезвычайно неловко. Уже знал он из книг что где и для чего, и как. Особо яркое впечатление произвели на него описываемые Шехерезадой эротические сцены восьми томов «Тысячи и одной ночи», которые Йона, затаив дыхание, прочёл от корки до корки. Эротические эпизоды восточных сказок индуцировали воображение и возбуждали в нём несмелые сексуальные фантазии.


Вот и сейчас, во дворе своего дома, Йона, глаза заблестели, похотливо уставился на статную черноволосую, чернобровую пани Ванду. Как в лёгком вечернем платье, словно Афродита, возродившаяся из пены, стояла она подбоченясь на трёхступенчатом крыльце рядом с окном своей квартиры. Родив двух дочек, в свои сорок или немногим более лет, она хорошо сохранилась, выглядела довольно свежо, смотрела мягко, но с достоинством и твёрдо стояла на сильных стройных ногах. Налитая матово-белая грудь её, вздымаясь, казалось стремилась своею тяжестью вывалиться поверх выреза обтягивающего платья. Пани Ванда, хоть и работала прачкой, сейчас с завитыми волосами, напомаженными губами и подведёнными глазами, видать куда-то собралась, выглядела весьма warta grzechu. Она была неимоверно зла сегодня и возмущена безобразным поведением дворовых детей, дразнивших пришедшего с работы её глухонемого мужа – угрюмого дюжего мужика и мастера на все руки Юозаса. Она стала бранить этих «невоспитанных выродков - psia krew», грозилась жаловаться их родителям, грудь её от возмущения задышала и забилась в тесном капкане платья, и оттого женщина выглядела ещё соблазнительней.


Дочки пани Ванды – девятнадцатилетняя Беата и семнадцатилетняя Эльжбета свесившись с подоконника молча наблюдали за происходящим. Субботний летний день катился к вечеру, соседи возвращались с работы и в преддверии выходного дня готовились каждый к своему досугу. Ещё до того, как на крыльцо выскочила пани Ванда, к Йоне пританцовывая подошёл видный соседский парень, музыкант Зыгмунт, проживавший с мамой и сёстрами в дальнем углу двора. Соседи по двору и в вокально-инструментальном ансамбле, приписанном к заводу «Электросчётчиков» звали его Женей. Увлечённый, дань времени, джазом, он играл там на барабанах и бонгах и сейчас с увлечением и даже форсом рассказывал и напевал Йоне «Истанбул Константинополь» и только что облетевший мир «Сибоней». Появилась пани Ванда, и все переключили своё внимание конечно же на неё. Дочки заинтригованно, с ревнивою улыбкой поглядывали то на свою красавицу-маму, то на парней, недвусмысленно пожиравших её глазами. Женя был на семь лет старше Йоны, у него было много молодых подружек, но и он с живым интересом смотрел на пани Ванду. А ещё больше на дочек и, поведя глазами, кивнул Йоне на них. Тут на велосипеде подкатил к ним Бузинов. Он жил этажом ниже Йоны. На десятку старше, он был крутым парнем, членом сборной Литвы по шоссейным гонкам и выезжал на соревнования за границу. Его не заинтересовали ни пани Ванда, ни её дочки. Бузинов спрыгнул с велосипеда, перевёл дыхание и сразу, вынув из рюкзака, стал демонстрировать им моднейшие итальянские «коры». Туфли и в самом деле были шикарны; таких ни Йона, ни Женя не видали. Йона проводил взглядом пани Ванду, когда, закончив тираду, женщина удалилась, дочки исчезли с подоконника. Женя и Бузинов обменивались радостными новостями, Йона, не вступая в разговор, их выслушал, и все трое разошлись по домам.


Вся семья Йоны села к обеденному столу, бабушка подала свою вкуснейшую стряпню и они, в течение дня изрядно оголодавшие, накинулись на еду. По обыкновению обед у них бывал поздний – после работы, когда вся семья в сборе. Продолжался обед недолго. Пока старшие оставались за столом, пили чай и вели неспешную беседу, Йона незаметно прихватил из родительского буфета в гостинной бутыль крымского портвейна. Он помчался в соседний двор, где было условлено встретиться с одноклассником, но тот через окно украдкой сообщил, что выйти не сможет, – «родители ...» Возвращаясь, Йона встретил идущих от крыльца под руку наряженную пани Ванду в шляпке и Юозаса в костюме и галстуке. Юозас гляделся очень солидно, даже элегантно и улыбался. Таким Юозаса он видел впервые. Красивая пара ...! Дома бабушка и мама всегда нахваливали Юозаса и Ванду: «Юозас, какой приятный крепкий мужчина! Добродушный, работящий, мастер на все руки - так жаль, что глухонемой ... А Ванда, Ванда какая красавица! Такая работящая, хозяйственная, и какой у неё в доме порядок, и муж и дочки как ею присмотрены, и как приучены дочки, такие хорошенькие – загляденье, ей помогать – не вертихвостки какие ... » Йона молчаливо соглашался с ними, так как видел Кябласов такими же. Мама, несомненно, была права, ибо часто видела пани Ванду в дамском салоне, располагавшемся справа от входа во двор. Иногда им доводилось общаться. Хотя «robic fryzure» Ванда неуклонно ходила «tylko do pani Genoefy», но когда Гэньки не было на работе, то поправить причёску как-бы неохотно, «szkoda ze pani Genoefy nie ma dzisiaj, ale co zrobisz», обращалась к маме, чувствуя её открытую симпатию. Известно ведь, парикмахер - один из немногих людей, с которым не прочь поболтать почти все клиенты, и которому позволено ими даже несколько вторгаться в их личное пространство.


Так думал и Йона. Однако ж, пани Ванда жидёнка Йону не миловала. Не миловала вслух, громко, демонстративно. Как-будто ей лично он чем-то насолил. Впрочем, так же относилась она и к другим детям «яурэйчыкам» zydlakam. Являлись ли взрослые евреи объектами её ненависти Йона не знал, но догадывался, что так. Во дворе, где половина жителей евреи, Йона с детских лет слышал от них, переживших сталинщину, депортации, войну, потерявших родных и близких и чудом уцелеввших, что не любят они поляков, литовцев, русских. Но в то же время он видел, что их, вызванные еврейскими обидами, чувства не выплёскивались на каждого конкретного нееврея в отдельности. Бабушка, проведя военные годы в Молотовской области, в предуральской деревне, с большим уважением и признательностью относилась к татарам и башкирам, но русских, литовцев и поляков недолюбливала. Тем не менее, видел он и чувствовал как вежлива, увжительна и добра она к соседям, с каким вниманием добротой и любовьо относилась она к тем неевреям, что приводил Йона домой или сами к нему приходили. На себе же почти всегда и повсеместно ощущал он, если не прямую антисемитскую агрессию или брань, или едкий намёк, то недобрый взгляд и укоризну. Бывали такие минуты, когда юный Йона с досадой размышлял об этой очевидной несправедливости. Как же так, что евреи несут бремя ответственности за мнимую коллективную вину все вместе и каждый в отдельности, а те, в среде которых, они были безжалостно унижены, ограблены и зверски убиты, по своему усмотрению вершат суд над горсткой чудом уцелевших каждого из них в отдельности ненавидят? Йону тревожила эта неприязнь, но не посыпал он голову пеплом. Жизнь продолжалась и была для него прекрасна и удивительна. Он оглянулся на красивые, на высоком каблуке, захватывающие дух ноги пани Ванды и тут же образно представил себе стройные, неким желанным способом видимые им, ножки её девчонок, на которые давно заглядывался с охватыващим всё тело и мозг блудливым пылом.


Так матушка природа распорядилась, что дочки Кябласов внешностью им заметно уступали. Девушки были тихонями – обе небольшенькие, простенькие личики с пятнистым румянцем, розовыми ушками и голубыми водянистыми глазками, русоволосые – видать не в маму пошли, а в женскую линию папиной семьи. На первый взгляд такие серенькие мышки. Однако, не спеша, опуская глаза с лица долу, обнаруживалось, что сложены были совершенно превосходно и так одевались, что их достоинства делались явственно заметны мужскому глазу. Грудь небольшая, но высокая, что делало её более выпуклой, шейка и плечики, искусно изваянные рукой мастера, нежная голубинка жилок, проступавших скозь прозрачную бледность кожи, чудные точёные ножки с небольшими ступнями и прелестными пальчиками - две изящные статуэтки. Они работали в разных больницах; старшая медсестрой, младшая санитаркой и, как нередко в те времена случалось с молоденьким средним и младшим медицинским персоналом, приобрели определённый сексуальный опыт, вращаясь на работе, на дежурствах среди привлекательных врачей и харизматичных хирургов. Словом, в тихом омуте ...


Разминувшись с Вандой и Юозасом, Йона увидел сестричек. Свесившись с подоконника, Беата и Эльжбета взглядом и напутствиями провожали своих родителей. Йона подошёл к окну, игриво поздоровался с ними. Они так же игриво с улыбками ответили. Йона видел, что в комнате темновато, за окном на стене дрожал белёсый блик и доносилось негромкое жужжание телевизора. «Не показывает?»,- кивнув спросил Йона. «Не можно нияк настроиць.»,- ответила младшая – Эльжбета, а Беата тут же добавила: «Може у цебе получится?» «Давайте попробую!»,- сказал Йона и, не раздумывая, направился к двери. Дверь не была закрыта на ключ и распахнулась во внутрь, со скрежетом подвинув высокую и тяжёлую жёлтую табуретку, приставленную близко к двери. Кто-то из девчонок взбирался на неё, чтобы поставить на полку, прибитую в углу над входной дверью, усатую телевизорную антенну. Длинный провод тянулся от антенны к телевизору «Рекорд», низко сидевшему на втором этаже широкой треугольной этажерки, прямым своим остриём впавшей в противоположный угол комнаты. Комната одновременно служила и кухней и гостинной. У окна и рядом стелевизором стояли кушетки. Квадратный стол занимал центр, между телевизором, кушеткой и растапливаемой дровами и углем плитой и использовался в разное время дня для различных надобностей. На нём лежали раскрытые, довоенного издания, иллюстрированные польские книги, две пустые тарелки и приборы, оставшиеся после недавней трапезы, возвышалась керамическая ваза с букетом бархатной сирени, окутавшей комнату ароматом весеннего цветения – нежным и чувственным дурманом. Йона вынул из-за пазухи бутылку портвейна и поставил её рядом с сиренью. Беата тут же взяла её, повертела в руках, рассматривая этикетки, и вслух прочла: «Массандра, пОртвейн розОвый, Алушта 1955 г.»,- с ударением на польский лад и сказала Эльжбете принести стаканы. Телевизор продолжал тихо жужжать.


Пока Эльжбета убирала со стола, Йона слегка прикрутил звук, торцом развернул телевизор, присел на стоявшую рядом низенькую треногу и пробовал покручивать настройки. Беата встала рядом, почти вплотную, наблюдая за действиями Йоны. Сквозь лёгкий ситцевый халатик её налитое тело излучало мощную волну внутренней энергии, которая вместе с сиреневым дурманом с головой захлёстывала Йону. Она сковывала его пальцы, и не на экран телевизора смотрел Йона сейчас, но на попу и ножки.
Искусной рукою
Коса убрана,
И ножка собою
Прельщать создана.

Корсетом прикрыта
Вся прелесть грудей,
Под фартуком скрыта
Приманка людей.
А. С. Пушкин, «ВИШНЯ».
Йона вожделел. Он вожделел не именно саму Беату, как таковую, а сладостное соитие, какое впервые он испытал с девчонкой из соседнего двора недели две назад в высокой траве меж кустов бывшего скверика евангеликов лютеран, и с тех пор эротические ожидания не покидали его. Он уже готов был прильнуть сзади губами к стройной белой ножке повыше колена с внутренней стороны, но звон стаканов и голос Эльжбеты вывели его из этого обсада. Йона мастерски откупорил бутылку, налил по четверть гранёные стаканы. Они выпили. Ароматное сладковатое вино понравилось девушкам, и Йона налил ещё. Телевизор напоминал о себе, и Йона попросил одну из них забраться на табуретку и повращать антенной, когда он будет крутить настройки. Взобралась Беата, и в результате недолгих манипуляций антенной и настройками, они поймали то положение, при котором изображение стало довольно сносным, а жужжание вовсе пропало. Йона задвинул телевизор на место и добавил звук. Беата, спускаясь с табуретки, сделала неловкое движение, и, не отрывавший от неё глаз Йона, сквозь раскрывшийся разрез короткого цветастого халатика углядел, что девушка без трусиков.
Сучок преломленный
За платье задел;
Пастух удивленный
Всю прелесть узрел.

Среди двух прелестных
Белей снегу ног,
На сгибах чудесных
Пастух то зреть мог,

Что скрыто до время
У всех милых дам,
За что из эдема
Был выгнан Адам.
А. С. Пушкин, «ВИШНЯ».
Восторг и изумление одновременно отразились на лице Йоны. От неожиданности отрок выпучил глаза и приоткрыл рот. Беата заметила его реакцию, поняла причину и, не сильно смутившись, не сконфузилась: «Co? Wiesz co? Jestem u siebie w domu.». Эльжбета ничего не видела и не поняла, лишь среагировала на возглас сестры. Она смотрела на экран телевизора, где красавица Александра Завьялова в роли игривой, но гордой девушки, позволяет поцеловать себя робкому молодому влюблённому, которого играет Леонид Быков, из фильма «Алёшкина любовь». Присели к столу и уставились на экран и Йона с Беатой. Все трое выпили ещё пОртвейна. Здесь оказавшись между сестричками и физически ощущая их близость, наш отрок подвергся атаке собственных гормонов. Уже не в силах совладать с собой, он щупал ножки сразу обеих сестричек, и чувственная дрожь Эльжбеты передалась ему и заводила с одной стороны, но обламывало игривое хихиканье Беаты с другой. Однако, Беата не противилась попавшей между своих прелестных коленок руке Йоны, напротив - положила ладонь поверх его руки. Она нерешительно пожимала руку Йоны, не давая однозначно понять хочет ли она этим движением убрать его горячую ладонь или увлечь. Эльжбета, зардевшись, кокетливо строила Йоне глазки, наблюдая за сестрой. И так, это плавно перешло во флирт, состоявший из прикасаний, подразниваний, лёгких поцелуйчиков, наконец погони и ловли друг друга вокруг стола, табуреток и кушеток. Описав несколько кругов и зигзагов Беата забежала во вторую комнату, за нею Йона, пытаясь её ухватить, за ним Эльжбета, стремясь задержать Йону и как-бы спасти убегющую от него Беату. Там Йона, не сумев увильнуть от Эльжбеты, корпусом налетел на Беату, и оба они упали на двухспальную родительскую кровать. За ними, не сумев удержаться на ногах, на ту же кровать свалилась рядышком Эльжбета. Нижняя пуговица отлетела и со звуком шлёпнулась на пол, другая расстегнулась, и распахнутый до груди халатик Беаты показал её чудесный округлый животик. Йона покрывал его страстными поцелуями и, лаская её прелестные ножки, губами опускался всё ниже.
Прельщенный красою,
Младой пастушок
Горячей рукою
Коснулся до ног.

И вмиг зарезвился
Амур в их ногах;
Пастух очутился
На полных грудях.
А. С. Пушкин, «ВИШНЯ».
Беата стала затаскивать его на себя. Йона поддался, расстегнул верхние пуговки халатика и обнажил восхитительную, налитую матово белую с голубыми прожилками грудь, увенчанную торчком небольшими розовыми сосками. Покрывая поцелуями её шейку и грудь Йона расстегнул гульфик, вошёл промеж сладчайших ножек, словно изгнанный из эдема Адам, и расстворился в нирване. Эльжбета, как и старшая сестричка выла и сопела и впопыхах стягивая с него брюки, ласкала его оголяемые части тела: ягодицы, ноги и сосками прижималась к спине, и покрывала её поцелуями.


Наконец, все трое целиком нагие, они жадно и беспрестанно предавались взаимным ласкам, и когда прекрасная юная нимфа Эльжбета увидела готовность малыша, она со стоном вовлекла его в себя и, как необьезженная кобылица, понесла своего седока. Когда поостыл первый пыл, они уложили Йону на спину и, вертя в ладошках с неподдельным любопытством, со всех сторон рассматривали его еврейский фалькон, играли им и болтали всякие приятные глупости. Волшебный вечер со сказочными наядами протекал в нескончаемых объятьях. Они самозабвенно одаривали его неземными ласками. Йона порхал над ними, погружался в их глубины достигая дна и всё существо его ликовало и упивалось той негой и сладострастием, на которую только были способны эти восхитительные античные богини.


«И он показал на свой зебб и спросил: "О госпожи мои, как это называется?" - и все так засмеялись его словам, что упали навзничь, и одна из них сказала: "Твой зебб", - но он ответил: "Нет!" - и укусил каждую из них по разу. "Твой айр", - сказали они, но он ответил: "Нет!" - и по разу обнял их..."
И Шахерезаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.»    Рассказ о носильщике и трех девушках. ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 5
© 10.04.2019 Хона Лейбовичюс
Свидетельство о публикации: izba-2019-2535708

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1