Глава тридцать седьмая


Глава тридцать седьмая
     Сразу после молебна гром утих, дождь прекратился, тучи ушли за горы. Воздух наполнился чем-то особенным, от которого дышалось легко и свободно.
     – Благодать Божия! – воскликнула Александра, выйдя наружу и остановившись на крыльце моленной.
     – Ишшо кака благодать! – поддержала Дарья. – А ты, Никодимка, пошто домой не пошёл? – обратила она внимание на мальчишку, съёжившегося сбоку крыльца.
     – А я там вон молился, – ответил он, показав на навес дровника.
     – И на чё ж ты там молился без икон? – сдвинул брови Еремей. – На пусто место?
     – Так вон же крест, на маковке. А когда глаза закрывал – икону представлял, котора у нас дома на божнищке.
     – Щас поведёшь нас туда, где росомаху видел, – сказал ему Архип. – Возьмём пусты лагушки, кадушки и доски, которы сухи да звонки. Стучать в них будем. Ентот зверь шума не любит.
     Росомаха уже растащила внутренности волчицы по округе, а голову со шкурой для устрашения других заволокла на старую, развесистую берёзу. Спустившись, перекусила свежим мясом овцы, задранной волчицей, и задремала в кустах, переваривая пищу. Непонятные и неприятные звуки разбудили её. Она поднялась и вышла на поляну. Завидев её, люди, продолжая бить в деревяшки, принялись улюлюкать. Затем Никодимка первым крикнул, а остальные поддержали и стали кричать хором:
     – Росомаха, прочь пошла! Росомаха, прочь пошла!
     Этот дикий зверь не знал, что такое страх. К людям относился с отвращением, в обычной жизни предпочитал таёжную тишину. Поэтому громкий шум росомахе был неприятен, он не сулил ничего хорошего. Меж тем, и людям эта зверюга была малоприятна, начиная со сволочного, шкодливого характера, и заканчивая уродливым видом. Конечно, мех у неё густой и длинный. Но не пушистый, не ухоженный, а торчащий клочьями в разные стороны, особенно ближе к хвосту. И походка у неё боком, косолапая, оттого, что задние лапы у неё длинней передних.
     Росомаха не раз выходила на поединок с двумя, а то и с тремя волками, дважды имела дело с рысью, забирала добычу даже у медведя. Но в подобной ситуации она оказалась впервые. Там с врагом она встречалась лицом к лицу, и всегда побеждала. А здесь её будто били по голове на расстоянии резким шумом. Это было невыносимо. Она предпочла бы вообще держаться подальше и от людей, и от их невообразимых, раздражающих звуков. Оскалив в злобе огромные и острые клыки, она развернулась и боком поскакала подальше от этого места.
     Женщины Фыкалки после рассказов о происшедшем долго обсуждали у речных мостков[1] судьбу волчицы. И сообща решили, что та заслуживает жалости. Сначала мил-друга потеряла – «овдовела», если перевести на человеческую жизнь. Потом детёнышей лишилась. А затем – такой вот страшный конец.
     – Упаси Господи нас от такой судьбы… – высказала вечером своему мужу общее женское мнение Александра. – Не хотел бы никто из нас оказаться в ейной[2] шкуре.
     Архипа такой поворот несколько ошарашил.
     – Нашей вины в её гибели нет. Хотя зло на неё было. Она же нашу Красулю и двух ярок сгубила… А вы её ещё и жалеете…
     – Ничё не поделашь, така наша женска доля – всех жалеть. Христос-от всех жалел и нам то ж само велел.
     – Жалость делат нас слабже. Не надо никого жалеть. Нас – никто, никогда, окромя нас самих, не пожалет.
     – И даже ты – меня?
     – Мы – совсем ино дело! – Архип прислушался, спит ли ребятня. И притянул Александру к себе.
     – Погоди, – увернулась она. Подошла к Данилке, укрыла его. Погладила сынишку по голове. Сосредоточенно помолилась Матери Пресвятой Богородице. Потом задёрнула занавеску на божнице[3]:
     – Не могу, когда на меня смотрят… Вон, у Богородицы взгляд какой строгий!
     Архип улыбнулся, притянул Александру к себе и подмял. Его борода защекотала ей шею, Александра хихикнула, но вскоре на смену пришло иное ощущение, которое теплом разлилось по всему телу.
Уже когда они лежали, расслабленные, она тихо сказала:
     – А Лика повзрослела… Пятнадцатый годок пошёл. Вон как на Алёшку смотреть стала! А у того ить[4] жена есть.
     – Вон ты об чём в енто время думала! А я то…
     Она смутилась:
     – Начала думать, а потом меня накрыло. Щас опеть на ум пришло. Замуж её отдавать надобно. Третьеводни[5] видела, как она рыдала у речки.
     – Вам реветь не привыкать, и повода не надо. Придёт горе – вы в слёзы, наступит радость – опеть глаза на мокром месте.
     – Да ну тя! Я серьёзно, а ты…
     – Не обижайся. Лика – не Алёшке, а Никодимке ровня. На её он шибко заглядыватся. Их и надо окрутить.
     – Лика упряма...
     – Не упрямей твоей сестры Даши. Та поначалу тоже брыкалась.
     – Не равняй. Даша – совсем ино дело. Ей сколь годов было, когда она с Еремеем сошлась? А Лике-то ещё в куклы играть…
     – Да ей уж, наверняка, други игры снятся… – хмыкнул Архип.
     Но Лике в это же самое время ничего не снилось. Она тоже не спала. У себя дома, на лавке, рядом с Нилой, тихо хлюпала носом, уткнувшись в подушку. Она не узнавала сама себя. Не заметила, как всего за какие-то два-три месяца начала меняться. Вытянулась в росте. Лицо засеяли прыщи. А самое главное, что ей было особенно непонятно и неприятно, – у неё начала расти грудь. Она считала, что всё телесное – постыдно. Если от прыщей могли помочь отвары цветков ромашки, «золотушной травы» – череды, почек и листьев берёзы, то вот растущие на груди холмики ничем не сведёшь. И как это зазорно, что кто-то мог увидеть их, даже спрятанными под одеждой. Смятение чувств пугало её саму. Настроение менялось сорок раз на дню. То смех, то взрыв негодования, то плач, как сейчас.
     Услыхав, что дочь не спит, поднялась Пелагея, засветила жирник. Присела на лавку рядом.
     – Ты не захворала? – повернула дочь к себе, потрогала лоб. – Жара вроде нет… Чё-то случилось?
     Лика отрицательно мотнула головой. Но то, как она своими ладошками прикрыла на рубахе-станушке обе грудки, многое объяснило.
     – Чадушко ты моё неразумно, – Пелагея притянула Лику к себе. – Ты же так хотела стать взрослой… Вот и пришло время. Всё, как до́лжно быть! И придано ты не зря себе готовишь. Давай, вместе помолимся Матушке Пресвятой Богородице о твоей судьбе будущей.
     После молитвы Лика успокоилась, её лицо разгладилось. Снова забравшись на лавку, она вытянулась рядом с Нилой и сразу же заснула. Прасковья чуток посидела рядышком, дождавшись, когда дыхание дочери станет ровным и глубоким, загасила жирник и улеглась под бок к Осипу.
     – Ты чё? – повернулся он к ней.
     – Ничё, спи… – прошептала Пелагея. А сама ещё долго не могла сомкнуть глаз, думая о том, как быстротечно время. Давно ли она сама была такой же вот, как Лика? Давно ли так же переживала своё взросление? Вроде только вчера. Она отчётливо помнила детали, слова, даже то, что на ней было надето. Но вот со временем в памяти стёрлись ощущения.
     Странная всё-таки штука – память. Одни боли и утраты человек запоминает на всю жизнь, о других забывает – либо сразу, либо постепенно. Пелагея даже не вспоминала о той боли, с которой появлялись на свет её дети. Но помнила, как над ней в девичестве надругались в лесу двое бродяг. Она тогда даже хотела утопиться, но матушка вовремя остановила её. И поведала свою судьбу, что её тоже ссильничали в пятнадцать лет.
«Заклятье лежит на нашем женском роду, Пелагеюшка, – плакала матушка вместе с дочерью. – Маменька моя, а перед тем её маменька тоже через то прошли. Я сама всё пережила, теперь вот тебе выпала та же долюшка. Не ропщи, не гневи Господа. Что на роду писано, то и случится. Помни слова Писания: «И не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити»[6]. А ещё знай, что откроется тебе дар врачевать и видеть то, что другие не могут. Смирись, так Богу было угодно».
     Послушалась маменьку Пелагея. А ещё по её совету сходила к старице-отшельнице Секлетинье[7]. Седоволосая старуха лет шестидесяти оказалась умной и проницательной. Жила она верстах в трёх от деревни, в землянке, на редкость ухоженной, под стать самой хозяйке. Секлетинья внимательно выслушала Пелагею. Потом изрекла:
     – Не вини себя. О том в Пятикнижии сказано. Ежели кто в пустынном месте встретится с отроковицею и, схватив её, ляжет с нею силой, то должно предать смерти мужчину, лежавшего с нею. А на отроковице не будет преступления смертного. Ибо некому было спасти её[8]. И прости этих злых нелюдей. Господь сам найдёт их. И воздаст по их делам. Но прими терпеливо и стойко людско презрение. Отныне ты «порчена» девица. Хоть и нет твоей вины, всё равно тебя же винить будут. И замуж никто брать не захочет. Мир несправедлив и жесток, потому я и удалилась от него. Но ты сильна духом. И ещё найдёшь своё счастье. Да спасёт и сохранит тя Господь!
     Права оказалась Секлетинья. Все отвернулись от Пелагеи, кроме матери и близкой подруги Фетиньи. Парни с презрением и бесстыдными ухмылками смотрели ей вслед. Бывшие товарки не звали в хороводы, а укоризненно шептались за её спиной. Потому, проходя по улице, она не поднимала глаз, стараясь не привлекать к себе внимания. Считала, что со временем всё забудется. Но её молчание только подзадоривало других. И, однажды, идя на родник за водой, Пелагея услышала за своей спиной оскорбительное: «Дыроватка»[9].
     Резко обернувшись, она подняла взор и столкнулась с вызывающим взглядом ровесницы Варвары Прокудиной. Пелагею душили обида и злость, но она спокойно подошла к ней лицом к лицу и, чётко проговаривая каждое слово, произнесла:
     – То, что от тя идёт, пусть к те и вернётся!
     Потом добавила уже обычным тоном:
     – Ждёт тя беда, Варька! Така же беда, как со мной, но ещё хужей.
     – Ты чё, ты чё? – попятилась Варвара. Ничего не ответила Пелагея. Ушла, оставив обидчицу в недоумении.
А через неделю нашли за деревней истерзанную Варвару. Те же самые злодеи не только надругались над девушкой, но и перерезали ей горло. Варя выжила, её долго выхаживала старица Секлетинья, однако до конца вылечить всё же не смогла, голова так и осталась скособоченной, а голос – грубым и хриплым. Лиловая полоса проходила через всю шею, поэтому Варвара вынужденно ходила в платке, плотно укутывая следы страшной раны.
     Спустя месяц Пелагея сама пришла в землянку к старице Секлетинье. Варвара сидела на лавке и чесала куделю. Увидев гостью, захотела выйти, но старица удержала:
     – Вам надо друг другу что-то сказать. Говорите щас, чтоб не копить зла. Ты, Варька, страшно обидела Палашку. За что и поплатилась. А ты, Палашка, что добавишь?
     – Варька, прости меня. Не совладала тогда с собой, вот и накликала беду.
     – Всё так и есть, – согласилась Секлетинья. – Плохо то, что вы не научились каяться и прощать. И вот ещё что. Злодеев ваших поймали в соседней деревне, когда они украли и зарезали чужу корову. Нету их больше. Закололи мужики вилами на месте.
     – Опоздала я! Хотела бы своими глазами посмотреть на их мучения, – прохрипела и сжала кулаки Варвара. – Чтобы они в коленях у меня валялись! Чтобы самой воткнуть вилы в обоих!
     – Забудь. Расплата сама их нашла, – укоризненно одёрнула её Секлетинья. – Зверство зверством множить нельзя. Вам надо молиться и жить дальше. Одно скажу. Нелегко придётся тебе, Варька, с твоим норовом да с твоей гордыней. Ежлив ты не сломишь их, они сломят тебя. А ты, Палашка, смиряй себя, даже в мыслях. Потому как мысль – зачаток дела.
     Шли месяц за месяцем. Ровесниц Пелагеи и Варвары одну за другой разбирали замуж. И Фетиньюшке тоже нашёлся мил-друг. Она всё реже стала забегать к Пелагее. Но однажды лучшая подружка с заговорщическим видом сказала, что с Пелагеей вечером за околицей хотел бы повидаться один парень.
     – Кто таков?
     – Сама узнашь.
Так вот и свела Фетинья Пелагею с Самсоном. Тот был сиротой, в деревне Семёновке нанялся к отцу Фетиньи в работники. Поведала ему Пелагея свою судьбу.
     – Ты чиста перед Богом, и ни единым словом не упрекну тебя, – зарёкся он. – Если зашлю сватов, пойдёшь за меня?
     – Пойду, – прямо и открыто согласилась она. И пусть не было за его душой ни гроша, благословили их отец и мать Пелагеи. Они даже были рады, что хоть кто-то позарился на «порченую». Дали в приданное лошадёнку и нетель, деревенское общество наделило куском пашни. Фетинья же ушла трудницей в скит старицы Иларии[10], вокруг которого гуртовались[11] староверы – ишимские, ялуторовские, тюменские крестьяне и казаки.
     Самсон и Пелагея жили, как многие в Сибири, трудом рук своих и молитвами. Они никого не трогали, того же самого хотели и от мира. Но вот сам мир в лице царских и церковных властей как раз и не желал оставлять их в покое. Как ни далеки от Москвы, как ни вольны были Север и Сибирь, а и сюда докатывались волны борьбы со старой верой. Она была нешуточной. И вести об этом распространялись по всей Руси великой. Яро воспротивились реформам Никона монахи Соловецкого монастыря. Восемь лет[12] не могли царские полки взять монастырь приступом, пока не нашёлся в рядах защитников предатель, чернец Феоктист, который открыл доступ царским стрельцам через потайной вход. Сеча была кровавой. Из 500 монахов в живых осталось только 60. Сразу же были казнены 28 человек, в том числе, многолетний духовный отец царя Алексея, архимандрит Никанор. Мученическую смерть приняли чернецы. Их жгли огнём, топили в проруби, подвешивали за рёбра на крюках, четвертовали, заживо морозили во льду. Оставшихся в живых 14 человек заточили в Кольском и Пустозерском острогах. Сколько было погублено мирского люда, не поддавалось подсчёту.
     На следующий день после разорения Соловецкой обители заболел царь Алексей. Ходили слухи, что умирал он страшно, в нехороших муках. А после смерти из его тела исходил «злосмрадный гной», который затыкали хлопчатой бумагой, «едва возмогоша погребсти его в землю». Староверы увидели в этом кару Господню.
     Пять лет спустя[13] на поместном соборе Русской церкви было принято решение о безоговорочной расправе над старыми книгами и иконами, над староверческими скитами, монастырями и над самими людьми, не отрекшимися от старой веры. Сразу после собора начались казни. В страстную пятницу 14 апреля 7190 года[14] в Пустозерском остроге[15] заживо были сожжены протопоп Аввакум, священник Лазарь, диакон Феодор и соловецкий инок Епифаний.
     Именно в Пустозерском остроге, в земляном срубе Аввакумом были написаны самые обличительные письма. Туда, на край света, постоянно шли к мятежному протопопу богомольцы, которые из острога уносили в своих посохах послания пастве. Письма переписывались и расходились по староверческим скитам. Это был глас, слышимый повсюду.
     Никониане сожгли Аввакума и его соузников, развеяли их прах по печорской тундре, чтобы не осталось даже могил, которым могли бы потом поклоняться староверы. Вместе с Аввакумом сгорели в пламени и последние мосты между староверами и никонианами. Когда этих мостов не стало, сразу открылось, что внизу – бездонная пропасть. Оказавшись по разные стороны, никониане и староверы криками пытались доказать свою правоту. Но они не слышали друг друга.
     Против староверов была и церковная, и государева власть. В 7193 году[16] правительница Софья издала кровавые «12 статей», по которым казням были преданы тысячи староверов. Их подвергали заточениям, пыткам, сожжениям живыми в срубах. Но ничто не могло сломить упрямства сторонников «древлего православия». В ответ они сами себя сжигали или уходили в дальние, потаённые места. И верили, что придёт царь, который поймёт их и защитит. Восшествие на престол Петра Первого староверы восприняли как пришествие Антихриста. И тому были причины.
     Пьяные забавы молодого царя были кощунственными и богохульными. «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор» был шутовским осмеянием веры. Устраивались «богослужения», на которых вместо ладана курился табак. Вместо креста были две перекрещенные трубки. Сам царь наряжался в епископа, проводил похабные венчания, крещения, отпевания, богохульные подобия Причастия. На первой, строгой, неделе Великого поста «всепьянейший собор» устраивал «покаянную» процессию. «Его всешутейшество» выезжал, окружённый своими сподручниками в вывороченных полушубках, на ослах, волах или в санях, запряжённых свиньями, козлами и медведями.
     Римско-католическое, протестантское, магометанское, иудейское и языческое вероисповедания при Петре стало нормальным явлением. И только ревнители старой веры не имели свободы в своём, родном Отечестве. К староверам Петр проявлял особую, крайнюю нелюбовь. Им была объявлена самая настоящая война. Иереи-никониане обязаны были отыскивать «раскольников» и сообщать о них начальству. Староверам запретили занимать все общественные должности, их браки стали считаться недействительными, именно при Петре их начали насильно крестить в никонианство.
     Ревнители древлеправославной веры противились, роптали. Самые ярые в Таре призывали к самосожжению. Поскольку ещё живы были в памяти впечатления от самой первой в Сибири «гари», которая произошла в Тобольском уезде[17], и затем множества других. Когда появился Василий Гуляй Нога, его рассказы о заповедных местах вызвали брожение умов. Нашлись смельчаки, которые рискнули семьями отправиться в неведомые края. Среди них были и Пелагея с Самсоном, у которых к тому времени было уже две дочери.
     С чистой душой шла Пелагея на Бухтарму. Она была готова к лишениям. И стойко их перенесла. Даже смерть мужа не сломила её, хотя напугала всерьёз. Она вспомнила слова старицы Секлетиньи: «А ты, Палашка, смиряй себя, даже в мыслях. Потому как мысль – зачаток дела». В тот день, как сгинуть Самсону, она ведь чуяла беду. Всем сердцем чуяла. Даже просила не ходить никуда, поскольку может случиться непоправимое. И сама наворожила тем самым смерть мужа… Теперь вот думала о том, через что предстояло пройти её дочери.
     – Господи, пронеси мимо, не дай ей повторить мою судьбу! – шептала она. Пугалась своих мыслей, гнала их прочь, хотя уже знала: чему бывать, того не миновать. И всё-таки решила ничего пока не говорить дочери. Пусть та хотя бы насладится светлым чувством ничем ещё не запятнанной первой любви.

                                                                       (Продолжение следует).


[1] Мостки – деревянный помост с берега над водой, настил, сходни, с которых полощут бельё.
[2] Ейная – её.
[3] Божница – полка или киот в красном углу.
[4] Ить – ведь.
[5] Третьеводни – три дня назад.
[6] Матф. 10, 28.
[7] Секлетинья – простонародное от имени Синклитикия (греч. – «созванная»).
[8] Втор. 22, 23-27.
[9] Дыроватка – посуда для приготовления солода, горшок с дыркой в дне.
[10] Скит старицы Илларии – один из беспоповских скитов близ Тары, настоятельницей которого была Иллария Петрова.
[11] Гуртоваться – собираться в одну кучу.
[12] Соловецкое сидение – вооружённое сопротивление церковным реформам монахов и трудников Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря с 7176 по 7184 г. (с 1668 по 1676 г. по новому стилю).
[13] 7189 г. (1681 г. по новому стилю).
[14] 24 апреля 1682 г. по новому стилю.
[15] Пустозерск – исчезнувший ныне город в нижнем течении Печоры.
[16] 1685 г. по новому стилю.
[17] Первая гарь в Сибири – самосожжение двух тысяч человек на речке Берёзовке, организованное старцем Доментианом в канун Рождества в 1679 г. по новому стилю.  






Рейтинг работы: 25
Количество рецензий: 6
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 110
© 13.02.2019 Илья Кулёв
Свидетельство о публикации: izba-2019-2490887

Рубрика произведения: Проза -> Роман


Людмила Корнева       17.02.2019   20:18:43
Отзыв:   положительный
Спасибо, Илья! Буду ждать продолжения
Анатолий Канарский       16.02.2019   00:56:17
Отзыв:   положительный
Илья, с удовольствием прочитал твой роман.
Почти белый стих... мне показалось..
Будем ждать продолжения.
С добрыми пожеланиями, Анатолий.
Борис Бочаров       15.02.2019   09:23:12
Отзыв:   положительный
Добрый день , Илья. Очень хороший роман. Читается легко, написан по-сибирски, этот говор я ещё помню, потому что в тех краях я много лет прослужил в Амурской области, Забайкалье и Новосибирске. Природа и народ до сих пор в яркой памяти. Неплохо, что история отношения между людьми не только является фоном. Удачи. С ув. ББ
Галина Уварова       13.02.2019   23:32:59
Отзыв:   положительный
Илюша, привет!
Рада, что продолжаешь работу над своим замечательным романом.
Сколько сразу интересной информации в очередной главе...
Всего самого доброго тебе и удачи!
Владимир Козлов.       13.02.2019   17:22:37

Илья П.очень рад прочесть вашу книгу продолжение романа очень интересно и приятно читать,спасибо Вам огромное за ваш труд!
Илья Кулёв       13.02.2019   18:01:36

Володя! Благодарю!
Действие продолжает разворачиваться дальше.
Виктор Поживин       13.02.2019   14:50:43

Привет, Илья.
Рад видеть.
Буду читать.
Удачи, прощая душа.
обнимаю
Виктор Поживин       15.02.2019   08:55:10

Успеешь, Илья.
Уверен.


Илья Кулёв       13.02.2019   17:15:53

Спаси Христос, Петрович!
Не пропащая я душа, а ушедшая в творческий "монастырь".
Кто знает, сколько ещё времени отпущено...
Надо многое успеть.
-----------------------------------------------
Поскольку ты первым написал отзыв, то тебе, как самому дорогому первому гостю, от меня полагается подарок.
Он уже на твоей странице.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  











1