Каморка. История, рассказанная при свете лампы


- Сегодняшним вечером я попытаюсь вам рассказать не совсем обычную историю, - произнес я, обращаясь к своим слушателям. Все они сидели по кругу полутемной каморки, освещаемой едва трепещущим светом старенькой керосиновой лампы. Следует сразу же сказать, что общество наше состояло исключительно из мужчин: ни одна женская нога, какая бы прекрасная она не была, ни разу за все время существования нашего общества, не переступала порога этой самой каморки. И это вовсе не потому, что мы так уж и не любили женщин. Напротив, мы так их любили, что даже порой дрались из-за них до беспамятства. А то, что мы не пускали сюда женщин, это было чем-то вроде привычки, нерушимого правила, что-то вроде закона раз и навсегда закрепленного среди нас еще с самого давнего прошлого, когда мы только еще начинали здесь собираться. Но те времена большинству из нас было по восемь, от силы по десять лет, а вот сейчас некоторым из присутствующих здесь (зачем же скрывать мужской возраст?) было глубоко за семьдесят. Мне вот, например, шестьдесят девять, и я отнюдь не стесняюсь своего возраста.
- Ты совсем еще молод, - так и говорят мне прямо в лицо, - только такой же мастер пофантазировать, как и раньше.
Это они видимо намекают на то, что в своих рассказах я порою люблю малость приврать. Но не подумайте, что они имеют в виду какую-то грубую, чистую ложь, - вовсе нет. Просто иной раз меня так занесет, что я совершенно неожиданно даже для себя самого вдруг возьму и привру. Но и то лишь самую малость. До голой и откровенной лжи опускаться не в моих правилах.
Итак, в этой, уже ставшей всем нам вторым домом, каморке, мы собираемся вот уже более полувека и рассказываем друг другу разные истории. Лучше сказать, травим байки. Подчас и такие, чего не смогли бы вынести те же чувствительные женские ушки. Вот, кстати, еще одна и, наверное, самая главная причина того, что женщин здесь никогда не бывает. Мы, просто-напросто, каждый субботний вечер, не смотря ни на какую погоду, наплевав подчас на свои болезни и страшную усталость, которая накатывает всякий раз, как только наступает вечер (все-таки старость, куда же деваться!), идем сюда, в эту древнюю каморку, сколоченную нашими руками и собранную из кирпичей, наверное, еще во времена самого царя Гороха. Приходим сюда, чтобы отдохнуть от сварливых жен и от самих себя. Но как вам понравится то, что мы собираемся здесь вовсе не потому, чтобы погреть свои кости под шерстяными пледами (чего с легкостью и удобством мы могли бы сделать и дома, да еще и в объятиях своих сварливых жен), а для поединка друг с другом. Да-да, вы не ослышались: для поединка. Но только для поединка не на кулаках, как в былые и славные времена, - для этого мы были что-то уж слишком слабы, - а для интеллектуального поединка. Вот так. Мы все дряхлели телом, - об этом нечего и спорить и рассуждать, - но ум подчас во многих из нас вдруг обнаруживался такой, что просто сидишь и диву даешься. И потому, мы сразились друг с другом, главным образом, читая истории. То есть тот, чья рассказанная история окажется лучше и интереснее, - выходил победителем. Видите, как все просто? Но вместе с тем, это и мучительно трудно, ведь каждому всегда хотелось поведать такое, о чем никто не рассказывал прежде, пронзить, прошибить до самого сердца, - пусть его так трепещет! Отличиться очень перед другими хотелось. Но вместе с тем все мы были между собой истинные друзья, всю жизнь поддерживающие и уважающие друг друга, и уж конечно мы были просто без ума абсолютно от всех историй, рассказанных в этой каморке. И никогда не завидовали, и не укоряли рассказчика, даже если его история оказывалась самой крутой, или же наоборот, пустой и бесцветной байкой. Здесь все приветствовалось и уважалось. А небрежность в словах и выражениях и даже сама зависть порой, все это было напускное, наигранное, но являющееся между тем неотъемлемой частью нашего поединка.
- И что же в вашей истории будет такого уж необычного? – раздается вдруг голос из одного дальнего и темного угла каморки. Это говорит Алексей Семенович Иванов, бывший врач-хирург, а ныне такой же, как и все остальные рассказчики, ждущие своей очереди. Бьюсь об заклад, что он наверняка тоже что-нибудь приготовил, а сейчас лишь пытается подковырнуть, поддеть меня на свой остренький язычок, который, по всей видимости, уже давно успел заменить ему скальпель.
- Я расскажу вам историю о том, как однажды мне довелось выкурить трубку с мертвыми.
- Да ладно уж заливать-то! – голос все того же неунывающего гражданина Иванова. – Разве мертвые курят трубки?
- Раз вам так угодно сомневаться в истинности моей правдивой истории, то я могу и промолчать, - сказал я. – И тогда лучше уж послушаю вас и посмотрю, насколько удачно это у вас получится выступить.
- Ладно уж, Петр Николаевич! Не устраивайте из себя гордую и нежную даму, а лучше рассказывайте! – послышались со всех сторон голоса. – Мы все слушаем тебя очень внимательно.
Я оглядел их всех сидящих передо мной полукругом, выждал какое то время, и начал рассказывать.
- В ту далекую пору мне было почитай годков семнадцать, не более. Жил я тогда один с матерью в соседнем районе, в деревушке под названием Зеленый Бор. Отца я еще в первую русскую революцию потерял, так что для матери своей всю свою жизнь надежда был и опора. На земле много трудился, пахать даже пробовал, хотя и лошаденка у нас была каурая: захудалая была лошаденка! Потянет, бывало, плуг, да тут же и остановится, стоит, тяжело дышит, в поту вся и пену пускает. Тянула она плуг пару сезонов, да потом и слегла. А вручную тяжеленько порой приходилось! По целым дням спины своей не разгибаешь, под вечер вернешься домой, да и спать сразу. Натрудишься порой до полусмерти.
Так вот. В то самое время, про которое я и рассказываю, случился у нас неурожай. Жары такие страшные были, много пшеницы не уродилось, а что смогло взойти – посохло, да просто сгорело под солнцем. Какой-то овощ на огороде имелся, но все-таки этого не хватало вдосталь. По всей округе начался тогда страшный голод. Людям приходилось питаться чем ни попадя, в деревне нашей поели почти всех собак и кошек. А еще все уходили в леса и там добывали себе пищу. Какие-то грибки-ягодки все же ведь находились. Матушка моя, ныне покойная Евдокия Александровна, тогда захворала сильно, с животом у нее расстройство случилось, вот тогда я и отправился один в лес по грибы. А грибы, скажу я вам, товарищи мои дорогие, любил я всегда страшно, прямо таки сказать, до безумия обожал я грибы. И в особенности осенние такие грибки: опеночки да лисички разные. Особливо когда их на сковородочку уложишь, маслицем да лучком заправишь, да еще покрошишь картошечки… Эх, до чего договорился, что и сам есть захотел! Но не было у нас тогда, сами понимаете, ни маслица, ни картошечки, ну разве лучок один. А грибков мне все же хотелось. Вот и пошел, значит, я в лес.
Еще с самого утра тогда дня заметил я, что на западе стали тучки на небе собираться. Правда, это были еще не грозные темные тучи, а крохотные сиреневые облачка. Но взглянув на них, я сразу же об этих облачках позабыл, как и голоде, да и обо всех бедах, который уже год терзавших нашу землю. Стоило лишь мне войти в лес, как я со всем возможным вниманием занялся поиском драгоценных лисичек. Пройдя довольно немалое расстояние, я наконец-то наткнулся на большую делянку, которая к моему неописуемому удивлению, сплошь была усеяна и опятами и лисичками. Было здесь много и клюквы, - об этом свидетельствовало находившееся рядом большое болото. Но я повернул в сторону, и принялся с усердием наполнять грибами свою корзинку и кузовок. Занятый сбором грибов, я вовсе и не заметил, как кругом неожиданно потемнело, и стало куда холоднее, чем прежде. Внезапно очнувшись как от удара, я поднял голову и огляделся кругом: все небо было уже сплошь затянуто черными тучами, который гнал холодный северный ветер. Приближалась гроза, и это стало очень меня беспокоить, ведь я уже ушел так далеко от дома! Внезапно стало еще холоднее, и уже совсем рядом прогрохотал гром. Это был, по меньшей мере, пушечный выстрел, от звука которого, казалось, расколется моя голова. Я поднял с земли корзинку и незаполненный еще кузовок, и тут же бросился бежать, как показалось мне, прямиком в сторону своей деревни.
Тем временем, буря не утихала: вспышки молний, и страшные удары грома следовали поочередно, сменяя друг друга. Но вот гроза, наконец, приблизилась, и хлынул такой дождь, которого я еще до сих пор не видал. Этот ливень был страшен в своей стремительности, и мне пришлось тут же спрятаться за ближайшим деревом. Остатки листвы с него были сбиты холодными каплями-пулями буквально в пару секунд, и я промок насквозь еще даже не успев подумать об этом. Пришлось тут же бежать под другое дерево, но и так ничего хорошего меня не ждало. В небе словно бы отверзлись все источники, и хляби небесные отворились, - говоря словами из Библии. Вокруг меня теперь был самый настоящий потоп. Вся местность делянки, куда я забрел, внезапно превратилась в одно сплошное болото, и горе мне, если бы я не успел поспешить вовремя.
Я перепрыгивал с кочки на кочку, которые еще едва показывались над мутно-серой поверхностью, и, наконец, выбрался на более-менее участок посуше, где на первый взгляд было куда больше елей и сосен. Оглядевшись, я понял, что убегая, забрал слишком далеко в сторону. И если честно признаться (как же страшно было мне тогда подумать об этом), я понял вдруг, что окончательно заблудился.
Тот самый огромный холм с буйно разросшимся хвойным лесом, был мне незнаком совершенно. Я находился в этом месте словно впервые. И хотя я прежде частенько захаживал в эти края за теми же опятами и лисичками, но никогда еще не видал этого места. А место это было, прямо сказать, удивительное, и вы многое потеряете, если я тут же сейчас как следует не опишу его.
Я стоял у самого подножия этого холма, но даже и тут под крепкой защитой деревьев, скверный дождь продолжал доставать меня. Мягкий и толстый ковер из слежавшейся здесь хвои, покрывал собою всю землю. Ноги буквально утопали по самую щиколотку в этом теплом ковре. А деревья? Видели бы вы их! Могучие ели с раскидистыми темно-зелеными кронами, опускали свои ветви, будто огромные мохнатые лапы, вплоть до самой земли. Вот уж где можно было надежно укрыться! А какие у них были стволы! Даже я, высоченный семнадцатилетний парень, и то, наверное, не смог бы приобнять ни один, - настолько ствол был широк в обхвате. Сосны же отличались куда большей своей высотой. Своими верхушками, невидимыми отсюда с земли, они, казалось, пронзали само грозовое небо. Все в этом лесу было огромно, страшно и как-то удивительно сказочно. Я же себя ощущал какой-то крошечной песчинкой, насквозь промокшей и дрожащей от холода. И я просто благоговел перед грозным величием этого необычного леса.
Хорошенько осмотревшись, я принялся взбираться вверх, то и дело цепляясь руками за торчащие во все стороны ветви. Дорого же мне дался этот подъем! Когда я достиг примерно середины холма, то обнаружил, что потерял корзинку, полную набранных мною грибов. Похоже, что она просто слетела с моего плеча, а я и не заметил, что это произошло. Глубокое чувство горечи захлестнуло меня похлеще ледяного дождя, да так, что я уже готов был заплакать. Оглянувшись назад, я увидел лишь густую плотную черноту: о том, чтобы искать потерянную корзинку не могло быть и речи. Правда, у меня еще оставался мой кузовок, пусть хоть и не совсем полный, но все же он был со мной. Так что я, немного ободренный, вновь зашагал вперед.
Между тем, гроза и не собиралась заканчиваться. Ветер бушевал и ревел в кронах деревьев. Молнии сверкали ежеминутно, а каждый удар грома становился все более и более оглушительным. Но зачем я взбирался теперь на этот огромный холм? Почему не захотел переждать, пока закончится этот ливень и попросту не обошел холм кругом? На все это я не смог бы тогда ответить, потому как неведомая и жуткая сила влекла и влекла меня за собой в самую гущу, ужас и мрак кромешный, и я был уже не в силах ни повернуть назад, ни остановиться.
Внезапно прямо передо мной открылась поляна. При очередной яркой вспышке молнии, я успел заметить, какая же она была большая. А еще я заметил что-то прямо в самом центре этой поляны, и поспешил рассмотреть этот самый темный предмет. Скажу еще, что любопытство владело мной в те минуты безраздельно и целиком. Я был готов отдать все, что угодно, лишь бы удовлетворить это свое безудержное желание. В те мгновения я уже не боялся ни грома, ни молнии. Но вы можете ли представить себе весь тот дикий ужас, который внезапно вдруг овладел мной, когда при очередной яркой вспышке небесного огня, смог таки разглядеть этот странный предмет, что находился посередине поляны. Это было ничто иное, как надгробный крест.
Очень трудно было определить то возбужденное состояние, в котором я в тот момент находился. Сам не свой я подскочил к этому кресту и встал прямо напротив него. При последующей вспышке молнии, я увидел прибитую к нему небольшую деревянную табличку, а в следующее мгновение прочел то, что там было написано. Эти слова я запомнил, как видите, на всю жизнь.
- Что же вы там прочли? – обратился ко мне с вопросом Евгений Николаевич Снегирев, некогда учительствовавший в местной районной школе, кажется в должности преподавателя русского языка и литературы.
Внезапно прозвучавший вопрос поразил меня не хуже вспышки молнии, и я тут же в буквальном смысле слова, потерял самую нить моего повествования. (Старость на радость!). И это мне стоило нескольких минут и немалых усилий, чтобы прийти, наконец, в себя, и продолжить свое повествование.
- Там было написано: здесь погибли наши друзья. Леша Данилов и Саша Волков.
Вот что было на той табличке. Судя по датам, которые были отпечатаны тут же рядом, Данилову на тот момент было лет пятнадцать, а Волкову всего одиннадцать. Дети еще.
Но даже и не эта столь страшная находка так ужаснула меня, товарищи, как написанная чуть ниже дата их гибели. Это был тот же самый год, что стоял тогда на дворе, но всего лишь парой месяцев раньше. Они погибли совсем недавно – вот что тогда меня потрясло.
- Но отчего же они погибли? – вскричал нетерпеливый и едкий как горчица, гражданин Иванов.
- Подождите, слушайте внимательно и вы все узнаете, - урезонил его более терпеливый и практичный Снегирев.
- А в следующее мгновение над головой у меня грянуло так, что мне показалось, будто это треснул пополам сам земной шар. Оглушенный ударом грома, я потерял сознание и тут же упал на сырую траву, прямо к подножию этого креста.
- Какой же вы оказались слабохарактерный, - не замедлил подковырнуть меня экс-хирург. – Так сколько же продолжался ваш обморок? Или вы сейчас нам будете плести нам то, что приснилось тогда вам в этом самом вашем дамском обмороке?
- Сколько тогда я пролежал на земле, - о том я и правда не помню, но думаю, что не так уж и долго. Потому что, когда я открыл глаза, вокруг была еще глубокая ночь, а высоко в небе сияли далекие звезды. Небо расчистилось, и дождь прекратился.
- И это и есть вся ваша необычная история?
- Напротив. Как раз именно сейчас и начинается самое главное. Именно то, о чем я и хотел вам всем рассказать. Дело в том, что совсем рядом от меня, почти в трех-четырех шагах, горел костер. Небольшой такой костерок, но уверяю вас, что и до сегодняшнего дня я могу вспомнить тот жар, который исходил тогда от этого костерка. Он слегка обжигал мне правую руку и лицо.
- А откуда, по вашему, мог взяться вдруг в ночном лесу этот костер? – задал вопрос наш главный скептик, все тот же бывший врач Иванов.
- У этого костра сидело двое парней, они находились практически в тени, но огонь то и дело плясал на их бледных лицах. Они-то, я думаю, и развели этот самый костер.
- Не может этого быть! А парни-то эти откуда взялись? С неба, что ли, они свалились?
- Да вы слушайте лучше, а то не даете до конца рассказать Петру Николаевичу! А вы, Петр Николаевич, говорите и не смотрите на них, они болтуны, - указал Снегирев, имея в виду Иванова.
- Стоило только мне на них глянуть, товарищи, как душа моя куда-то вниз покатилась, да и забилась, наверное, под самые пятки, - продолжал я, нимало не смущаясь от сказанных прежде реплик. – Были они какие-то не совсем обычные, эти парни. Так мне тогда показалось. А потом вдруг один из них, тот, что постарше, заговорил: - Холодно тебе поди-ка на земле-то лежать? Так иди к нам. Тут у костра самая благодать, даже жарко, – а сам пальцем меня к себе манит. Не смог ничего я с собой поделать, - послушался, встал и подсел к самому их костерку, прямо напротив этих.
Сижу себе, значит, сохну, и они тоже сидят и молчат оба. А хуже такого молчания в лесу посреди ночи, да еще с парочкой странных незнакомцев, ничего нету. Воздух как будто бы стал немного гуще, горло мое начало сжимать, так что даже стало трудно дышать.
Глянул я чуть вбок от себя на полянку, это чтоб мысли свои прочистить, и вижу: креста-то как не бывало! И полянка пустая, нет на ней ни креста, ни могилки. Одни мы на ней со своим костерком сидим, да и греемся. Куда же девался крест, думаю. Неужели сломали его паразиты этакие? И вот такие мысли начали бродить у меня в голове, подобно дрожжам в тесной кадке: деваться от таких мыслей некуда. Куда уж, думаю, сволокли они этот крест, не иначе как с холма скинули, окаянные.
- Давай знакомиться, что ли, - заговорил вдруг тот, что постарше. – Меня Алексеем Даниловым зовут, а это вот друг мой, Сашка Волков.
А Сашка тем временем вовсю рылся у себя в рюкзаке, а услышав свое имя, кивнул мне и тут же продолжил свое занятие, не поднимая больше головы и не говоря ни слова.
- А я Петр, Петр Розов, - робко и тихо произнес я и тут же увидел протянутую мне через костер руку. Это Данилов захотел со мной поздороваться.
Но я не смел и шевельнуться даже, и только в ужасе глядел на его руку, которую жадно лизали верхние языки пламени, даже частично затрагивая края рукава его темной рубахи. Но парень словно бы и не замечал этого. Он продолжал улыбаться и все так же тянул ко мне руку. Можете себе представить, каких невероятных усилий стоило мне приподняться и пожать руку этого парня! Я точно могу вам сказать, что сам при этом не ощутил губительного ожога пламени. Напротив, меня более всего тогда поразил весьма необычный и ужасающий холод руки Данилова, и даже, как бы это точнее сказать, ее вязкость и липкость. А когда я отдернул руку, то тут, дорогие мои, все и припомнил. Все-все до последней черточки, до последней буквы. Ведь это же ихние имена были написаны на той табличке, что была на кресте! Как же это я сразу не раскусил всего этого?
- А вы часом не думали, что эти парни просто могли как-то вам подыграть? – снова влез со своей репликой Иванов. – Сколотили себе крест, набили на доске свои имена и фамилии, да и преспокойненько вас разыграли?
- Вы совершенно правы! Я ведь тоже вначале решил, что дело было именно в этом. Но слушайте, прошу вас, слушайте дальше!
Этот что был помладше, Волков, то есть, видимо нарыл что-то там у себя в рюкзаке, да как вдруг закричит: - Нашел, нашел! – прямо как Архимед у себя в ванной. А затем он извлек на свет пару старинных курительных трубок, а с ними и порядочную пачку крепкого табака. Передал все это дело старшему Данилову, и принялся молча смотреть на огонь. Мальчик и мальчик, только странный немного, а так с первого взгляда ничего более о нем и не скажешь. А Данилов-то тут же раскрыл пачку и стал набивать табаком эти самые трубки.
- Вот ведь незадача, - вдруг произнес он, обращаясь неизвестно к кому. Но следовало думать, что вероятно именно ко мне. – Никак не привыкнем мы на том свете. Ровным счетом не дают нам покоя там и баста!
- Кто? – изумленно вытаращился я на него.
- Да известно кто: черти. Ох, и натерпелись же мы от них, проклятых, за эти два месяца!
- Натерпелись, - подал голос Волков и обиженно хлюпнул носом.
- Что же это вы мне, парни, такое гнете, - говорю я им, а у самого-то коленки трясутся мелкой дрожью. – Придумываете невесть что. А сами-то, поди, из какой деревни будете? Раньше я вас в этих местах никогда не видел.
- Мы не вашего села и вы нас не знаете! – не требующим возражения тоном выпалил младший Волков.
- И ничего мы тебе не гнем, - глядя с укором мне в глаза, пробасил Данилов. – Потому как гнать нам не с чего. Но тебе, я думаю, можно верить и все рассказать. Душу-то я твою насквозь вижу. Раньше-то я не умел так делать, это когда еще живой был.
Я продолжал смотреть на них обоих, все веря и не веря тому, что слышу и вижу.
- Так это, получается, здесь ваш крест стоял? – спросил я приглушенным шепотом, но они все равно услышали.
- Какой еще крест? Никакого креста мы не видим. Оглянись-ка, где он? Ау, ау! Вот видишь – не откликается. Значит, нету! – разошелся не на шутку Данилов.
- А как же тогда вы это, ну того, померли-то? – осторожно вопросил я.
- Ой, не надо об этом! Не береди ты наши раны, пожалуйста! – хором вскричали они, да так громко, что я едва не оглох от их криков, словно бы от небесного грома. Даже сам костер задрожал от этого крика. Но даже и не в том он был нелеп и ужасен, что слишком уж громок, а в том, что не было в нем ничего человеческого.
- Простите, - сказал я. – Тогда не буду больше вам мешать. Поздно уже. Мне и домой пора: мать ждет. Да еще надо и обратную дорогу найти, - и уже было начал приподниматься, чтобы действительно уходить, когда меня вдруг остановил все тот же Данилов.
- Нет, останься! Я же сказал, что тебе можно верить и все рассказать. А нам это очень нужно, понимаешь? Ведь высказаться перед кем-нибудь живым у нас просто не получается. Держи вот, закуривай! – и он протянул мне зажженную курительную трубку. – Это очень хороший табачок, не бойся.
Трубку я взял, но потом еще какое-то время с опаской присматривался к ней. А потом взял и махнул рукой: будь что будет! А потом глубоко затянулся. Табак тот, скажу я вам, был просто отличный. И что поистине интересно, так это то, что дым совершенно не затуманивал моей головы. Напротив, разум мой словно очистился, а нервы улеглись на свои полки. Я еще разок глубоко затянулся и стал внимательно слушать то, что они собирались мне рассказать.
- Самое страшное это то, когда мы поняли, что действительно находимся ТАМ, - начал Данилов. – Вначале была лишь одна кромешная тьма, мрак и полная тишина. А потом вдруг все кругом загрохотало и стали рушиться стены этого самого мрака. Мы были вместе все это время, я и Сашка. А затем, когда неожиданно появился багровый огонь, я остался один. Сашки уже не было рядом. Огромное пламя заполняло собою всю беспредельную пустоту. И я кожей ощущал поток этого жара, сходного разве что с жаром земного вулкана. Вокруг меня метались какие-то тени, которые, по мере их приближения ко мне, все увеличивались в размерах. Как оказалось. Это были демоны самого ада. Я пробовал было как-то от них отбиться, но с каждым мгновением их становилось все больше и больше, и они, в конце концов, облепили меня как горячие черные мухи, и, связав мне тяжелыми цепями руки и ноги, поволокли куда-то прочь в темноту.
Все то долгое время, пока они меня несли, вокруг меня раздавался лишь дикий смех, страшный визг, да похрюкивание на разные лады. Но все это, как оказалось впоследствии, было лишь скромной прелюдией в длинной и ужасающей череде уготованных мне мучений.
Вначале меня подвесили за удерживающие мне ноги, цепи. А потом черти принялись колотить меня чем ни попало, и гоготать при этом еще громче. Но здесь я был не один такой: со всех сторон то и дело раздавались отчаянные, пронзающие душу вопли. Оглядевшись по сторонам, я, наконец-то, заметил и моего друга Сашку. Он, малый, мучился никак не меньше моего. Нас хлестали и били, и нам казалось, что это уже не закончится никогда.
Самое удивительное было в том, что никто из нас не только не умер от таких страшных ударов и пыток, но даже не потерял сознания, не отключился ни на секунду. Голова моя была ясна как никогда, и тем страшнее и больнее воспринимался каждый нанесенный мне удар. Всякое мгновение в этом аду было мгновением невыразимой словами муки.
Потом с нас поснимали все цепи и путы, и поволокли к пылающему огнем огромному озеру. Здесь черти попросту побросали всех в воду, которая вовсе и не была водой, а скорее чем-то обжигающим и вязким, словно разогретая до кипения смола, а сами тут же расселись по берегу, покрикивая и улюлюкая, не переставая творить между тем свои самые невероятные и отвратительные бесчинства.
- За что же это вас, за какие такие грехи в ад-то определили? – задал я свой безумный вопрос Данилову.
- Воры мы были. Самые что ни на есть настоящие воры, - проговорил, встревая в разговор Сашка Волков. – С самого раннего детства уже воровали.
- А раскаяться вовремя просто мы не успели, - добавил Данилов. – Вот и сгинули, не раскаявшись.
- А что еще с вами в этом аду приключилось? – вновь вопросил я с неудержимым уже любопытством.
- А вот это ты уже сам в свое время узнаешь, паря, - огорошил меня своим ответом Данилов. – Своими собственными глазами увидишь, как туда попадешь. А что именно туда – в этом можешь не сомневаться. Все вначале именно туда попадают, как на проверочный пункт, а уж потом куда направят, так сказать, по распределению.
- И куда же вас потом распределили?
- А больше я с тобой говорить не буду на эту тему, - ответил мне Данилов. – Обижаешь ты меня очень своими дрянными вопросами. И трубку отдай, я сам ее вместо тебя докурю.
С этими словами он вырвал у меня из руки дымящуюся еще трубку и, всунув ее себе в рот, проговорил, обращаясь уже к своему дружку Волкову.
- Слушай, Сашань! Достань-ка мне парочку петард из нашего рюкзака. Сделаем небольшой фейерверк что ли, а то, согласись, скучно стало сидеть в тишине.
Волков послушно кивнул и принялся снова рыться в рюкзаке, погрузив туда свою голову почти целиком. Он все рылся и рылся, словно барсук у себя в норе, и все, по-видимому, не мог отыскать то, что нужно. Наконец, он в сердцах крикнул: – «Надоело!», и опрокинул рюкзак на землю прямо со всего размаха.
Окажись рюкзак лишь на несколько сантиметров подальше от костра, тогда не случилось бы того, что случилось. Но видно, что этого было уже совершенно не миновать. Такова уж судьба у этих несчастных парней.
Вместо какой-то жалкой парочки петард, из рюкзака их высыпалось, по меньшей мере, штук пятьдесят, если не больше. И все это добро ухнуло прямиком в костер.
Какая-то лишняя секунда промедления и я, товарищи, отправился бы тотчас же вместе с этими парнями развлекать чертей на огненном озере. Но я успел-таки среагировать быстро и откатился настолько дальше, насколько это было возможно. Упал и тут же закрыл голову руками. Но даже и сквозь прижатые к вискам ладони, я расслышал грохот страшного взрыва.
Обоих парней попросту раскидало по сторонам: я даже не успел разглядеть, что же именно стало с ними, когда меня вновь покинуло сознание.
- А что вы увидели около себя на поляне, когда очнулись? – спросил у меня Снегирев.
- Когда я очнулся, уже наступило утро. Солнце ярко светило и прямо било мне своим светом в глаза. Было очень тихо кругом и так прохладно, словно бы после сильной ночной грозы и дождя. Я поднялся на ноги. Совсем рядом от меня находился тот самый крест с прибитой к нему табличкой, на которой были выбиты уже знакомые всем вам имена. Никакого кострища на земле не было и в помине. Даже его малых останков. Кругом была лишь пожухлая трава и хвоя, облитая свежей серебряной росой на сверкающем золотом солнце. А чуть подальше, в самом темном углу поляны, стояла моя корзинка, полная грибов. Моих любимых лисичек. Я тут же взял корзинку в руки, спустился с холма, очень быстро нашел дорогу, и где-то к обеду был уже у себя дома. Вот и вся история.
- Послушайте! – поднялся из своего кресла неугомонный гражданин Иванов. – Послушайте меня все! Конечно, можно было бы допустить… Нет, не надо ничего допускать! – вскричал он. – Скажите нам всем, Розов, вот как на духу скажите, вы же просто проспали всю ночь на поляне в лесу, и эта история, так дотошно и с жаром рассказанная вами, всего лишь обычный сон?
- Можете думать и считать как вам угодно, - улыбнулся я в ответ Иванову. – Но позвольте, если не ошибаюсь, сейчас настает именно ваша очередь рассказывать свою историю.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 09.03.2019 Владимир Коряковцев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2509890

Метки: Каморка. История, рассказанная при свете лампы,
Рубрика произведения: Проза -> Фантастика










1