Приключение в лифте (из цикла "Улыбнёмся: бывает же такое!!")


ЛИФТ  НА  ДЕВЯТЬ  ЭТАЖЕЙ

Вроде недавно их дом казался современным, высоким, а прошло каких-то двадцать с небольшим лет — и теперь девятиэтажка с потолками два пятьдесят и кухней шесть метров заимела уничижительные термины «несчастная», «уродливая», и вообще: «как же можно было так строить?».

Возможно, лет эдак через тридцать и нынешние современные 25-этажные хоромы с лоджиями по периметру всей квартиры, кухнями метров по 14, просторными холлами, со своими парковками и даже бассейнами и магазинами — возможно, и они устареют, над ними будет насмехаться та, будущая, молодёжь: «Ничего себе раньше строили! Нет даже вертолётных площадок на крышах, подземных аквариумов с морскими экзотическими рыбами, и даже нет — представьте себе! — скоростных подземных трасс до Парижа!!!»

Тем не менее роскошные девятиэтажки многим после «хрущёвок» казались, по своему времени, большим достижением строительства и заботы о благе населения. Впрочем, об этом рассуждали взрослые, переезжая в зелёные, белые и жёлтые дома в девять этажей, а дети…

У них дела поважнее, ну жили в одном районе — теперь в другом, ну ходили в одну школу — теперь в другую, может, даже и хорошо, что в другую: новые учителя, новые друзья, а в детстве всё новое привлекает. Родители ведут скучные разговоры про цвет обоев, линолеумные полы, восхищаются туалетом, раздельным с ванной, а лоджии — целых две, а не один узенький балкончик, но котором только лыжи с санками и помещались…

Павлик с родителями и маленькой сестрой Анькой как раз и переехали в такую вот девятиэтажку на окраине Москвы.

На больших лоджиях хоть помидоры в ящиках сажай — размечтались родители, а Павлику интереснее другое: есть ли футбольное поле? И можно ли, наконец, завести овчарку? Ведь теперь у них огромная квартира, места всем хватит, и у него наверняка будет свой собственный стол, за которым он, Павлик, будет делать уроки или что-нибудь мастерить, а Анька не будет, рисуя, мусолить карандаш за общим с братом столом и приставать к нему с бесконечными вопросами, например «А холёсё у меня косеська получилась?».

Павлику было всё равно, куда ставить фикус, в какой угол всунуть шкаф и какого цвета «купить занавески в детскую», его больше волновало — ему наконец выделят с о б с т в е н н у ю   комнату?!

Выделили: комната аж десять метров теперь — е г о, своя, и на правах хозяина Павлик командовал, куда чего ставить. Не хватало только стола, который папа обещал завтра же купить, потому что скоро идти в школу, а без стола, понятно, уроки делать нельзя.

— Учти, Павлик, в новой школе прояви себя по-новому.
— Это как?
— Уважай товарищей, но и себя заставь уважать. Это первое, — поучительно-степенно наставлял отец, но вдруг по-простому порхнул ладонью по макушке сына: — Учись нормально, ёлки зелёные, недотёпой был в старой школе, тут-то опомнись, дурочку не валяй! Аттестат получишь хороший — тогда прямая дорога в вуз, а без диплома ты не человек, без образования в нынешней жизни не прожить нормально.

Дотошный Павлик поинтересовался:

— А «нормально» — это как?

И конечно, у взрослых на всё один ответ: «Вырастешь — узнаешь (вариант: «поймёшь»).
Мама на кухне быстро разобралась в кастрюлях, тарелках, половниках, чашках и позвала семью обедать.

…Вечером Павлик выскочил на улицу на разведку. Обежал округу: много деревьев, ну прям как в парке, обнаружил за раскидистым старым дубом футбольное поле, на котором уже носились пацаны. Ворота так себе, штанга-то железная, а сетка дырявая. Приходилось далеко бежать за мячом, который влетал в ворота, но проскакивал через большую дырку, тогда спорили, кому бежать за мячом.

Павлик быстро перезнакомился с ребятами, у мальчишек, в отличие от взрослых, нет церемоний. И вот он уже встал в ворота, раскорячился, широко расставил ноги и руки, чтобы быть наготове и словить мяч.

…Вскоре Павлик стал своим в школе, Славка и Филипп ввели его в курс дела, то есть рассказали, кто из девчонок даст списать задачку, кто вредина или жадина, кто ябеда или, наоборот, свой в доску. Завуч «Альпина» (Алина Петровна) строгая, но вроде добрая, худющая и всегда в чёрном костюме; директор «Зима» (Зинаида Матвеевна), наоборот, толстая и странная, она вызывает жертву к себе редко, только за серьёзные проступки, и долго молча, будто бодаясь, глядит на провинившегося через толстые очки, сквозь которые не видно глаз, вернее, они за стёклами такими маленькими кажутся, что страшно становится: а глаза у неё вообще-то есть?

Неожиданно учёба пришлась ему по вкусу, то ли от друзей не хотелось отставать, то ли учителя были лучше, чем в прежней школе, то ли просто, как говорит мама, «за ум взялся», но теперь Павлик стал твёрдым «хорошистом», начинал тянуть на отличника, учителя не могли не нарадоваться его успехам и наверняка приписывали успехи Павлика в учёбе своим педагогическим талантам…

Но была и ещё одна причина старательности Павлика. Он, конечно, от природы явно способный, лень переборол, память отличная, но… Стимул — вот двигатель учёбы. А стимулом для Павлика стала… Зойка.

Вначале она поддразнивала Павлика, брезгливо кривила губы, когда он тупо стоял у доски, не в силах вспомнить то, чего попросту не знал. Неважно что: уравнение, стихи, промышленные районы Англии, особенности млекопитающих и протяжённость Нила, главное, что Павлику было неприятно видеть презрительную ухмылку Зойки, и ему захотелось доказать ей, что он вовсе не дурак, что он ещё отличником станет, вот тогда посмотрим, кто на кого и как смотреть будет…

Чем зацепила его Зойка, он сам не понимал, да и не думал об этом. Просто началась серьёзная борьба за право быть лучше, чем ты есть, и лучшим из всех мальчишек в классе, а то и в школе…

Весь учебный год Павлик не только улучшал показатели успеваемости в классе, но при этом успевал и мяч погонять или шайбу, выгулять овчарку Джульбарса, которого ему всё-таки подарили родители, не нарадуясь его успехам в школе. Более того, отец обещал купить ему новый велосипед, так что много пользы извлёк Павлик из отличной учёбы, а потом и смысл.

Даже Анька, которой через год «светила» школа, стала относиться к брату почтительнее и, прежде чем войти в его комнату, стучала кулачком в дверь:

— Павлик, а можно я зайду? Мне нужно очень.

Получив разрешение, заходила и, конечно, несла девчачью ахинею:

— А вот у моей куклы Наташи новое платьице, правда, красивое? Тебе нравится?

— Уйди, дурёха. Я думал, у тебя важное дело. Ты мне мешаешь — я уроки делаю, понятно?

Анька уходила, надув губки, слегка обидевшись и разочарованно не понимая, что может быть важнее, чем наряд куклы Наташи?

Частенько к Павлику заходили ребята-одноклассники: Славка, Борька и Филипп. Иногда они вместе делали уроки, и неожиданно Павлик осознал, что оказывается, он просто-напросто подтягивает друзей по математике или химии, им было проще обратиться к умному Павлику за помощью, чем постыдно — к учителке. Павлик не подсказывает и не даёт списать, а понятно объясняет формулу или уравнение. Когда Павлик осознал неожиданную свою новую роль в качестве репетитора, он чуть загордился, и учителя, «пронюхав» о педагогическом таланте Павлика, уже официально назначили его подтягивать отстающих товарищей.

А Зойка… Где её прежняя ехидная улыбка?? Торжествующий Павлик замечал её робость и странный взгляд, она словно почти откровенно им… любовалась. Но Павлик далёк от хитроумной девчачьей политики и принимал всё за чистую монету: Зойка просто подавлена его несомненными успехами и своим проигрышем по части умственных способностей Павла. Однако и сам он был встревожен и озадачен тем, что рядом с Зойкой у него путались мысли, голова кружилась…

Борька это заметил:
— Эй, Пашка, ты втюрился, что ли, в Зойку?
— Ну вот ещё.
— Ну точно! А чего ты злишься-то?
— Я-то?
— Ну не я же.
— Ничего я не злюсь.
— Ты не сомневайся, Пашка, я никому не скажу. Я и сам… того…
— Чего «того»?
— Ну это… Маринку знаешь? Из восьмого «Б»?
— Это рыжая такая?
— Нет, рыжая это Машка Орлова, а Марина… она такая светлая, стрижка у неё короткая.
— А-а-а… Ну да.

И друзья, полностью доверившись друг другу, зашушукались не хуже, чем девчонки, о тех, кто им покоя не даёт своими «реснищами», глазищами, и вообще — что происходит? Даже уроки делать трудно, всё перед глазами стоит какая-то пигалица с портфелем, а сердце будто в пропасть падает, как только рядом с ней оказываешься.

Друзья приняли решение: надо, как положено, позвать на свидание свою девчонку, вот пусть она и признается, как к нему относится, и перестанет его мучить. Вот так.

Но как это свидание происходит? Надо куда-то идти? Может, в кафе-мороженое? А деньги где взять? А вдруг она столько мороженого запросит, что ему не хватит денег?! Может, маму расспросить?

С мамой разговор не сразу сложился. Она суетилась на кухне, одновременно жаря котлеты и его любимые тонюсенькие блины. Павлик устроился на табурете, облокотился на краешек стола:

— Мам, а вы когда с папой познакомились, он тебе свидание устроил?

Мама нож уронила:

— Сынок, а что ты вдруг заинтересовался?

Дальними «огородами», стараясь не выдать свой интерес, Павлик добился своего, и мама сначала неохотно (котлеты подгорали), а потом, увлекшись, вспомнив былую романтику, рассказала сыну, как папа пригласил её в парк Горького, как они там ели мороженое, катались на качелях и кольце обозрения.

— Мам, а где папа взял деньги-то?

Мама только сейчас заметила, что у сына сломался голос, что он то «петушка» пустит, то басит, как Шаляпин. «Ох ты… А сын-то вырос… Осунулся как. Вот уже и девчонки волнуют», — вздохнула. И мудрая мама смекнула:

— Знаешь что, Павлик. А вдруг тебе понадобятся лишние деньги? Мало ли на что. Сиди, я принесу, — и, вытирая руки об фартук, ушла куда-то в комнату.

…Ну вот теперь можно действовать. Удивительно, но он не успел до конца договорить по поводу кафе-мороженого, закраснелся, а Зойка обрадовалась:

— Вот здорово… Павлуша… А когда?

Они стояли в коридоре у окна, Павел теребил листья герани на подоконнике, мимо них пробегала малышня из четвёртого класса, с указкой или тетрадями стучали каблуками учительницы, шумно, перемена же, в сторонке наблюдал за ними Борька, чтобы потом доложить Пашке, как реагировала Зойка на приглашение.

После кафе, как учила мама, надо проводить девушку до дому. Они шли, не касаясь друг друга, но как привязанные — рядом и близко. Вначале оба не знали, о чём говорить, потом слово за слово — и уже не остановиться. Они словно впервые увидели друг друга, раскрывали каждый свои секреты друг другу, о которых не знали ни мама с папой, ни подружки и друзья. И чем больше они откровенничали, тем ближе и дороже становились друг другу, и это было уже что-то не детское совсем, а нечто большее, что пришло впервые к ним обоим.

На следующий день, встретившись в школе, они затяжным взглядом посмотрели друг на друга, словно убедившись, что вчерашний день реален, что теперь у них есть общая тайна, которую надо беречь.

А уже был май, начались контрольные, пустели школьные коридоры, Павел определённо заканчивал учебный год на «отлично», стыдил хохочущую Зойку, что она разнесчастную биологию едва на четвёрку тянет.

— Ну и что, Павлик? Это ты на дипломата тянешь, с твоими-то знаниями и английским выше нормы, а я обязательно буду учительницей — и именно русского языка, так что далась мне эта биология! И скучная математика тоже, она лишняя для моей будущей профессии, ясно?

Они часто гуляли по вечерним улицам. Май горел цветущими яблонями, вишней, тучи сражались раскатисто высоко над крышами…

И вот однажды…

— Паша, — пригорюнясь, теребя завитки волос за ушами, — я хочу тебе кое-что сказать… Грустное…

Она прислонилась к яблони, наклонила веточку и прижалась лицом к белым цветкам.
— Что? Случилось что-то?
— Да. Павлуша, я с родителями переезжаю в другой город… У меня же отец — военный. Эта школа уже третья, и ничего поделать нельзя. Но папа говорит, что мы когда-нибудь вернёмся в Москву.
— Уезжаешь?! В другой город?! А как же… А как же мы…

И действительно, родители всегда распоряжаются своими детьми, их судьбой, часто за них решают, где жить, кем быть, что любить, с кем дружить. Со всем этим смириться можно, а вот другой город — это уже другая Вселенная, и как сложится их дальнейшая жизнь?…А она сложилась у Павла Андреевича довольно неплохо.

Закончив весьма престижный вуз, он уже знал, чего хочет в жизни, ему прочили высокую карьеру, которая начинала сбываться. Он мог, поедая бутерброд с чёрной икрой и запивая французским шампанским, заявить, что жизнь удалась.

Ему было уже за тридцать с хвостиком, мама состарилась, отца уже не было. Джульбарс, честно прожив свою собачью преданную жизнь, исчез из жизни Павла.

И уж совсем редко в его памяти мелькала первая, самая, как выяснилось, сильная любовь. Он довольно рано женился и быстро развёлся, и оба не знали толком, почему. Без взаимных упрёков, притязаний на имущество, просто вдруг заскучали рядом друг с другом — и разбежались. Детей не завели, что облегчило расставание.

Павел скучал — а причину не знал сам. Всё было в его жизни: любимая работа, верные друзья, которые тоже кто женился, кто разводился, а они всё равно были вместе, такие разные, такие необходимые друг другу.

Женщины волновали Павла изредка, но без цинизма и пошлости. Он легко мог сойтись с кем-нибудь, вовсе не настаивая на продолжении «романа», впрочем, как и его партнёрша. Он искренне увлекался кем-то, будучи свободным от штампа в паспорте, но каждый раз, расставаясь с приличной вообще-то дамой, подсознательно думал:н е т о,н ето… Деньги Павел, уходя, на тумбочке не оставлял, ключи вернуть не просил тоже, расставания проходили без скандалов, истерик, претензий и — с обоюдным решением.

Павел давно одевался «по чину и рангу», в холод носил длинное чёрное пальто, избегал «рабоче-крестьянских» курток, предпочитая светлый плащ, и всегда — в изысканном дорогом костюме, непременно с наибелейшей рубашкой, с галстуком, которых у него был не один десяток, причём рубашки он менял ежедневно, и всё это не только потому, чтобы «соответствовать» должности и положению, а потому, что это ему просто нравилось.

Отпуск он проводил не где-нибудь в Мамырях или Сковородкино, видеть мир средства позволяли, отдых на пляже в Ницце или Гоа становился обыденно-привычным, и опять-таки Павел твердил:н ет о,н ет о

Однажды его пригласил давнишний приятель на свадьбу брата, преследуя цель выгодного удачного знакомства Павла среди свадебного переполоха с какой-нибудь «мамзель» с брачной перспективой…

Неожиданно для себя Павел Андреевич согласился, то ли от скуки, то ли чтобы быть поближе к народу. Свадьба будет не в ресторане, кафе, в коттедже или на яхте, а в обычной квартире жениха с домашней кухней, в многоквартирном доме с двенадцатью подъездами.

Пока молодые давали друг другу клятву верности под опостылевший до оскомины сотрудникам загса марш Мендельсона, в квартире родственники жарили, парили, варили и тушили в неограниченном количестве всё, что должно было поразить гостей за свадебным столом и откровенно свидетельствовало бы о приличном достатке жениха.

В укромном уголочке-закутке трёхкомнатной квартиры, за шкафом, какая-то парочка молоденьких влюблённых гостей целовалась отчаянно-страстно, что предвещало в скором будущем образование новой созревшей семьи с проигрышем того же марша.

По комнатам ходил одуревший от сытости неясной породы кот, уставший подбирать с пола на кухне обронённые кусочки колбасы или таскать сёмгу с накрытого стола в большой комнате, где, конечно, не хватало не только своих, но уже и соседских стульев, поэтому было принято решение положить доску на двух табуретах — уплотнить молодёжь.

Со второй попытки Барсик (или Мурзик?), отягощённый разносолом с пола и стола, с трудом вспрыгнул-таки на кровать в тихой комнате, где целовалась парочка, свернулся калачиком, мгновенно уснул, и только ушки спящего Барсика, как локаторы, поворачивались на затяжные звуки поцелуев.

В доме брежневской эпохи девять этажей, типовой двор с типичными качелями и скамейками, усыпанными семечковой шелухой, в которой глупые голуби, растопыря крылья, боролись за уцелевшую семечку или хлебную крошку.

Прохладная осень начала рисовать с клёнов, смешивая зелёные, желтые и оранжевые краски, потом разукрасила небо в синюю тоску, убрав белые комки облаков, добавила черноты в сумеречных углах подвалов.

Павел, особенно нарядный по случаю свадьбы, поменял обычный галстук на галстук-бабочку и был чертовски привлекателен, как стройный манекен. Лакированные ботинки отражали серебряный дневной свет, полы длинного чёрного пальто развевались, открывая стрелки чёрных же брюк, облегающих стройные высокие ноги, словом — умопомрачительный красавец, на которого залюбовались сторожевые бабули на лавочке у подъезда, удивляясь, как этакого красавца занесло в их брежневскую эпоху, в дом, который отчаянно скучал по ремонту.

Корпуса нужного Павлу номера дома, как вертикальные домино, расставлены в широком дворе вперемежку с качелями, помойными контейнерами, воробьями, скамейками, машинами, поэтому Павлу пришлось обратиться за помощью к местному населению, которое в лице бабушки Сергевны охотно откликнулось под одобрительный говорок любопытствующих подружек Сергевны, разделяющих с нею и лавочку, и одиночество, и страсть к свежим новостям.

— Милок, ты небось на свадьбу?
— Да, вот заблудился у вас здесь.
— Сынок, это туточки, на девятом этаже, молодые-то в загсу поехали, их там проздравлют, а потом гулянка будет здеся. А тебя как величать-то, красавец?
— Павел, бабушка.
— Ну-ну, сынок. Имечко у тебя хорошее, ласковое.
Сергеевна хихикнула:
— А ты покрасивше жениха будешь-то…

Краем глаза Павел заметил высокую женщину с букетом полыхающих марганцовых роз, которая спешила в этот же подъезд, скорее всего на эту же свадьбу. Павел слегка поклонился бабулькам, и, держа свой букет из белых роз головками вниз, чтобы не сломать их, спешно направился за этой женщиной, как за отъезжающим автобусом.

Как раз вовремя: женщина уже зашла в лифт и нажала кнопку девятого этажа. Павел вскрикнул: «Подождите, пожалуйста», — но двери лифта уже лениво начали закрываться. Тогда Павел в предчувствии скучного ожидания следующего прибытия визжащей кабины — преградил ботинком путь двери лифта, та равнодушно поехала назад, Павел порывисто вскочил в кабинку и плечом ударно задел букет женщины. Одна роза скончалась на месте, сломалась, другие вырвались из рук, посыпались на грязный пол со следами собачьего мочеиспускания (а может, и не только собачьего). Женщина, задыхаясь от гнева, выпучила глаза на букет, перевела взгляд на Павла и с ненавистью уставилась на него:

— Что вы наделали?? Чего вы врываетесь, как ветер в юрту?!

Павла насмешило неожиданное сравнение, и он невольно улыбнулся.

— Так вам ещё и смешно! Негодяй!

Стало обидно.

— Ну это вы уж слишком. Я же нечаянно. Разве я похож на негодяя? Обратимся к словарю: негодяй — это тот, который ни на что не годен. А я даже очень могу пригодиться.

В другое время женщина, возможно, улыбнулась бы и даже рассмеялась, но сейчас ей было не до смеха: растерзанный букет лежал в собачьих (а может, и не только) несдержанных выделениях, надо теперь или позорно прийти на свадьбу без цветов, или бежать куда-то за новым.

— Вам какой этаж? — с виноватой интонациейспросил Павел.— Думаю, девятый.
— Ну девятый. Что же мне делать? — расстроилась.
— А давайте мой букет поделим? Или, даже лучше, как будто мы вместе пришли и цветы от нас обоих? — предложил
Павел, на самом деле искренне чувствующий вину. К тому же что-то в этой девушке было привлекательное, не то, когда волнуют длинные, как у аиста, ножки, осиная талия, зовущие губки, в ней было что-тот о

Однако надо на что-то решаться, и она согласилась сердито:
— Ну пусть будет так, чёрт возьми…
— Отлично, — обрадовался Павел и нажал кнопку девятого этажа.

Закрылась дверь кабинки, потом лифт натужно дёрнулся, немного проехал вверх и затем — встал.

Павел ещё и ещё раз давил на кнопку, но безнадёжно: лифт, видимо, устал кататься.
— Кажется, мы застряли, — бодренько произнёс Павел.
— Как это?!
— Очень просто, такое случается… в старых домах. Это ж вам не высотка на Красной Пресне или «Алые паруса». В тех лифтах можно танцы устраивать, а здесь, сами понимаете, площадь кабинки рассчитана на четыре стоячих места, при этом, выходя из лифта, надо ему ещё спасибо сказать.
— За что же?
— Как за что? За то, что всё-таки привёз, подлец, наверх.

Помолчали, тупо разглядывая исписанные стенки кабины. Здесь было всё: номера телефонов для забывчивых; фанаты «Динамо» приложились фломастером; затем спорное утверждение «Вася + Лена = любовь навеки», бесспорное «менты — козлы», пониже «Колька — дурак», словом — не кабина, а книга отзывов и предложений.

Павел давил кнопку вызова диспетчера, но либо не работала она, либо диспетчер.
— Что же делать? — огорошенная несчастьем, девушка нервным движением плеча подтянула спадающий ремень сумочки.
— Ждать.
— Чего?
— Пока кто-нибудь из жильцов начнёт возмущаться, долбить кулаками по лифту, пока не кончится обед диспетчера, пока… В конце концов, судьба милостива, и мы вырвемся на свободу. Может быть, даже к вечеру поспеем на свадьбу, к вечеру — это даже лучше.
Девушка начала улыбаться:
— А чем же это лучше — к вечеру?
— Не охрипнем от криков «горько», меньше выпьем водки и… больше времени проведём друг с другом.
Девушка нахмурилась:
— Вы думаете, что это большое удовольствие для меня?
— Думаю, что да.
— А вы наглый.
— Нет, я уверенный. Должно же когда-то в моей жизни случиться что-то необыкновенное, желанное. И вот что странно: это не у всех случается.
— Что именно?
— Осуществление мечты. Каждый живёт, учится, работает, женится, защищает диссертацию или метёт дворы, но каждый ждёт: вот-вот сбудется то, ради чего я родился, и я сразу стану счастлив. А это невозможно.
— Что невозможно — осуществление мечты или счастье?
— И то и другое.
— А как же тогда жить?
— Вы ещё про смысл жизни меня, как Господа, спросите.
— И всё же? — казалось, девушка забыла про заточение и слушала вынужденного попутчика весьма заинтересованно.
Павел, как любой, чувствующий искренний интерес к себе, был готов к непроизвольному словоизлиянию и чуть было не перешёл на дидактику, но одумался:
— А вот вы, прекрасная незнакомка, извините за банальный термин, вы — счастливы?
— А вам действительно хочется знать или так, для поддержания разговора, чтобы не умереть от скуки?
— Действительно, — улыбнулся Павел, и улыбка его была такая честная, искренняя и какая-то светлая…
Девушка задумалась:
— Да нечего рассказывать, живу, как все. И вообще, что такое счастье? Считается, что счастье — это когда имеешь то, что хочешь.
— Ну да. У кого-то это деньги, у кого-то — семья.
— Ещё карьера.
— Точно. Но ведь бывает и так, что человек сам не знает, чего ему хочется.
— Не в смысле выбора бутерброда, конечно?

Она опять рассмеялась:
— В смысле уверенности, что он хочет именноэ т о,а не другое.
Павел добавил:
— Бывает, что человек заимеет то, чего страстно хотел, — и вдруг приходит разочарование, осознание ошибки. А полжизни — мимо. И всё-таки, сбылось ли то, о чём вы мечтали?
Девушка не подумала ни секундочки:
— Как бы да.
— Мне больше нравится «да», чем «как бы».

Она снова рассмеялась и призналась сама себе, что ей очень интересен этот случайный попутчик, она уже не так переживала за погибший букет, опоздание на чужую свадьбу. Более того, она даже прониклась симпатией к нему — но почему? Они знакомы всего каких-то полчаса, наверно, а ей действительно хочется открыться ему, почему-то ей казалось, что он не растопчет её откровения души своим… начищенным ботинком.

Павел внимательно, сщурившись, вгляделся в её лицо, словно изучая:
— Вы улыбаетесь, и это хорошо. А знаете, мне кажется, что я угадаю вашу профессию: вы — учительница. Причём русского языка и литературы. Ведь так?
— Да-а-а... — протянула удивлённо она. — А почему не менеджер?
— Не-ет, вы — учительница, — твердо заявил Павел и после небольшой паузы выдохнул:

— Здравствуй, Зойка.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 08.04.2019 Ирина Володина
Свидетельство о публикации: izba-2019-2533813

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1