Неувядаемый цвет


Неувядаемый цвет


Солнечный день. Баба Анна стоит у окна и смотрит вдаль. Что она там видит своими уже невидящими глазами? Ослепла уже лет пять назад, и только боковым зрением что-то различает чуток. Но в квартире всё, где что стоит, помнит отлично и почти не натыкается, только иногда, если стулья оставляют посреди комнаты, ударится об них ногами.
О чем она думает, глядя в окно? Вероятно, вспоминает свою жизнь со всеми ее перипетиями, свою первую любовь и первый поцелуй, рождение своих детей и смерть своего мужа, когда холодело в груди от одной только мысли, что нет его больше. Нет! Хотелось орать на весь белый свет от этой раздирающей боли. А ты, Анна, молчала, сжав губы, не проронив ни единой слезинки, и только скрежет зубов да желваки выдавали всю твою горечь потери. А какие нужны были силы, чтобы вырастить детей?! И вырастила! “И радуйся, Анна, радуйся!” – частенько говорила сама себе.
А муж-то был отчаянный какой! Ревнивый, невесть знамо как! Помнится ей, как он, бросив свою гармонь, сцепился с Михаилом, другом ее брата, который с малолетства был еще в нее влюблен, и, видя её одну стоящую в сторонке, пригласил танцевать. Возможно, пригласил-то из вежливости, а может что-то еще теплилось в его душе, но где ей знать. Еле-еле их разняли и развели по сторонам. А какой был муж-то гармонист! Все гулянки да свадьбы были его! А ей что делать, коль он играет? Сидеть в сторонке и любоваться им, а то…, если что, всё веселье прекращается, и начинаются разборки. Ох, и корила она его за эту рогатость. “Но любовь – зла, полюбишь и козла “ – со смехом говорила она. Так и прожили они всю жизнь. Горяч был он частенько и Анна со словами: “Ну что ты, как угли в утюге разгораешься от всякого дуновения?! Ох, ты, буйна моя головушка!” – подойдет к нему, обнимет его голову, притянет к себе и чмокнет в макушку. Любила она своего бедового Захара. В молодости все любят смелых да отчаянных. Вот и сохли по нему полдеревни дивчин, а он выбрал ее, Анну, себе под стать.
А как рыдала она, когда на фронт его провожала!? А он-то, заулыбался во все свои тридцать два, да как раскинет меха своей гармони и запел во всю ивановскую: “Как родная меня мать провожала-а-а-а, тут и вся моя родня набежала…” и, не спев ее, начал задушевную, рвущую сердце, “В далекий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят”. А после слов “Любимый город может спать спокойно, И видеть сны и зеленеть среди весны” подошел к ней, обнял за плечи, крепко поцеловал и твердо сказал: “Жди, я обязательно вернусь!”. И долго пред ее глазами стояла картинка, как уходил он с котомкою на плече, на скорую руку ею сшитую, да с гармошкой наперевес в толпе призывников по пыльной дороге.
А как они, бабы, ждали весточек с войны! Лишь завидят почтальоншу, так гуртом летят к ней, и радость плещет через край у тех, кто получил заветный треугольничек, а уж если подают четырехугольное письмо, то, не читая, уже начинает выть всё бабьё. Не дай Бог получить эти похоронки! Так много их, не вернувшихся с войны. Но все пережили женщины: ревели и пели, работали и деток растили и все ждали, ждали, ждали… Как же она была рада возвращению Захара! Счастье переполняло ее сердце, и улыбка не сходила с ее лица. Исполнил свое обещание и вернулся живой,– живой вернулся!– живой. Какое счастье! А он частенько прилюдно, отвечая на вопрос, как же он смог выжить после серьезных ранений, обнимет Анну и пропоет строчки из песни: “Как я выжил, будем знать только мы с тобой” – и, обращаясь к любопытным, добавит: “Знать она умела ждать, как никто другой”.
Однако ранения давали о себе знать постоянно, пальцы плохо слушались, и не мог он играть как прежде, на своей гармошке, не мог работать на тяжелых работах, но он, как все говорили в округе, да и все домочадцы об этом знали, был очень талантлив во всем и с золотыми руками. Если уж Захар взялся за дело, то доведет его до конца на диво всем. Так он с увлечением стал делать скрипки. На скрипке ему было легче играть, чем на своей гармони и извлекал он из нее такие звуки, что за душу брали и выворачивали ее наизнанку. И стал давать им Захар скрипичные концерты. Бывало летними вечерами выйдет на улицу, присядет на завалинку, оно бы лучше стоя играть, но ноги были слабы, и заведёт свои самоличные сочинения, и льётся музыка на всю округу, то плачет скрипка, то рыдает, то веселится, то вздыхает. И приостанавливаются все, идущие мимо: бабы ведра свои поставят на землю и вытирают уголками головных платков свои влажные глаза, а мужики и пилить перестают, и все свои мужицкие работы побросают, выйдут на улицу и слушают и, вероятно, вспоминают всю свою жизнь с радостями и печалями. Этот его дар передался даже и правнукам. Так и играют в семье: одни – на баяне, другие – на скрипке, а на фортепиано играют все и все поют от мала до велика. Вот такая у неё семья, да и не просто семь “Я “, а все двадцать семь. А Захар-то так рано умер и не ведает многое. Но она, Анна, уверена, что там, в небесах, живет душа его и прилетает она в их дом, и наделяет его внуков и правнуков всеми теми талантами, которыми он обладал.

Долгую жизнь прожила она, уж минуло свыше девяносто лет, но вот случилось совсем невероятное, которому дивится она дивом. Не может быть такого, не может быть! Сидела она как-то, недели две назад, на скамейке у своего подъезда. Надо же дышать свежим воздухом, а тут выдались погожие, солнечные майские дни. А май-то она любила с молодости! Да и кто не любит запахов весны, когда все оживает в природе, когда просится на волю к солнышку каждая травинка?! Сила жизни настолько велика, что устремляется она ввысь, поднимая и разрывая даже заасфальтированные дорожки. Как часто Анна это замечала и диву давалась!
Однажды она увидела, что на козырьке у необжитого входа кирпичного трехэтажного дома, выросло маленькое деревце. И вот, ежегодно она смотрела на это деревце и так боялась, что однажды его не станет. Но оно все росло и росло. Она подошла к этому дому и обнаружила, что одно ответвление корня дерева спустилось вдоль стены вниз и уже достигло почти земли. Анна, недолго думая, наклонилась и стала руками сгребать со всех сторон земельку, потом пошла поодаль и двумя ладонями нагребла более жирной земли и, принеся ее пару раз, плотно прикрыла корень деревца. Пальцы её с маникюром имели печальный вид, но она была рада безмерно и улыбалась от счастья. Потом еще частенько, проходя мимо, она замедляла шаг и любовалась на этот символ стремления к жизни на земле. “Интересно, что с этим деревцем?” – подумала Анна.
Как жаль, что сейчас она ничего не видит вокруг – пелена только, пелена пред глазами. Одним только глазом что-то чуток сбоку вроде видно. Но Анна даже не в отчаянии. А чего печалиться? “Жизнь дороже всех сокровищ” гласит народная мудрость, а она-то вон какую пережила, сколько видано да перевидано! Окончила техникум, потом институт, а училась заочно. Бывало, пишет контрольные работы ночами и уснет за столом. Захар подойдет и, стараясь не будить, чуток приподнимет ее и рядом на кушетку уложит и покрывалом прикроет, так и спит она, не раздеваясь, до утра. Жалел ее Захар, и все, бывало, с улыбкою на устах, говорил: “Учись, Нююр… – зазноба моя, учись! В ученье, дорогая, – свет! А я? Я музыку жизни слушаю, а она – ох, до чего же хороша! – Не каждому дано её услышать… “ Все прошло, все кануло в Лету. “Долог мой век и всем полон: и печалями и радостями. Заждался ты меня, Захар, заждался?! Задержалась я тут, на нашей грешной, – но до чего красивой! – Земле” – подумала Анна.
Тут она своим еле видящим боковым зрением увидела, а скорее всего, почувствовала, что кто-то сел с нею рядом на скамейку.
– Какая теплынь, помню, так бывало ранее. Это теперь все изменилось и в природе, и в жизни нашей. Лезут в космос, лезут, а он, Творец, не очень этого жалует – гармонию жизни, здесь на Земле, нарушают. А хорошо ли это? Я думаю, что нечего лезть в Святая святых Господа. Правда, Ню-юр? – сказал мужской голос.
Анна вся встрепенулась, сжалась и даже спина ее выпрямилась, напряглась и замерла. Ни единого слова она не могла вымолвить. Так её никто не называл с детства, только Захар с такой любовью произносил это “Нююр, а Нююр…зазноба моя… “ Кто это так говорит? Она не могла видеть вообще, пелена покрыла глаза. Анна достала платок и стала их вытирать, а в голове кружилась мысль: “Только Захар меня так нежно называл, больше никто. Может за мной пришел и меня зовет к себе. Уж давно пора!” И она подумала, что всё это ей привиделось. Ан, нет! Кто-то действительно сидел на скамье и продолжал:
– Ох, Нююр, всю жизнь боялся к тебе подойти. До войны был еще мал, только, сидя среди парнишек, наблюдал за тобою, как ты лихо отплясывала, пока Захар тебя не заприметил. А уж потом-то, только и смотрел, как он, то с одним из-за тебя схватится, то с другим. И чего было драки учинять!? Ухватил самую красавицу и будь здоров! Так нет! Даже ни одному хлопцу не давал с тобою станцевать. Куда бы ты девалась? Жаден был до твоей любви, боялся, а вдруг… у кого-то руки будут горячее, чем у него, да взгляд помягче, в нежных красках любви. Только отчаянные могли решиться к тебе подойти, зная заранее, чем все закончится. Да ты и сама, еще до Захара, не больно охотно с кем танцевала. Горда была! Одна выходила на круг и давай отплясывать. И я вот любил тебя за эту гордость. Глянешь, дух захватывает, и сердце в пятки горячей волною смывает. А глаза-то, синие-синие и огромные преогромные, и синева эта так и плещется, так и плещется из них! За одни твои глаза, за один твой взгляд полный этой синевы, можно было горы свернуть.
Вон сколько мужиков не пришли с войны, а он пришел! Цвет и свет любви твоих глаз, вероятно, ему, твоему Захару, путь освещали и не дали вражеской пуле его порешить. А я, грешен, хотел, чтобы он не вернулся. Ну не то, чтобы его убило на войне, а, просто, не вернулся и всё – другую полюбил. Сколько их таких?! Там же были медсестры и влюблялись в них многие, потом оставляли своих довоенных жен и уезжали в другие края. Вот и я надеялся на это – “а вдруг!” Но вернулся Захар, и зажили вы счастливо, – мужчина замолк на мгновение, как бы раздумывая, о чем еще поведать и стал продолжать: – Я еще долго в бобылях ходил, но думаю, делать нечего, надо семьей обзаводиться. Клавдия, она очень чуткая, добрая женщина, вот и детишек мне родила, и внуки есть. Я её сразу предупредил, что так и эдак мол, люблю я сызмала одну и буду её любить. – Имени не назвал, Боже упаси! “Так и знай, сказал, жалеть буду, уважать буду, но крепкой любви не жди”. Она и не ждала, но сама меня любила, как умела.
Анна, молча слушая, вспоминала всю жизнь в деревне и перебирала разные ситуации в своей жизни уже после переезда в город, и с кем из деревенских ее эта жизнь сводила, и потом тихо спросила:
– А как мы оказались в одном доме?
– Помнишь наши дома деревенские?! Вы же получили квартиры раньше, чем мы и уехали. Я так боялся, что разведет нас с тобой судьба совсем в разные стороны. Но Господь милостив к тем, теперь уж знаю точно, кто искренне любит. Вот и не разлучила она меня с тобою. Всем давали в новом доме и мне тоже, что на той стороне реки, а Николаю Морозову, помнишь их семью большую, у них еще три сестры было, дали ордер на квартиру в твоем доме. А он же был уже женат, и двое детей было, но расставаться с матерью и сестрами не хотел. Вот мы с ним и решили этот вопрос по своим интересам. Правда, пришлось в исполком идти да ордера менять, но ведь это мелочи. Вот и стали мы жить с тобою в одном доме, по-соседски, считай через стенку. Мы тоже живем на втором этаже в соседнем подъезде. И, как ранее, наблюдал я за тобою издали и, как бы, жил твоей жизнью постоянно. Ты выучилась и стала почти директоршей. Устроился я к вам на фабрику электриком и часто встречал тебя и знал все, чем ты живешь; рабочие тебя уважали, справедливая ты была, и за нас, работяг, всегда стояла горой. Бывало, проходишь через цех, а я смотрю, как все мужики на тебя глядят, а мне приятно. Они-то тебя не знают так, как я тебя знаю еще молоденькой девушкой. А я знаю, и так мне становилось на душе радостно да сладостно, словно медуницы надышался. А вечерами, сидя с мужиками за домино, а мы засиживались допоздна, ждал, когда ты пойдешь с учебы или с работы, и провожал тебя взглядом до самого подъезда. А там, еще в деревне, спрятавшись за огромный старый дуб, помнишь, недалеко от остановки могучий такой стоял, ждал, когда ты приедешь на автобусе и смотрел, как ты, спеша, почти бегом, домой летишь. Смотрел, потому что боялся за тебя, – мало ли что! – дурачья на свете много. Пару раз пришлось, вероятно, твоих воздыхателей отправить обратно на автобусе восвояси, предварительно поговорив с ними по-мужски. Захар же не мог тебя встречать – дети же были небольшие. Вот так-то, и оказывается, что прожили мы с тобою, Анна, по-соседски всю жизнь, – мужчина глубоко вздохнул, чуть слышно выдохнул и замолчал.
Анна сидела вся в напряжении и не знала, что сказать. Этот мягкий задушевный тембр в голосе навеял какое-то теплое волнение в груди и радость в ее душе, и хотелось все слушать и слушать. И он, как бы угадав ее желание, стал продолжать:
– Знала ли ты меня тогда, в деревне?! Конечно, знала, хоть я лет на семь тебя моложе, а может и больше, вот только о любви моей знать не могла. Хранил я эту любовь в себе тайно от всех, чтобы никто ни единым словом не мог ее запоганить и тебя не обидеть ею. Эх, чистоту любви беречь надо, проще всего её измарать, попробуй потом выбелить. Одно неверное движение и облетят нежные лепестки цветка Любви. Любовь от зла языка беречь надо!
А после смерти Захара, тем паче, не мог тебе и словом обмолвиться об этом. Да и неровня я тебе всю жизнь был: ни возрастом, ни достижениями. Ты не думай, твои дети меня не смущали, но я же смотрел реально, знал кто тебе под стать. Да и у каждого к тому времени были своя семья, свои заботы. Обуздал я свою любовь смолоду.
Однако, я рад, что всю мою жизнь ты была передо мною, и неважно, что давно нет твоей косы, нет света и цвета твоих глаз, и старость уж сгорбила твою спину, ты для меня всегда была и есть та, которую я увидел мальчонком-постреленком, и полюбил на всю свою жизнь. Вот теперь я могу об этом тебе сказать, – лучше поздно, чем никогда. Сказать для того, чтобы ты знала об этом и, может быть, тебе теперь будет радостно от этих слов. Я так давно хотел тебе в этом признаться – всю свою жизнь! Вероятно, чтобы самому было легче и сердцу своему принести усладу. Пришло время, когда я не робею пред тобою. И своим признанием не сделаю никому никакой неприятности и не нарушу ничей покой жизни, когда я со спокойной душой могу тебе сказать, что любил тебя – Нюрку, любил тебя – Анну и люблю тебя, Анна Степановна, люблю по сей день. Я Вас любил Любовью нежной и преданностью большой – больше просто нет! – но Вы прошли, сомкнув уста и вежды – мимо, прочь!– из детства, юности к закату лет.
Мужчина, как-то облегченно вздохнул и, помолчав немного, как-то озорно добавил: – Видно день сегодня хорош, и звезды так сошлись, и эта теплынь, и запах сирени дали мне силы и решительности произнести все это. Вот так, Нюра! Прости, если что не так сказано, прости! Пойду, а то Клавдия там уже заждалась меня к обеду, и солнце стало что-то сильно припекать. Негоже нам подолгу на солнце сидеть. Хотя нам уже нечего бояться. Жизнь прожита. Давай тебе помогу встать и дойти до двери.
Анна вытянула спину и почти легко приподнялась со скамейки.
– Георгий, ты что ли? Видеть – не вижу, да и если бы видела, то вряд ли узнала. Помню соседского мальчонку Юрку. Потом повзрослел, Георгием стали величать, хорошенький был, молоденький и краснел при встрече. А потом? Потом уж не помню, не встречала я тебя, не пересеклись наши пути. За все годы тебя как-то ни единого раза не встретила. Видать, ты меня обходил.
– Нет, Нююр, параллельно шел, а у тебя тогда бокового зрения не было, ты только смотрела вперед, вперед и вперед. И правильно! Поэтому ты и прожила большую верную жизнь.

Георгий довел ее до двери, поддерживая за локоть, потом взял морщинистую, с ярко выраженными голубоватыми жилками, руку, поднес её к губам, прильнул, глубоко вздохнул и, задержав дыхание, поцеловал, чуток помедлил и произнес:
– Пойду! А ты завтра выходи, поговорим еще, ладно!? – и нажал на дверной звонок.
Анне так хотелось бы увидеть его в этот момент, но пред глазами была только пелена, и всплывал в памяти тот молоденький деревенский паренек, и она тихо произнесла:
– Спасибо тебе, Георгий! Вот мы с тобою и побывали, благодаря твоим рассказам, в нашей молодости, где мы звались Нюрка да Юрка.
Дверь открыла молодая женщина со словами благодарности в его адрес.
Георгий медленно стал спускаться по лестнице. “А глаза-то точно как у Нюськи!” – пронеслось у него в голове.

Они еще несколько раз встречались на лавочке у подъезда и все говорили и говорили, вспоминая детство и юность свою деревенскую. Однажды он, вложив ей в руку веточку сирени, сказал: “Пусть запах сирени напоминает тебе нашу деревенскую жизнь! Сколько было чистоты и солнца в той прежней жизни!” И за этими разговорами переносилась Анна в молодость свою, которая пахла сиренью и весенними сладостными цветами медуницы, летними скошенными мягкими травами люцерны и клевера, душистым августовским сеном, который будоражил душу и сердце.

– Бааа, ты чего это уже почти целый час стоишь у окна. Пойдем, я провожу тебя на улицу. Пойдем! – сказала её внучка и, глянув на веточку сирени, стоящей в вазе, с доброй улыбкой добавила: – А то твой обожатель, может быть, уже тебя заждался.
Но Анна отказалась. Что-то ей стало не хватать воздуха, и она никак не могла глубоко вздохнуть и выдохнуть спокойно, боль сжимала ее грудь.
– Дай-ка, внученька, таблеточку под язычок, что-то сердце шалит.
– Бааа, ты чего? Сейчас принесу.
– Я лучше полежу, – ответила Анна.
Она прилегла, но запах сирени навеивал вспоминания разговоров с Георгием, и сердце то замирало, то начинало болезненно ныть.
“И что же это так щемит в груди?” – подумала Анна. Она прикрыла глаза, и, словно в мареве, привиделась ей дорога, уходящая в необъятный небесный простор и освещенная необычным светом. Не солнечным, нет! Это был теплый, мягкий свет, нежно ласкающий взор, а манящий цвет его напоминал цедру чуток недозревшего лимона. Никогда она в действительности не видела картины в таких – необыкновенных! – красках. И она… пошла… по этой дороге, потом опустилась на колени, склонила голову и… впала в беспамятство.

Спустя неделю внучка, глядя в окно, заметила, что тот дед, который провожал бабулю до дверей, сидел долго на лавочке около их подъезда; она вышла на улицу, присела к нему рядом и сказала, что бабушка их умерла, схоронили уже. Он тяжело вздохнул, не вымолвил ни единого слова, посидел немного, потом встал и, шатаясь, пошел в соседний подъезд.

Но, что стало удивительно для неё, так это то, что не прошло и месяца после смерти бабули, как ей соседка по площадке сказала: “Вот что-то умирают наши старики, хотя, казалось, что зиму пережили, и лето началось, жить бы еще и жить. Баба Анна умерла, а в соседнем подъезде скончался дед Георгий, не знаешь такого? А я знаю его детей и внуков, и с ним даже говорить иногда приходилось. Мудрый был старик, и, когда рассуждал о жизни насущной, то казалось, что он ведает глубинами глубин этой жизни. Хороший был человек, славный, как жаль, как жаль”.

Вечером в большой семье бабы Анны сидели все за столом и рассуждали о своей бабушке и соседском умершем старике, Георгии, и о том, как всё загадочно в этом мире, и кто знает, как там Господь устроил всё на небесах. Кто мы до прихода на эту землю? Может, мы ТАМ – пары едины, и каждая в своей неповторимой гамме цветов, словно пазл из двух деталей, а отправляя в мир людской, разъединяет нас Господь, и ищем мы на Земле свою половинку. Ведь это так сложно: чаще всего, подходя графически, они так разны по цветовой гамме, тончайшие оттенки которой никоим образом не совпадают, и наоборот. Кто находит, а кто и не находит. И если, им, половинкам, не суждено в этой жизни встретиться, то уж ТАМ-то они обязательно обретут друг друга в благоухании НЕУВЯДАЕМОГО ЦВЕТА ЛЮБВИ.

(Пусть в небесах!
Коль не было тут,
на Земле, им дана
возможность испить
Любви чашу до дна.)

Москва Май 2016 г.







Рейтинг работы: 14
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 19
© 26.01.2019 Гала Красмус
Свидетельство о публикации: izba-2019-2475407

Рубрика произведения: Проза -> Эссе










1