Джон поёт (Публикация в журнале Топос)


Токай

Не порвётся аорта
просто так, не мечтай.
Выпивоха у чёрта
просит сладкий токай.

В кабачке – суматоха,
толкотня и угар.
А по мне, та эпоха –
неоправданный дар.

Доктор Фауст и тёмный
завалились в кабак,
в полумрак безусловный,
в человеческий мрак.

Долгой ночью и это
я в себе ворошу.
Золотистого цвета
я вино попрошу.

Пусть блестит в полумраке
серебристый клинок.
Для голодной собаки
есть заветный звонок.

Страха вечная тема
прикасается дном.
Дай мне, гётевский демон,
насладится вином.

Из мадьярского края –
золотой виноград.
Белых ангелов стая
прокричит невпопад.

Из строки Иоганна
поплывут облака.
Зажимается рана
и немеет рука.


Старик


Друзьям

Когда со мной вы пьёте,
мы пьём за старика,
за Иоганна Гёте,
за пудру парика.

Гремит в ночи посуда,
вино течёт рекой.
У старика простуда,
ему бы на покой.

Но он сидит меж нами,
и о своём молчит,
и детскими ногами
об ламинат стучит.

В его глазах бесёнок
и ангелы в руке.
Мы пьём среди потёмок
за свет на старике,

за свет от старикана, –
мы тоже старики –
за свет! – до дна стакана, –
за призрачность руки!


Джон поёт


Я, не веря человеку,
почему-то верю сразу
человеческому веку,
человеческому глазу.
Дует ветер, дети с горки
во дворе летят. Всё ближе
вечер в городе Нью-Йорке,
утро в городе Париже.
Воет вечером собака,
Джон поёт, летят фламинго.
Цепкою клешнёю рака
сладко сжато сердце мига.
Земляничные поляны,
тёплый холод будет скоро.
Форте-форте, пьяно-пьяно –
плача, смеха, разговора.


Вокзал


В не очень красивом Салерно

Не очень красивый вокзал.
И. Ч.

Улыбнись, ты правду мне сказала,
бедная изысканная строчка.
От горячих выдохов вокзала
почернела белая сорочка.
Плохо быть проезжим эмигрантом,
о вине судить по дешевизне.
Ходит проститутка с белым бантом
по прекрасной потаённой жизни.
И подошвой туфли попирая
лужицы, окурки и плевочки,
пролетает синей птицей рая
по вокзальной шумной одиночке.


Басё


Наташе

Все струнки осины
нам даром даны.
Сутулые спины,
водица весны.
Что лучше, что хуже –
решил я давно.
Дороги и лужи.
Дыра в кимоно.
Огромная, словно
вселенной оскал.
Охотник за словом
покой отыскал.
Больные суставы,
угасший очаг,
дороги и травы
лежат на плечах.


Птичка-свистулька для Серёжи и Коли


Дело не в звонкой копейке,
не в полновесном рубле.
Брат мой, задаром пропей-ка
песню аббата Рабле.

Браги нальёшь мне в стакан ты,
чистой, как слезы, нальёшь.
Что с нас возьмёшь, мы – ваганты,
что с нас возьмёшь – молодёжь!

Лёд над Европой струится
белой рекой облаков.
Лёд застывает на лицах
умников и дураков.

Если замёрзли колодцы,
реки, озёра, пруды,
тёмная ночь улыбнётся –
синее мясо беды.

Холод окажется длинным,
будет суров он и крут.
Даже свистульки из глины
стайкой слетятся на пруд.

Птичку поймаем в ловушку.
Птичку домой принесём.
Эту певунью-втирушку
страшной зимою спасём.

Брови морозные сдвинем,
высвистим трель ни о чём.
Холод на облаке-льдине
вздрогнет за нашим плечом.


Берлин


И ты умрёшь, и я умру,
оставив на потом
все эти слёзы на ветру,
улыбку бледным ртом.
Моя вина, твоя вина,
аллея горьких лип,
и свет, который льёт луна,
к подошвам вдруг прилип.
С чего пишу я про Берлин?
Я про Берлин пишу?
С чего немецкий этот клин
в душе своей ношу?
Луна – берлинский трансвестит,
голубушка, паяц,
и юбка нижняя летит
на Александерплац.
В Берлине мрак, в Берлине парк,
и, вороша листву,
гуляет там мертвец Ремарк
во сне и наяву.
Боюсь я снов своих давно,
и, снов своих боясь,
я с мертвецами пью вино,
поддерживаю связь.
Мы обнимаемся – до слёз,
до боли, до утра.
С утра туман совсем белёс –
косматая дыра.


Ожерелье


-1-
1985
Девчонка на диване –
коленки, локоток,
закладка в Мопассане –
засушенный цветок,

мерцает телеящик,
снег падает во двор –
в прошедшем настоящем,
тогда, и до сих пор.

-2-
Голубка Шер Ами

Руслану

Я говорю тебе, дрожа,
а ты меня пойми –
Я выпускаю с этажа
голубку Шер Ами.
Когда-нибудь, но точно в срок,
голубка долетит.
Её, в отличьи от сорок,
не манит, что блестит.
И долетит, и нас спасут.
Пусть даже рок упрям,
с недавних пор доверен суд
почтовым голубям.

-3-
Ожерелье
Что в окошко видится придуркам?
Тишина. Машина у ворот.
Шахматные лица и фигурки.
Мартовского леса драный кот.
А ещё приподнята над ними
маленькая церковь на снегу.
И она носила чьё-то имя.
Имени я вспомнить не могу.
Только просыпаюсь спозаранку,
(сон короче вздоха у бичей)
и гляжу на эту оборванку
в чёрном ожерелии грачей.


July Morning, Мещёра

Усталость ты, усталость,
мои луга во мгле,
мои туманы, жалость
к живущим на земле.
От холодка в июле
пощады не найти.
Тебя ножом пырнули?
Так взвейся и лети!
Пусть кровь течёт на руки,
алее, чем агдам.
Оставь усталость скуки
поддавшим пацанам.
Оставь им эти росы,
оставь им этот свет
и все его вопросы –
на них ответов нет.


Слово о


С. К.

Полей мне на руки воды
железистой своей.
Полей воды. Полей беды,
и тоже не жалей.
На берегу реки горит
брусничина костра.
На половецком говорит
раскосая сестра.
И оттого не нужно слёз.
Уходим далеко.
Идём хлебать ночных желёз
степное молоко.


Пожалуйста, порадуй меня


И только глаза я открою,
и только надену очки,
плеснут ливерпульскою мглою
саратовской птицы зрачки.
И выйдет из мглы человечек,
и волосы будут до плеч.
И дымкой саратовских печек
чужая наполнится речь.
Гитара, ударник, гитара,
гитара. И что говорить?
Работать простым санитаром,
и слушать, и верить, и пить.
Пульсируют ватты и герцы.
И вот, перегаром дыша,
своё же певучее сердце
услышит глухая душа.
Раздавит в руке папиросу,
заплачет, увидит вдали,
как только и можно отбросу,
творение новой земли.
Там люди идут по росе, и
там агнец, а рядышком – лев,
и плачу я, пьян и рассеян,
от свежей росы охмелев.


Джордж Гордон


С. П.

Шагает по квартире,
летает сквозняком,
стучит в ночном эфире
квадратным кулаком.
Под утро засыпая,
утратив прежний пыл,
бормочет – "Я – Чапаев.
Я выплыл. Я доплыл."
И спорить неохота.
Апрельский жар палящ,
откроешь рот и рвота
на чёрный хлещет плащ.


Японцы


Облака тяжёлые, что гири,
горстка никотиновой трухи.
Делали японцы харакири
и писали чудные стихи.
Вспарывали брюхо поутряне,
и глядела юная звезда.
Разбавляю водкою в стакане
то, чего не будет никогда.
Будет майский воздух, свежий воздух,
буду улыбаться на ходу.
А поэты жарятся на звёздах,
в голубом космическом аду.


Они текут на веки


Они текут на веки
и на руки текут –
большого неба реки –
они не там, а тут.
Гуляет занавеска
в окне открытом на
то дно, куда без всплеска
ушла твоя луна.
А ты сидишь и веришь
тому, что лодке плыть,
тому, что не проверишь,
тому, чему не быть.
И ветер там, и вечер,
деревья ловят птиц
за голубые плечи
и очи без ресниц,
за жалобные песни,
за то, что на краю
и больше не воскреснет
в гогеновском раю.
Проступит кровь сквозь марлю
их песенки простой,
как виноградник в Арле,
оборванный, пустой.


Венгерская девушка


Вале

Кошка вспрыгнет на колени,
замурлычет киса.
Вечер – время привидений,
ириса, аниса.
Вот залаяла собака
злая у соседки.
Вот ещё чуть больше мрака
и темней в беседке.
Утром будет сыро, мглисто.
Будет веток запах,
словно пальцы пианиста
на мясистых лапах.


Пудра


С утра готовятся повозки,
с утра поблескивает утро.
На лицах – грязные полоски
(к чему приговорённым – пудра?).
Есть красота в последнем жесте –
напудрить лоб и щёки густо,
и на свидание – к невесте –
идти с ухоженной капустой.
Поднять кочан чуть-чуть повыше,
увидеть утро, выси, дали,
обычных птиц, простые крыши,
увидеть всё, что про*бали.
Готовясь к праздничному чиху,
так постоять ещё минутку.
Ну вот и всё. Не помни лихом.
Ты вслед за мной – по первопутку.


Наташа


То корочкой ложится,
то дырочкой свистит,
то раночка, то птица,
заплачет и простит.
Рассветы и закаты –
прозрачный гобелен.
Я так боюсь утраты
локтей её, колен.
Сажаю на колени,
целую возле рта,
и под рукой ступени
и рёбер и хребта.
Ах, лестница до неба
и дальше – в тишину,
где всем дающий хлеба
мне дал её одну.
Одну, не надо боле.
Не хлеба, а зерно,
растущее от боли
и пьющее вино.
Растущее сквозь снежный
покров моей груди,
как выстрел неизбежный,
как то, что впереди.

Шоша


Зажигалка вспыхнет, словно слава.
На просторах мира пахнет ночью.
Я люблю тебя, моя Варшава,
девочка, представшая воочью.

Под напевы потной негритянки –
россыпи гортанные горошин –
после самой-самой чёрной пьянки
обниму худое тельце Шоши.

Гнойная ли улица приснится,
отопью ли брагу Лангедока,
сквозь жидовской музыки ресницы
просверкает огненное око.

И – в слепом волненьи – обнимаю
запахи акаций и сирени,
бронзу тишины – закаты мая,
детские колючие колени.

Дурочек люблю, убогих деток,
пение невинной идиотки,
запахи сиреневые веток,
жалкие дырявые колготки,

ночи и сияния и мрака.
Доброго сиянья! Тьма всё глубже.
Вечером провоет нам собака –
вот и всё, что надо нам на ужин.

Я пьянею по утрам от боли,
я в тоске, которая навеки.
Шоша мне насыплет горькой соли
под мои неправедные веки.

Я пойду, куда глаза глядели,
забывая всё от этой страсти –
в польские ознобные метели,
в жуткие варшавские напасти.

Доберусь до маленького дома,
дочитаю Зингера до корки.
Девочка певучая, без кома
в горле, запахнула в спальне шторки.





Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 5
© 15.03.2019 Цас Хаан
Свидетельство о публикации: izba-2019-2514665

Рубрика произведения: Поэзия -> Стихи, не вошедшие в рубрики


Георгий Георгиевский       15.03.2019   21:24:53
Отзыв:   положительный
Стихи нежные, страстные, с эллинским всесильным катарсисом. Перед которым всегда бессилен Твой благодарный читатель, и которым Душа раскрепощается для новых импульсов.
Все они под током Богоданной поэзии, все работают, осваивают и освещают-освящают Души, умы и соматические преисподни.
"Токай", "Старик", "Птичка-свистулька для Серёжи и Коли" - Катаевский Щелкунчик мог бы с чистой совестью расписаться здесь, "Берлин", всё "Ожерелье" - как-то особо, "Июльское утро. Мещёра", "Слово о", "Пожалуйста, порадуй Меня", "Японцы", "Венгерская девушка", "Шоша". - Сегодня особенно приветили и напрягли свежею силою новых смысловых и визуальных союзов.
В каждом произведении бегающие молнии.
Цас Хаан       15.03.2019   23:07:38

Спасибо, дорогой друг! Я так часто видел северное сияние, что понимаю тебя, говорящего про освещаемое светом небо. Мне бы хотелось, чтобы было сияние, и я радуюсь, если ты его видишь в моих словах, друг.








1