Соль утрат



        Лукерья лежала в ожидании, когда придет дочь. Сама она одна уже давно по дому ничего не делает. Возраст взял свое. Сколько ей лет она уже не помнила, но когда она ходила, то ей, кажется сейчас, что было уже под девяносто. Уж давно бы пора на вечный покой, но, как говорят, “грехи не пускают”. А грехов-то сколько было! Она только сейчас начала их осознавать, лежа на кровати целыми днями и ночами. Все перепутала, когда день, а когда ночь. Вот только по приходу дочери определяет, что наступило утро следующего дня, да за окном чуть светлеет. Занавески всегда зашторены, сама она уже не встает, только по надобности. И проносится перед ее глазами вся ее жизнь с молодых лет.

         На Смоленщину, откуда она родом, невесть знать, какими ветрами занесло ее Яника. Так нежно она называла Яна. Приглянулся он ей сразу, как только его увидела на вечеринке у Настасьи, своей подружки. Знала, что он приехал погостить со старшими ее братьями, которые были на заработках где-то в городе. Такого красавца в их деревне не было: высокий, глаза голубые-голубые, а чуб чернющий, как смоль, волнами уложенный, только развевался, когда он отплясывал русскую. Она сидела в углу на лавочке и любовалась им, любовалась. Пошли плясать краковяк, а он подходит к ней и, улыбаясь, берет ее за руку, Она аж обомлела, зарделась вся, казалось, что и уши у неё горят гаром. Вот так и началась их любовь. Родители не хотели ее отпускать с этим Яником в далекие края, убеждая, что, похоже, он других кровей, но любви не прикажешь. Не послушалась она родительского наказа, как мать ни плакала и как отец ни строжился. Убежала, улетела она из дому со своим залёткой. Вот и очутилась она у голубых озер на белорусской земле.

        Жизнь текла своим чередом: деток родили, хатку построили, пусть не велика, но своя. Правда, полы постелили только в горнице, а в трехстенке только земляной, но там же печь топится, поэтому всегда лежат дрова, чугуны и прочая утварь, а в холодное время и теленочек там, и это даже удобно, что пол такой. Яник пропадал на озерах. Знал он каждый уголок округ, где какая рыба водится, когда нерестится, и когда самый срок ее ловить. Все бы хорошо и троих деток завели: старшего сыночка и двух дочушек, и все в него – длинноногие, голубоглазые, смышленые, но грянула война, и все полетело в тартарары. И, кажется, теперь Лукерье, что все несчастья в её семью пришли вместе с войною.
         В самое лето, когда надо было полоть в огороде, налетели немецкие самолеты и “выпололи” местами все начисто, и прополка не понадобилась. Посеялась только в душах тревога за каждый день, за каждый шаг. И возрастала она с каждым днем все больше и больше, и только в июле 44 года вырвали этот сорняк из души, когда освободили всю Беларусь от немцев. А сколько горечи осталось у каждого в душах! Вот лежит Лукерья и перед глазами мальчишка, который забежал в дом и попросил поесть или с собой чего дать. А она оторопела и со словами: “Сами голодаем, и деток мал-мала меньше, кормить нечем,” – отказала парнишке. Лишь позже, когда узнала, что он был партизаном, и, возвращаясь в тот день с задания в отряд, нарвался на фрицевский патруль, сильно себя корила: “Погиб мальчонка, ну совсем молоденький! Расстреляли его фашисты. Согрешила она, согрешила! Вот покормила бы и задержала бы хлопца на время. Глядишь, и отвелась бы беда в сторону. Ох, виновата я, виновата!” – терзает себя теперь Лукерья. Он же не намного старше был ее Сёмки, их первенца, который умер после войны от белокровия. А может быть Господь забрал их Сёмочку за того хлопца? Бог его знает, только ему одному это известно. И как ей вымолить у Бога прощения? Со временем стерлось из памяти все это, а вот сейчас всплывает и всплывает перед нею лицо того хлопчика, которому не дала даже куска хлеба. А могла бы накормить и супом с рыбой. Ведь Ян ловил рыбу постоянно и иногда сам передавал ее в партизанский отряд через связных. Но чаще ходил с рыбой в город, вызывали его в комендатуру к немцам. На все ее вопросы молчал, ни слова не говорил, лишь бросит резко: “ Твое дело, Лушка, щи варить да нас кормить!” И она замолкала и не знала, что и думать. Придут партизаны в деревню, надо их кормить, но можно и немного припрятать, зная, что не расстреляют. А вот от фрица, нахрапом налетевшего, не спрячешь, все подчистую отдашь, а иначе и расстрелять всех могли. Так в тревоге и прожили все эти годы.

          Лукерья тяжело вздохнула и перевернулась на бок. Дверь заскрипела, отворилась и быстро захлопнулась, потом послышались шаркающие шаги. Знать, дочь пришла, которая зовет ее к себе жить, не в охотку ей каждый день сюда ходить, но Лукерья напрочь отказалась со словами: “ Из этой хаты ушли на вечный покой Яник и Семочка, и Серафима с дочкой. И я пойду только отсюда. Да и близенько!” – уже с улыбкою, произнеся последние слова, указав рукой на окно. Там через дорогу на высоком бугре был местный погост еще с довоенных времен.

          Анна подошла к матери и справилась о здоровье. Лукерья промолчала, только глаза на мгновение прикрыла, показав этим, что еще жива. Дочь принесла дров, и фырк-фырк, затрещали лучины, и запел огонь в печи свою песню, полную надежды и тепла, которое согревает души человеческие. Но не радовало это уже Лукерью как ранее, когда сама она топталась у печи и готовила для своей семьи щи, борщи да картофельные клецки с грибами. Вот это была еда!
          И вспоминается сейчас Лукерье одна осень, когда копали они эту картошечку. Картошка в тот год уродилась на славу. Знать земля ей была по нраву! Приехала им помогать из города сестра мужа дочери Серафимы, недавно вернувшаяся из далеких краев, куда были высланы ее родители. Привезла она два самотканых разноцветных половика в подарок, совсем новых, да несколько мешков добротных, сказав: “ Половички еще мама ткала, пусть и ваш дом согревает доброта ее сердца, а мешки в хозяйстве пригодятся. Они мне уже ни к чему: из Беларуси я уже никуда не поеду”.
С раннего утра они всей семьей пошли на картофельное поле, а его и конца не видно. А гостья все бегом да бегом, никто за нею не урвется, работящая очень. К концу дня уже все еле-еле тянули ноги, а гостье еще надо ехать в город: назавтра ей на фабрику бежать. Насыпала ей Лукерья картошки в авоську и проводили гостью на автобус. И только сейчас вспомнила Лукерья, что больше-то той гостье и не передали картошки в город. А у той-то четверо деток было, мужа-то схоронила еще на Севере, и, вероятно, она рассчитывала, что хоть мешок-то картошки дадут. Пару раз они, может быть, и встречались с этой родственницей, не помнится уже. Но вот только сейчас не спится Лукерье ночами, и все ей видится та гостья, которая носилась сентябрьским погожим деньком по картофельному полю с полными ведрами туда-сюда, туда-сюда. Пожалели ли они с Яном картошки или нет, все уже забылось, но картинки осеннего денька не дают ей покоя. “Господи, прости, прости!” – еле шевелит губами Лукерья.

        – Мати, ну давай есть, – говорит Анна и, поправив подушку, приподняла мать и усадила ее на кровати поудобнее. Лукерья есть совсем не хотела, но Анна настаивала на своем и насильно толкала ей ложку за ложкой в рот. Лукерья вспомнила себя, когда ухаживала за больной внучкой, дочерью Серафимы, и насильно кормила ту в надежде, что с каждой ложечкой в той появятся силы и она начнет выздоравливать. Лукерья надеялась, молилась и все приговаривала: “ Господи, за что такое наказание? За что?” И вот ей однажды пришел ответ. Она вся съежилась, сжалась, и только этот ответ все ярче и четче звучал извне, и боль, охватившая все ее тело, медленно растекалась, заполняя каждую его клеточку. Она, Лукерья, осознала свою вину, но исправить ее уже не было никакой возможности. Все это было давным-давно.

        Серафима долго не могла выйти замуж. Работала она на хлебозаводе, снимала жилье в городе, а в субботу приезжала к родителям. В воскресенье с сумками, полными провизией на целую рабочую неделю, уезжала в город. И все в деревне уже стали ее называть “старою девой”. Но однажды приезжает Серафима на выходной из города с молодым красавчиком. Ян в молодости был хорош, но этот просто загляденье! Сразу к Лукерье подошел, поклонился и в щечку поцеловал, а с отцом-то так уважительно-уважительно за руку поздоровался. И какой мастеровой оказался! На все руки мастер: все у него в руках горит. Согласились они выдать Серафиму за него замуж. Но, спустя какой-то срок, приезжает Серафима со слезами в глазах: не могут они законно расписаться в ЗАГСе. Оказывается, он солдатик, вот уже скоро демобилизуется и возвращается, как говорят, восвояси. Но, что самое ужасное – жена там с сыном его ждет. И рыдает Симка полный вечер, а Лукерья, успокаивая ее, думает и думает. Что придумать, как дочь утешить? В деревне только успокоились судачить о Симке. Гордо та теперь ходила под руку со своим красавчиком на гулянье вечерами, и прикусили бабы свои языки, глядя им во след. Ночь не спала Лукерья и придумала, что сделать. Надоумить надо Серафиму, что печать о его женитьбе в документах можно вывести. Был у Яна когда-то такой знакомый в городе, который этих дел мастер. Но вот осложняло дело то, что отца нужно известить обо всем. А этого… о, как Лукерье не хотелось. Как не ей знать крутой его нрав! Тем более, что он же не сразу согласился выдавать Симку замуж. Что-то его сдерживало, скрипя зубами, дал он свое согласие. А что же теперь? Надо Серафиме сказать отцу, что она беременна. Он же рассчитывать потом не будет, а им, молодым, надо серьезно подумать и поспешить с этим делом. Вот свои придумки Лукерья наутро Серафиме и высказала. Та крепко задумалась и пошла после обеда кланяться отцу. Ох, что было-то! Орал Ян не весть знамо как, а Серафима только выла. Но позора перед односельчанами потерпеть он не мог и согласился, как сам сказал, на это “подлое “ дело. Но Серафиме после этого пригрозил: “ Дело сделаю, но ты со своим хахалем мотай от моего дома подальше, чтобы и глаза мои вас не видели”. Расписались молодые и уехали жить на Украину. Вернулись только спустя три года, когда отец к этому времени обмяк, гнев прошел, и пошла жизнь своим чередом. Лукерья за домашними заботами забыла все и даже не вспоминала. Только, когда заболела ее внучка, дочь Серафимы – девятнадцати лет отроду! – поняла Лукерья, что это испытание им за тот обман, за тот грех. Ведь умудрились они, молодые-то, и алименты не высылать на сына его. Вот грех, так грех! А Серафима еще и посмеивалась, что обманули они власть. ” Не власть обманули, а грех взяли на свою душу, – частенько думалось Лукерье. – Ох! Молодо, зелено”. Но им, молодым, этого никак не понять было, пока не заболела дочь. Болела внучка года два. Смотреть Лукерья не могла, как та мучается, сердце ее кровью обливалось, корила себя, корила, но что сделано, то сделано, назад не воротишь. Так и похоронили внученьку рядом с Семочкой. Лежат в сырой земельке двое молодых на этом бугре, что напротив ее окна. И думает Лукерья о том, что и место-то они выбрали с Яном для постройки дома не по своей воле, а Господь так указал, чтобы потом укором оно служило ей, именно ей, всю жизнь.

       – Мати, ты будешь есть? Почему в глазах слезы? – спрашивает Анна и уже скороговоркой добавляет: – Мне же бежать надо, скотину кормить, печи топить, еду варить, дел по горло. Сколько прошу тебя пойти к нам жить, а ты все упрямишься”.
Лукерья, молча, отвела ее руку, показав этим, что ее трапеза закончена. Она уже чувствовала, что скоро ее трапеза на этой земле будет прекращена окончательно. Вот вспомнит она все свои главные грехи, как ей казалось, и Господь распорядится, а пока…. Пока пред взором ее проплывают то одна картинка ее жизни, то другая.

           Не совсем ладила она и с мужем Анны, хотя мужик работящий, с утра до вечера на машине в колхозе работал: комбикорм возил из города на фермы колхозные. Ну, пусть бы сбросил хоть немного им, старикам, – свиней то кормить надо; у Симки семья, да и самим им надо бы иметь сальце, а что еще в деревне есть? Ах, нет! “Нельзя, нельзя!” – все говорил зятек. “Ох, “ нельзя, нельзя”, вон у Хрысти муженек всех родичей снабжает этим комбикормом и не боится, а этот… тоже мне коммуняка. Небось, домой завозит целыми мешками”, – думала всегда Лукерья, пока Анна однажды не накричала в ее адрес. Резко так ей отрезала на очередную, почти плаксивую, просьбу по поводу этого комбикорма: “ Мати, ты что, решила нас без кормильца оставить? Решила, что бы его засадили. У Хрысти, у Хрысти… Нет нам дел до ее мужа. Всяк себе хозяин и в доме, и по жизни. Разговор на этом закончен”. Вот вспоминает сейчас Лукерья этот разговор и думает, что права была Анна. Слава Богу! Отвел он семью от беды, а послушался бы зять тёщу то, что было бы! Молода да умна! Засадили позже мужа Хрысти, года два его не было в селе. И Лукерья долго каялась, что склоняла зятя на грех. Вот и сейчас вспомнилось ей об этом.

        – Мати, всё, я ухожу, загляну вечером. Ты захочешь чай попить, то вот термос на стуле, печенье и булочка. Отдыхай! – с улыбкой сказала Анна и, наклонившись, поцеловала мать в лоб. Лукерья усмехнулась уголками губ и подумала, что рано ее еще в лоб целовать: картинки жизни все еще бегут перед глазами. Вот, когда их бег закончится, тогда и ВСЁ. Знала Лукерья, что перед смертью всплывает перед глазами человека вся его жизнь, и по-иному смотрит он на свои жизненные поступки. Господь дает время покаяться, если ты, Человек, сознаешь свой грех, совершенный умышленно или нет. Только с покаянием Господь примет тебя в иной мир. Все это Лукерья уже знала точно.
          Серафима болела на протяжении всей жизни. Со своим красавчиком она разошлась. Воспитывала она двоих детей. Правда, что похвально – платил алименты он исправно, без всяких задержек, а на дни рождения детей и с подарками приходил. Но деньги деньгами, а вот все же отцовского внимания и воспитания детям, явно, недоставало. Замуж больше дочка не вышла и коротала век одна. Только век ее оказался не совсем долог. Умерла как-то сразу после ухода дочери, года через три, не больше. Вот лет пятнадцать, а, может быть и больше, как ее нет. Лукерья уже не помнит. Но предсмертные дни Серафимы остались в памяти четко. Мучилась она долго. Лукерья, бывало, подойдет к ней и просит: “ Доча, покайся в грехах, авось и полегчает на душе-то”. Но та только гневно на мать посмотрит – и всё. Так и умерла в больших муках. Лукерья все просит Господа простить ее дочь Серафиму, ослепленную и завистью, и скупостью, гордостью и гневливостью. “Прости, Господи, рабу Божию Серафиму, – шепчет Лукерья. Прости и меня, рабу Божию Лукерью, грешна я, грешна и даже перед своим Яником грешна”.

           Было это аккурат перед войною за год или за два, позабылось уже ей. Бабы далеко друг от друга на своих делянках рвали лен. Лето было хорошее: в меру дождливое и в меру солнечное. Лен стоял красивый, вытянувшийся и только его серые головки покачивались от дуновения ветерка. Вдруг слышится ей шорох от идущих совсем близко шагов. Оглядывается, а это Захарий – конюх из соседней деревни. “Каким ветром тебя занесло на наше поле?” – удивилась Лукерья. Она давно уже заметила, что поглядывает он в ее сторону своим лукавым взглядом. Грех, но ей даже было это приятно. Яник давно на нее так не смотрит, а хотелось бы, чтобы даже во взгляде была какая-то тайна его отношения к ней. Ведь не старые они же! Но он всегда серьезен, и куда ушла его задорность, веселость и нежность с игривостью в их отношениях. А Лукерье так хотелось, чтобы он, Яник, так бы обнял ее озорно и страстно поцеловал. Ан нет! Все так просто и обыденно. А тут этот Захарий со своими тайными, волнующими душу, взглядами. Ох, при виде его так близко, дрогнуло у Лукерьи сердечко и затрепетало так в груди, затрепетало, щеки зарделись разом. Он, улыбаясь, резко подошел к ней, привлек ее к себе, крепко обнял и, глянув округ, поцеловал в губы. Лукерья и ахнуть не успела, но тот поцелуй долго еще согревал ее душу. Хранила она эту тайну в своем сердце и никто, никогда не узнал об этом. И, отчего-то она была уверена, что и Захарий никогда никому худого о ней не скажет. Уж слишком полон любовью был тот поцелуй. Он так и не женился до войны. И, – слава Богу! – ни жены, ни деток-сирот не оставил. В партизаны ушел и погиб при выполнении очередного задания. И только Лукерья, проходя мимо памятника захоронения партизан, вспомнит его жаркий поцелуй и защемит ее сердце, защемит. “ Прости, Яник, прости меня, изменила я тебе душою, но только лишь душою. А, может быть, это самая огромная измена, когда в закромах души тайно хранится теплота того поцелуя? О, Господи, прости! ”
          День сегодня солнечный и даже через зашторенные занавески видно, что скоро зима пойдет на исход. Уж в пути поди весна-красна! Ох, как ранее ее ждала! Уже рассаду готовила, земелькой попахивало в доме, и радовалась душа каждому всхожему росточку. Нет радости теперь уже у Лукерьи. Ни солнце не радует, ни запах весны. Не дай, Бог, еще одну весну пережить в лежачем состоянии. Ох, побежали бы ее ножки да по дорожке в огород да в чисто поле! А теперь думы иные.

            Вздрогнув, Лукерья открыла глаза. Знать вздремнула, коль привиделось ей поле голубое-голубое, ветерок колышет головки льна и солнце припекает в спину, а она, наклонившись, рвет лен. Вдруг слышит голос где-то далеко-далеко, и зовут ее, подняла голову, а там, по этому голубому полю идет в ее сторону молодой Яник, лет тридцати или чуток боле, и так ласково улыбается ей, а глаза-то голубые-голубые, словно два цветка льна. И побежала б она к нему навстречу, побежала бы, но вот вздрогнула и проснулась. А на душе тепло-тепло от этого голоса и от этой улыбки. Так всегда она ждала в жизни его, именно такой щедрой ласки, но суров он был, суров частенько, и не теплились любовью его глаза, а Лукерье так этого хотелось. А вот, сейчас идет, зовет и любовь из глаз плещется.
         “ Зачем проснулась? Ах, не ушла я еще со своим Яником! Как жаль, такой был солнечный теплый денек и Яник молодой, зовущий меня. Знать, еще не время мне к нему уходить”, – подумала Лукерья. И так защемило у неё сердце, словно солью насыпали на открытую рану.
Помнится, по телевизору все пел артист: “ Не сыпь мне соль на рану, она и так болит…” Вспоминает эти слова Лукерья, и все открываются ей свои раны жизни одна за другою. Никак она не может забыть годы войны, когда, несмотря на всю беду, и она отяжелела. Ох, не уберёг ее Бог! Что делать? Яну ни единого слова не сказала и к знахарке в соседнюю деревню тайком пошла. А если бы попалась немцам в лапы?! Оторопь и сейчас берет и мелкой дрожью разливается по телу. Но рожать дитяти тогда было невозможно. Вот знахаркиными травами и избавилась от ребеночка. Всю жизнь потом каялась и молилась за совершенный грех, зная, что это смертный грех сродни убийству. Янику так и не сказала ни единого слова. Только он замечал, что бледноватая она ходила долгое время, и спрашивал все о ее здоровье. Лукерья дала слово знахарке и себе, что никто никогда не узнает об этом. Только наедине с собой вспоминала и думала, что, может быть, молоденькими Сёмочкой и внученькой рассчиталась она за этот грех. “А невелика ли цена, – думала она. – За одного не рожденного дитяти забрать двоих”. И только сейчас она понимает, что такой ценой человек платит за все содеянное. И щемило ей сердце, когда смотрела она на маленьких деток, и одновременно радовалось за тех матерей, которые дали жизнь этому Чуду, дарованную человеку Богом. Только он один вправе распоряжаться жизнью человеческой, и никто иной.

          Лукерья повернулась на левый бок, сердце защемило еще больнее, и она опять легла на спину и взглядом обвела всю комнату, остановившись на портрете, где они с Яном сфотографированы. Внимательно смотрела, смотрела и нашла свое сходство со своею матерью. Фотографий ни матери, ни отца у нее не было, тогда и не фотографировались. Ездить к ним тоже редко удавалось. Отец погиб во время войны, а мать чудом осталось жива, хотя на Смоленщине всё дотла выжгли немцы. Мать жила с невесткой, брат тоже погиб на войне. Вот только хоронить мать Лукерья не ездила. Что-то помешало выехать на похороны. Теперь уже все позабылось, даже когда это случилось, не то весной, не то уже летом. Только помнит Лукерья, что долго всё мать ей снилась и так с укором на неё смотрела. “Мати, прости меня, прости меня грешную. Каюсь! Каюсь! Ох, как же жжёт соль утрат моей жизни. Господи, прости! Прости меня грешную! ” – еле шевеля губами, произнесла Лукерья, потом глубоко вздохнула и затихла.

         К вечеру пришла Анна, и на вопрос: “ Мати, ну как ты здесь? Чай-то пила? ” ответа не последовало.
Похоронили Лукерью рядом с её Яником. “Пусть земля ей будет пухом! – все бормотала Анна, – Прости, Господи, рабу Божию Лукерью и прими её в свои чертоги”.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 7
© 09.04.2019 Гала Красмус
Свидетельство о публикации: izba-2019-2534381

Метки: Яник, Серафима,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1