Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

А ИМЕННО — САРИТОВ! (18+) 4–6 главы


Повествовательный фантазийный рассказ
Продолжение

     18+

     А ИМЕННО — САРИТОВ!

     Глава 4


     Проснулся… и было хорошо лежать в кровати этим утром. Понял — уже привыкаю к тому, что я на отдыхе и ничто во мне не было против этого. Встаю быстрее обычного, умываюсь также быстро и бодро. Хочется петь, но я больше одной строчки никакой песни не знаю, а в армии был запевалой. Там от запевающего крика в мороз и надорвал голосовые связки.
     Легко, по-юношески, пролетел череду ступеней чума — хотелось движения — сплошной позитив, энергетика в это утро была со мной. Не задумываясь, где-то и чем-то позавтракал. Никакого алкоголя. Такое состояние я не просто люблю. Я уверен, что земное из меня ушло, а космическая Сила дала о себе знать. Что-то сильное, доброе, родительское окружило меня. Как будто отец в выходной день повёл меня ребёнком в Парк аттракционов.
     Там я ем большое и самое дорогое «Ленинградское» эскимо с орехами и в шоколадной глазури, пью газировку с двойным сиропом, ем птифур. Катаюсь на карусели, смотрю на отца — он на меня. Отец высокий, красивый, физически сильный, спокойный и уверенный. Улыбается уголками губ, за которыми белые и ровные зубы. Глаза слегка прищурены и добрые. Он держит мою руку, когда идём рядом. Молчим. Я ни о чём не спрашиваю, только говорю свои желания — он исполняет. Это моё счастье! Это внутреннее состояние я сохранил на всю жизнь! Отец ушёл из семьи в мои тринадцать лет. А я сохранил и храню…
     И вот что-то подобное овладевает мною сейчас, я чувствую эту отеческую Силу из Космоса или самого Космоса, она нашла время на меня. У меня нет к ней вопросов, и она заботливо молчит. Нет «жизненных испытаний». Может, это душа моего отца? Но только это масштабнее и нечеловеческое. Все ощущения те же, но многократно умножены. Люблю...


     * * *

     Поехал в «Хрущёвку». Я почти не хожу по выставкам, редко посещаю галереи. Но сейчас это не я — моё состояние и всё остальное управляется свыше. Знаю, что до определённого часа я оберегаем и меня никто и ничто не потревожит. Не будет никакой информации, исключены все случайности. Со мной кто-то по-отечески проводит время.
     Купил входной билет, хотя могу посещать всё подобное бесплатно. Я в списках музеев, галерей, выставочных залов по всему миру. Конечно, это факт признания моего творчества. Но к регалиям, как и к деньгам — я ни как. А сколько через «как» пытаются что-то заполучить?..
     Мне тут нравится, как Никита Сергеевич с сыном обставили бизнес.
     Вход в музей-галерею через, вернее, сквозь кабину бульдозера.
     Перед фасадом три бульдозера натуральной величины из латуни на вход внутрь музея. Каждый в своём ракурсе и с разным расположением ковша. Агрессия от машин не ощущается, но и не скажешь, что они просто встали «на перекур». Кабины чуть просторнее и пустые, чтобы облегчить проникновение. Посетители крупных габаритов могут пройти через специальный вход, но желание и магнетизм трёх махин чаще оказывается сильнее разума и внушительной комплекции любителя прикоснуться к истории и искусству. Их протискивание через дверной проём кабины как-то очень ассоциируется с внешним поведением Никиты Сергеевича, его конституцией, этим ремнём на животе выше пояса.
     Зайдя внутрь, прошёл к стойке, где торговали альбомами по искусству, буклетами, открытками. Ничего не заинтересовало. Посетителей более всего привлекал киоск с сувенирами. Понятно — бульдозеры, початки кукурузы, статуэтки Никиты Сергеевича всевозможных размеров, башмаки «КУЗЬКИНА МАТЬ», даже макеты квартир в плане с надписью: «ХРУЩЁВКА». Только хотел повернуться и идти смотреть картины, как услышал знакомое, энергичное: «Смелее, смелее, граждане иностранцы! Посмотрим с моей помощью живопись, скульптуру! Товарищи американцы, не робейте, присоединяйтесь! Я вам покажу настоящее искусство, кузькина мать!» Никита Сергеевич сам с удовольствием и с присущим ему энтузиазмом водил группы по залам своей галереи. Это всегда были иностранцы. Но кто остановит нашего брата присоединиться и насладиться тем театром экспромта, что выплёскивал генсек в процессе экскурсии? Иногда он забывался и говорил почтенной публике у какой-нибудь авангардной картины либо скульптуры подобное тому, что и в залах Манежа 1 декабря 1962 года. Хрущёв подпрыгивал, тряс кулаком, брызгал слюной. Иностранцы удивлялись — наши наслаждались.
     Первый зал именовался «24» — по числу участников Бульдозерной выставки. В центре скульптура, где за саженцем прячется переодетый милиционер, как автомат, сжимающий лопату. На стенах представлены все двадцать четыре художника. Картины со временем обновляются. У Хрущёвых с авторами уговор: «…чтобы работы были выполнены с той же беднотой и тупой упёртостью, как и в 1974 году.» Это цитата статьи из каталога галереи.
     Известная Бульдозерная выставка принесла многим художникам толчок к признанию, а властям от её сноса сплошной негатив на долгие годы. Позже на многих персональных выставках можно было прочесть, что представляемый художник участвовал в той самой выставке, и что тогда его картина была уничтожена тем самым бульдозером. Нередко год рождения автора (в паспорте) указывал, что в то время он был ещё ребёнком — враки про участие в Бульдозерной для привлечения внимания, получения денег с тех же входных билетов собственных выставок.
     Мне интересно становится, и я начинаю своё движение по залам. Есть огромный зал с изображениями вождя мирового пролетариата. Все работы датированы советским временем. Я аналитиком смотрю на мастерство художников, композиции картин. Хрущёвы собрали не только сильных авторов. Им удалось купить холсты, пропитанные коммунистической пропагандой в сочетании с большим талантом художников. Впечатление, что авторы плюнули на лживость передаваемого и максимально честно отнеслись к самой работе, процессу создания картины. Я родился и рос в то время. Можно было интуитивно во что-то не верить, но давление пропаганды было постоянное. Залов и даже картин с изображением других руководителей СССР, тем более президентов новой России не было. Непреодолимая обида Никиты Сергеевича за своё низложение? Скорее всего… И тем не менее, отцу с сыном удалось собрать лучшее и значимое из советского периода в изобразительном искусстве. Очень сильная команда специалистов была завербована и озадачена концепцией при создании галереи, приобретении экспонатов.
      — А-а!
     Удар по плечу и ещё раз по спине — я смог устоять на месте.
      — А вот и современный наш большой талант! Запомните, господа иностранцы, фамилию — Са-ри-тов! Его картины я вам ещё покажу.
     Со свойственной ему свободой, Хрущёв обнял меня за плечо левой рукой, а правой стал сотрясать воздух.
      — Вот если бы маленький Серёжа родился в ваших капиталистических джунглях, то юноша Сергей работал бы на ваших виллах каким-нибудь там плотником! А советская власть дала ему возможность закончить школу и подкрепить свой талант в художественном институте! И всё это бесплатно! Правда, дорогой Сергей Семёнович!
      — Служу Отечеству! — вырвалось из меня.
      — И Отечеству, и его величеству искусству! Так воспитывала наша коммунистическая партия, генеральным секретарём которой, и я был!
     Подумал, попав в левую руку Хрущёва, что это надолго, и меня оставила Сила, что так приятно посетила меня сегодня. Я не ощущал её присутствия в себе.
      — Родись он пораньше лет на десять, — продолжал Никита Сергеевич, не переставая жестикулировать, но уже с початком кукурузы в руке (из своих парусиновых штанов, что ли, он их достаёт?), — был бы Сергей Семёнович юбилейным двадцать пятым участником бульдозерной выставки!
     Партия дала ему образование, и своим упорным трудом через годы странствий Сергей Семёнович добился мирового признания и денег соответствующих! — сказал, а при слове «денег» Хрущёв хлопнул меня рукой с початком по груди, задев ещё и подбородок. — Вот и мы с моим сыном немало потрудились, чтобы закупить у него картины и даже зарисовки с набросками! Чуть позже я вам, господа, всё это покажу. Пойдёмте в следующий зал, товарищи! Держи и будь здоров!
     Я остался с початком кукурузы в руке.


     * * *

     Всё, что хотели Хрущёвы у меня приобрести, я продать не мог. Что-то ещё было дорого сердцу и грело душу; самому хотелось ещё насмотреться на созданное и, поостыв, с удовольствием вспомнить проделанный путь в картине, наконец-то довольствоваться результатом — со мною и такое бывает, но это не нарциссизм… Что-то и сейчас продолжает «улетать в корзину» — творческий процесс не меняется.
     «ХРУЩЁВКА» — сильная галерея и достойная коллекция, и что-то из моего, на мой взгляд, не должно было туда попасть. Но их желание иметь мои зарисовки, редкие этюды с пленэра, эскизы, ещё более редкие работы станковой графики, акварель, масло и то, к чему я, в конце концов, пришёл — акрил с маслом — это их желание осуществилось. Потому, как это стали единственные мои работы в их коллекции без условия последующего обновления, то подбор осуществлялся по принципу экскурса-ретроспективы моего творческого пути. Хрущёвым, как и мне, интересен был мой путь в художники от самого начала. Помню, как я с трудом расставался с двумя своими первыми почеркушками. Это что-то глубоко личное и никогда зрителю не предназначенное. А когда с доводами я согласился, то остальные работы подбирал, как никогда, жёстко и требовательно. Никита Сергеевич с сыном, и я были удовлетворены. Зритель же всегда имеет право на собственное мнение. Критики имеют возможность писать пространно и много.


     * * *

     В руке бестолково торчал кукурузный початок, я стал глазами искать место для него. Незаметная фигура смотрителя молча оказала услугу, предложив, в том числе, ароматизированную салфетку. Отдав початок и использованную салфетку смотрителю, с благодарностью к небесам остался один и пошёл далее по выставочным залам. Вновь ощутил присутствие Силы, отцовской опеки и удовлетворённо от этого слегка щурился…
     Пообедал в уютном ресторанчике «ХРУЩЁВ И СЫН». Знакомые лица тут были. С кем-то поздоровался издалека, с кем-то за руку. Сила не оставляла меня — я по-прежнему был под её опекой и защитой. После обеда захотелось, не спеша, пройтись, погулять бесцельно. Я пошёл бродить по тихим улочкам этого искусственно созданного города в суровом климате крайнего Севера Матушки-России.
     Тут не было китайских кварталов или каких-либо вообще национальных, региональных, географических зон. Всегда и в любой точке города можно найти место своему одиночеству либо наоборот шумной массовке. Причём друг другу эти крайности и их производные даже не видны и не слышны. Нет здания более четырёх этажей, нет лесопарковых зон, а только скверы и бульвары, нет трамвая и троллейбуса. Моё произвольное хождение вдоль домов, повороты на перекрёстках или просто сворачивание во двор, возвращают меня к воспоминаниям о Москве и Таллинне.
     Два абсолютно разных города. В первом всегда можно свернуть с шумного проспекта и оказаться в старом дворике ветхой Москвы и также быстро вернуться в суету и дикий темп мегаполиса. В Таллинне же постоянно хотелось бродить только по Вышгороду и удивляться его забавному лабиринту. И когда смог ездить по миру, я всегда мерил новый город по тем залёгшим во мне юношеским ощущениям от этих двух столиц.
     Находившись, я присел на одну из пустующих в сквере скамеек. Людей было немного, редко проезжал какой-либо транспорт, а стук копыт лошадей по мостовой, запряжённых в различные повозки для желающих, слегка резал слух и на время выводил из умиротворения. У фонтана играли два карапуза — родители не мешали им мокнуть от попыток закрыть одну из дырочек, что выдавала струю воды. Кто-то дремал на удобной скамейке; целующихся молодых парочек не было видно — зачем-то отметил я этот факт. Мне было хорошо… Просто сидишь и смотришь на плавно меняющуюся перед глазами картину. В такие моменты время не замечаешь, не фиксируешь и не вспоминаешь о нём. Как-то незаметно обозначился вопрос: «Чем заняться?»
      — Серж! Серж, представляешь? Чукча родила чёрного чукчу! Ты бы видел эти губы! Одни только губы, больше ничего нет! Обалдеть!
     «Всё! Кина не будет! Электричество кончилось» — будет Гейтц, будет театр. Вряд ли мне удастся скрыться в зрительный зал. Окончилось время Силы для меня. Но как я рад и счастлив, что не забыт Космосом. Я буду жить и будет надежда, что это посетит меня вновь когда-то, не волнуя бременем ожидания.
     Билл натурально вывалился на меня из остановившегося внедорожника. Я ещё не совсем расстался со своим покоем, поэтому медленно оглядывал Гейтца. Он был одет и обут в оленьи шкуры. Меховые рукавицы были на резинке и разрезали воздух от его бурной жестикуляции. Он не замечал, что на нём огромных размеров меховой капюшон, что шапка свалилась под скамью, с которой ещё недавно я так спокойно созерцал окружение. Было очевидно, что БГ побывал за границей искусственной территории курорта — он вернулся из естественной климатической зоны Чукотки.
      — Я был в чуме, пили с охотниками какой-то запашистый кипяток после мороза, как вдруг — одна стала рожать. Мужики вышли из вигвама, я заплатил денег, чтобы посмотреть церемонию. Пока бабы готовились, я незаметно прогрелся водочкой, даже захмелел. Всё это я видел и раньше, когда моя рожала, но тут первобытные условия — холод в чуме, мороз снаружи! Но родился чёрный! Как на минус сорок попадают африканцы?! Обалдеть, Серж, что у вас творится.
      — Он далеко не первый, Билл.
      — Хорошо! Но ты бы видел эти губы! Что будет, когда он вырастет?
      — Израстутся. Хотя губы будут в приоритете. А что ты хочешь? У чукч и чёрных губы будь здоров! Силикон отдыхает. Чего ты на холод попёрся (хотелось добавить «очкарик!»)?
      — Смотрел охоту на кита с пироги. Я просил об этом и вот мне позвонили. Ты куда-то пропал, тебя не нашли. Слушай! Они всем стойбищем ели его сырым! Я попробовал — меня вырвало и, главное, водки не выпить. Там её нет и строгач с этим. Я фляжку провёз, но не будешь же прикладываться у всех на виду! Только при родах и смог перечеркнуть весь негатив сыроеда. Мне кажется, не израстутся — так и будут на лице только губы.
      — Ты хоть пол разглядел? Мальчик или девочка?
      — Нет! Губы всё затмили!
      — Вот заладил. Пошли куда-нибудь, а после поужинаем. Комбинацию не хочешь снять? Может, ты перегрелся и у тебя тепловой удар?



     Глава 5


     Выспавшись и в хорошем расположении духа нового дня, направился к морю. Как бы «по секрету», вспомнил вчерашнее утро, и какие блаженные были ощущения. Прошедшим вечером отдыхал благоразумно, хотя многое провоцировало на отключение самоконтроля и, в первую очередь, неуёмный Гейтц. Заметил внимание к своей персоне. Блондинка. Незатейливая причёска, лёгкий макияж. Зацепила и подумал: «Не завести ли мне шуры-муры...» Приглянулась. «А для чего я, собственно, здесь?» Несколько раз перехватывал её взгляд, который она спокойно переводила в сторону. Она была привлекательна (видимо, романтик мой вышел на дорогу) и вела себя достойно, что возбуждало и приятно напрягало. Дальнейший шаг может быть известен, но если сделанный, приятно интригует и ещё может насладить — зачем торопить события? И вот именно такое промежуточное состояние хочется продлить.
     Гейтц где-то чем-то занимался в многочисленных уголках ресторана, поняв, что я ему не составлю компанию на этот вечер. Я же держал натянутую струну удовольствия и пропускал в себя максимально медленно искорки наслаждения от общения и танца с Лайки. «А для чего музыканты играют?» Потанцевал и не раз с выбравшей меня женщиной. «Женщины нас выбирают» — когда-то давно прочёл и долго не соглашался из всё той же гордости юношеского максимализма. Она полностью доверилась мне и не делала того, что чаще делают по молодости или по глупости. Ещё в наш первый танец можно было попробовать её ближе к себе прижать, почувствовать молодое тело — чего я не стал делать. Интуиция?.. Молодая женщина оставалась ровно на той дистанции, что я устанавливал и сам же еле сдерживал. Никакой «провокации» с её стороны. Можно постоянно шаркаться друг об друга, а можно на мгновение, как бы случайно, коснуться и вкусить; прийти в себя и опять насладиться возбуждением от мимолётного прикосновения с её упругим бедром, грудью, нижней частью живота... Мы поняли, так мне думалось, что оба дышим в унисон и надо просто отдаваться этим чудным мгновениям.
     В наших разговорах удалось избежать взаимных вопросов: «Чем занимаетесь? Где работаете?» Я наслаждался простотой беседы и «случайными» встречами наших тел. В основном говорили о её прекрасной стране и тех уголках Норвегии, где мне удалось побывать. Я не раз бывал в Норвегии и именно с её родиной, на первых парах, определил характер и поведение Лайки. Она была из пригорода Осло, но хорошо знала те места, куда возили меня «братья-художники». Потом мы немного погуляли по набережной и расстались у парадного её отеля. Я мог бы поцеловать её в щёку, но это таинство мне тоже удалось оставить на будущее. К тому же фантазия стала рисовать идеальный образ внутреннего мира Лайки и что у неё всё в порядке с головой. Сколько раз это уже было и не со мной одним? Но это жизнь и так стоит её проживать. «Разберёмся!..»


     * * *

     Сначала отдыхал и плавал на Диком пляже. Это было ничем не оборудованное место на узкой полосе берега моря. Только простые лежаки из досок стояли прислонёнными к высокой стене отвесной скалы. Берег усеян галькой; редкие пляжные подстилки с забредшими отдыхающими в этот дальний уголок. Недалеко в море возвышались огромные камни, на которые «дикари» переправили несколько лежаков. Там народ загорал и прямо с камней сигал в море. Нырянием это не назовёшь, потому, как многие чаще с разбегу покидали места временного своего гнездования с дикими криками первобытных охотников, с узнаваемыми или совсем непонятными животными воплями; могли и нагишом. Дикари, одним словом. Но мне тут нравилось под настроение бывать и мало что отвлекало от уединения, собственных мыслей.
     Какие-то эпизоды из прошлого; мои философские рассуждения с «абсолютно верными» выводами-заключениями сегодня прерывались чувствами и благоразумными мечтами о Лайки. Боже, как я люблю контролируемые свои эмоции и фантазии! Если потерять контроль с мозгами в отношении женщины, то «жди чуда». Впрочем, как и в остальном. Не горя, так негатива от «потери головы» в прошлом мне хватило и даже с избытком.
     Новое знакомство и перспектива, как мне представлялось, приятного продолжения этого самого знакомства, меньше обычного задержала меня в этом месте курорта. Лёгкая доза адреналина не угасала от длительного пребывания в воде, а мысли о Лайки стали свободно посещать мою голову и беспрепятственно там бродить. Наслаждение воскресших эмоций ещё больше усиливалось от самозапрета на встречу сейчас с Лайки. Запрет действовал и на возможность связаться с ней. Надо потомиться и поиграть с собственным желанием и набирающим обороты чувством.
     Вскоре я оказался на соседнем пляже «СПАСАТЕЛИ МОЛЛИ Б.У.». Это место отличалось от Дикого тем только, что были пирсы и причал с лодками, простенькими яхтами и такими же катерами; были развлечения из прошлых времён. Ещё тут не было скалы. Весьма всё просто и доступно народным массам по цене. Хотя курорт и создавался для мировой финансовой элиты, но по нашим законам должны быть места и для отдыха трудящихся. А посещать можно почти все уголки и заведения этого оазиса. Вопрос только в твоих финансовых возможностях.


     * * *

     Элита, VIP, трудящиеся массы, трудовой народ, класс рабочих и крестьян, интеллигенция...
     Интересно было с понятием интеллигенция в СССР. Ленин их просто заклеймил как «говно!» До революции это самое «говно» имело, кроме главного, что несло в себе и прочего — достойное образование и прекрасное воспитание. Страна Советов сделала образование доступным и бесплатным, в том числе университетское с общим определением — высшее. Коммунисты определили класс рабочих и крестьян. Каким-то аппендиксом на здоровом теле социалистического государства существовала прослойка интеллигенции, которых частенько ссылали куда подальше, сажали в тюрьмы, угоняли в трудовые лагеря, расстреливали… Советская интеллигенция — это те, кто имел диплом высшего учебного заведения. И всё! Достаточно! По советским меркам с дипломом института я интеллигент — почти говно для Ильича. Почему «почти»? Очень бы хотелось вместе с образованием и всё остальное или половину, четвертинку получить того, что определяло в дореволюционной России понятие интеллигент, интеллигенция. Конечно, это чушь — для меня не-во-змо-жно. Но хотелось…
     Только прослойка, не класс — мало вас, умников! И Ленин был против!


     * * *

     Пока пробирался к пирсу, большевики в голове уступили место Лайки — женщина сильнее! В эту минуту она полностью завладела моим сознанием и была уже прекрасна во всех отношениях. Теряю голову…
     Молли первая заметила меня. Навстречу мне шла со своей дьявольской улыбкой и возбуждающим телом женщина моря и солнца. Красивое от природы и физики тело было упругим, аппетитным. Кудри волос ловили горячий морской воздух. Топик едва удерживал большие груди. Широкие бёдра перетянуты узкой белой полоской плавок, как у пляжных волейболисток. Наши приветственные поцелуи и недвусмысленное её прижимание меня к себе. Горячее и молодое тело Молли придало скорости моей кровушке. Она слегка шлёпнула по моей заднице, в улыбке обнажив свои белоснежные зубы морской хищницы. Я поддержал её игривое настроение, взяв обе её ягодицы и плотнее прижал наши нижние части тел друг к дружке.
      — Привет, королева!
      — Привет! Жду не дождусь вас с Гейтцем! А тут такой сюрприз — один, совсем один, дорогуша!
      — Тоже в ящике нас увидела?
      — Если и не увидела, то услышала бы. Народ не только флиртует, пиво пьёт и в карты режется. Бог наделил нас языком. Ты не забыл ещё моего язычка, король красок и кистей?
      — Считаем, что приветствие наше прошло на высшем уровне, Молли.
     Я высвободился из наших объятий. Её груди вздохнули, прощаясь со мною.
      — Ты всё также привлекательна, чертовски красива и вкушаешь радость жизни! Я хочу покататься на лыжах. Ты же знаешь, какой я чайник и кроме тебя моё катание никто другой не выдержит. Видишь, как все твои спасатели сразу нашли себе работу и увеличивают радиус обслуживания, отдаляясь от нас?
      — Всё ясно с тобой. Ну, а дружок твой где?
      — Увижу, скажу, что ты его хочешь.
      — Трепло!
      — А что такого? Шо не так, Оде-есса-мама?
     Продолжал радоваться я прекрасному своему настроению. Молли была из Одессы.
     — Эх! Затухли фары, поникли груди. Пошли, чудовище!
      — Мне это больше нравится, чем дорогуша.
     Мы направились к катеру Молли. Словесное фехтование закончилось, и наши дружеские отношения перемешивались с её рабочими. Тот случай, когда работа в кайф — это я про Молли. Воднолыжник я был никакой, но я был её постоянный клиент и все мучения со мной, она переносила терпеливо и великодушно. В этом ей помогал природный юмор, обаяние, красота и та же сексапильность. Голос был очень приятный и все её комментарии и руководства к действию, всегда побуждали нашего брата «на баррикады». Клиенток — женщин — обучали и катали её юноши-спасатели. Мужики старались попасть под её власть, ну и не против под само таинство близости. Но «цена её была достойной» и в голове порядок. Наивно думать, видя её точёную спортивную фигуру и непринуждённое общение с клиентами, что она скорее доступна, чем нет. Сколько мужицких копий сломалось об её здравомыслие? Мы путаем работу Молли с тем, как она выглядит на работе, её обаяние с флиртом; ещё эти вываливающиеся из топика в твои глаза аппетитные груди с торчащими от прохладной воды сосками, когда она с мостка катера помогает тебе немощному в воде. Красивая женщина встаёт, выпрямляется и показывает на фоне неба, как ты должен сделать правильно, чтобы у тебя всё получилось на том конце фала. А ты всё о своём... о прилившей к фаллосу крови. Мы запутываемся в вопросе «Чего хотим», оказавшись с ней наедине в море. На нас дуралеях она хорошо зарабатывает и прекрасно ориентируется в хитросплетениях отношений полов и денег…
     Если движения пловца мышцы мои недолго вспоминали, то с водными лыжами в стократ сложнее. Но Молли подтвердила свой класс, и через полчаса я катил за её катером, наслаждаясь скоростью, рассекаемой водной гладью, простым созерцанием. Я просто качу чайником в фарватере — какие-либо выкрутасы исключены. Пробовал несколько раз пересечь волны от катера — итог пока был один и плачевный. Когда пришла усталость, подал знак, и она взяла меня на борт.
      — Скажу, что в постели ты прямая противоположность.
      — Проехали. Спасибо тебе, что доставила удовольствие.
     Я дружески и искренне поцеловал её мягкую щёку.
      — Какой-то ты несловоохотливый. Нашёл тут кого, что ли?
      — Нашёл, нашёл. Греби к берегу.
     Обратный путь занял каких-то десять минут — чайника позади катера не было, да и Молли катила на полных оборотах. Море и скорость она любила не меньше других своих страстей.
      — Пока-а, дорогуша-а-а ...
     Не отказала она себе в «дорогуше».
      — Пока, Молли. Биллу сказать, что ты его хочешь?
      — Ещё свежи воспоминания от лыжной прогулки с тобой. Мой воздушный поцелуй ему…


     * * *

     Обедал как в лучшие годы — аппетит зверствовал, чувства его усиливали.
Из ресторана я позвонил Шойгу, узнал, где Гейтц и поехал к нему в студию — сегодня того посетила муза. Интересно было б хоть раз её увидеть.
     Лет десять как Билл начал творить. Выбор его пал не просто на изобразительное искусство. Он стал первым, кто юридически закрепил за собой габариты холста и ту часть женского тела, которой он производит нетленное.
     С габаритами понятно: отношения приближены к золотому сечению и либо в футах, либо в ярдах, либо в метрах. По одной стороне три единицы измерения, по другой — пять.
     Его творение «ПЕРВЫЙ ХОД» мне особенно нравится. Это шахматная доска, вытянутая по вертикали и размером пять на три фута. Общий золотисто-коричневый цвет холста приятен глазу. Из шестидесяти четырёх вытянутых квадратов-прямоугольников шахматного поля только два лёгкого зелёного цвета — это квадраты е2 и е4. Жёсткость простой геометрии компенсирована сложной фактурой и грамотным ограничением в цвете. Фактура с лессировками давали глубину, бархат всей работе, даже загадочность. Справился Гейтц и с зелёным цветом. Ему тут вообще всё удалось! Эта нетленка — высший пилотаж последователей Малевича и русского авангарда.
     Картина своей глубиной притягивает, заставляет подойти и рассматривать сложное переплетение извилистых линий и сочетание красок, их наслоение. Рукой так не напишешь, не нарисуешь. Это монотипия женскими гениталиями. Бесконечное количество раз эта часть тела закатывалась валиком с краской Гейтцем и такое же количество раз, переносилась на холст.
     Билл не имеет ни кистей, ни мастихинов, даже пальцем не подправляет. Его инструмент для творчества — «это то самое». Женщина всего лишь должна уметь садиться на тот или иной шпагат в месте, куда укажет художник. Хотя не так всё просто. Автор регулирует ещё наклон, глубину посадки-соприкосновения с холстом для получения необходимого рисунка и одному ему известного локального и общего результата произведения.
     Эту часть человеческого тела и закрепил законно Гейтц. Причём и нашу мужскую тоже. У него огромный каталог авторских образцов монотипий. И как я выбираю необходимую мне кисть, так он выбирает нужное «клеймо» и клеймит, штампует, нашлёпывает, накатывает...
     После его первой персональной выставки были юридически закреплены за другими желающими подобным образом творить остальные части тела. Причём через аукцион и молотком вбивал цену Гейтц. Знаю, что женской грудью завладел Чурайс. Этот всегда держит ушки на макушке. Выставки картин, подобным образом сотворённые, имеют сумасшедший успех. Самые дорогие же холсты за БГ. И не только из-за того, как сделано и кем. Он грамотно штампует и гениально всё просчитал наперёд изначально.


     * * *

     Войдя в огромный зал его студии, я невольно остановился на пороге. Мозги у Гейтца не имели границ — они просто отдельная единица в этом мироздании.
     У дальней стены мастерской находился холст размером где-то метров пять-шесть по вертикали и метров восемь по горизонтали. Всё тоже приближение отношений к золотому сечению. Но в ту минуту я среагировал просто на больший обычного размер полотна. Далее всё моё внимание захватил технический процесс на фоне многочисленных красочных клякс на полу и таких же клякс, но с подтёками на холсте. На подвешенном к потолку кресле сидел художник Гейтц. В левой руке у него был то ли длинный кий, то ли небольшая удочка. Слева от него была более сложная подвесная конструкция. Мои глаза бегали, не задерживаясь на чём-то подолгу, пока не увидели этой конструкции. На ней же взор не просто завис. Тут начался процесс осмотра сооружения с подключением извилин головного мозга.
     Какой-то непонятный лежак на тросах с боковыми стенками, направленный перпендикулярно к холсту. Ко мне он бы в ракурсе и на расстоянии — сразу не сообразить, что это такое. Ближе к полотну были дополнительные приспособления, и с моей стороны ещё я разглядел смуглую маленькую ножку под углом поднятую вверх. Кто-то слегка перемещал всё это, следуя указаниям длинного кия и возгласам творца. Потом БГ спросил того, кто лежал внутри конструкции: «Ты хорошо видишь, куда надо попасть?»
      — Yes, — ответил тихий женский или детский голос.
      — Старайся! А то с деньгами будет no! Всё ваше yes на полу взорвалось!
     Я перевёл взгляд вниз. Кроме клякс, на этот раз, я разглядел в затемнённом углу две маленькие, тихо сидящие фигурки.
      — Соберись! И попади, куда я свечу!
     Я не нашёл куда и чем светил Гейтц. Тут что-то вылетело из лежака, разбилось о холст, и яркая жёлтая краска из образовавшегося косматого пятна дала ручейки, согласно закону земного притяжения. На полотне таких разноцветных клякс с подтёками было несколько. Раздался мат руководителя проекта и в заключении: «Ну сейчас хоть мимо, но по холсту, а не по полу размазала!»
      — Я устала и поэтому так...
      — А я не устал? Вас трое, а я один! Ещё я должен думать, куда и каким цветом. А вы своими промахами всё путаете! Контрреволюционерки искусства! Ванья! Опускай нас! Саритов пришёл.
     С приземлившегося лежака встала маленькая азиатка без трусиков и направилась, минуя пятна краски, к своим соотечественницам. Что-то стало рождаться в моей голове, и я уже утвердился в своём предположении, как творил этот сумасброд.
      — Полдня, Серж, палим. Третий холст уже поставил, а результата нет!
      — Отрицательный результат — тоже...
      — Да знаю я это!
      — Может, с инструментом ошибочка вышла?
      — Какая, к черту, ошибочка! Они тебе в рот яйцом варёным три раза из пяти попадут! А тут шарик с краской с десятого только в нужное место прилетает, с пятого — до холста, остальное на полу взрывается. Всем перерыв сорок минут! Гарри! Накрой нам!
     Мы присели вдали, но напротив холста. Появилась водка, закуска на табуретке. Табуретки Билл полюбил сразу, как только услышал название и увидел сам предмет. Думаю, это сродни его чувствам к нашей водке, хотя и меня забавляет простота конструкции с её наименованием-ребусом. Не отрывая взгляд от огромного полотна, многочисленных красочных ярких пятен на полу, я и не заметил, как начал пить. Изобретение и возникшие проблемы нетворческого характера у художника Гейтца стали поглощать меня.
      — Ты этот способ уже закрепил юридически?
      — Он подпадает под первое соглашение.
      — А, что, есть и какое-то второе?
      — Есть.
      — Даже не спрашиваю, о чём оно.
      — И правильно.
     Билл в эту минуту был художником. Мы оба всматривались в разные места холста. Каждый что-то обдумывал, прикидывал варианты. Только я был свободен в своих мыслях — не я же творил. А Билл напрягался и заметно нервничал. Я захмелел и вскоре разорвал наше молчание.
       — А сколько из скольких они раздавливают в себе?
      — В начале всё раздавливали. Оболочка слабой была.
      — Может, таитянки хитрили, цену набивали?
      — Может. Восток без этого не может. Усилил оболочку. Другая проблема появилась — из-за амортизации полотна, часто не разбивались шарики с краской. Сейчас я пропускаю через холст электрический ток. Сделали оболочку, что при контакте рассыпается.
     Я был поглощён творческим процессом Билла. Но оставаясь свободным в мыслях и фразах своих.
      — Не пробовал подключить ток к кушетке и давать разряд. Сто пудов, Билл, всё бы влетало в холст и взрывалось по первое число!
      — Я им неделю назад этим пригрозил и дал время на тренировки.
      — А если выписать мазохисток! Зарядить снаряд и хлесть плетью!
      — Хочешь, сейчас тебе одна из них выстрелит этим помидором в рот и заткнёт его?
      — А что это за циклопический размер у новой картины?
     Вскоре мы оторвались от табуреток и пошли по цветному минному красочному полу к белой, безмолвной пока ещё, стене холста. Билл стал делиться своими мыслями, не глядя в мою сторону:
      — С размером ещё рано определяться, вся картина на полу пока. Есть ещё краска, почти не дающая потёков, но мне нравятся эти струйки. Что скажешь, мэтр?
      — Верный ход, коллега! Та техника клейма весьма расчётлива, тут же ты предоставляешь свободу материалу. Классика противоположностей!
     Чокнулись. Гранёные стаканы не покидали наших рук. Стопок Гейтц не имел.
      — Давай попробуем качнуть, а перед холстом по тормозам! — вырвалось у меня.
     Пауза…
      — Давай! Ли! Твоя очередь. Ложись! Серж, подай шарик ей.
      — Какого цвета, маэстро?
      — Любого, коллега. Холст испорчен, и незачем выбирать, будем пробовать в раскачку. Ты будешь тормозить, я оттягивать.
     Выпили за успех. Передал шарик работнице. Та легла, и Гейтц выдал ей чёткие указания. Я же сказал ей, чтобы руки завела за голову и вцепилась в край скамейки. Сам встал спиной к холсту и перед левым углом этой гинекологической кушетки; правой ногой упёрся в подрамник.
      — Готов, Серж?
      — Готов, Билли! Трави помалу!
     Конструкция стала удаляться от меня. Я сосредоточил внимание на том углу кушетки, который мне через мгновение надо было остановить жёстко. Мелькнула мысль, что далеко отводит своё сооружение Гейтц; наверное, я даже хотел сказать ему об этом. Но на меня уже летела камикадзе во всей своей красе бесчестия. Её нога влетела мне в лоб, угол скамьи жёстко ударил в правое плечо, а перед этим в мой нос прилетел и разбился шарик с фиолетовой краской. Меня втащило в холст, тот порвался, и я больно ударился копчиком об пол по ту сторону холста. Билл валялся на полу с той стороны посреди радужных клякс. Мастерица не просто вцепилась в кушетку. Она захватила край рукава творческого балдахина маэстро и сколько-то протащила за собой БГ; тот поскользнулся к тому же и напоследок ударился подбородком об край тормознувшей кушетки.
      — Чё-о-рт!
      — О-о... O, My God!
      — Осторожно, Билл. Катапульта прямо над тобой качается.
     Встав на корячки, измазанный краской Гейтц, стал отползать в сторону от качающейся над ним кушетки. Я заметил, что наша помощница удовлетворённо осматривала сверху место нашего побоища. Мои икры ног покусывали какие-то насекомые. Через боль в плече, что стала после шока весьма сильной, смог выкрикнуть:
      — Иван! Выруби рубильник, током шарашит.
      — Гарри! За простой я не плачу, тащи литр! Все свободны! — заключил Гейтц.
     Мандаивановна тихо соскользнула с лафета и ушла восвояси. Кряхтя, растирая по лицу кровь и краску, терпя боли, я добрался до кушетки. Билл обосновался в своём кресле творца. Здоровым плечом я прислонился к стойке, с которой в меня прилетела нога иноземки. Справа от меня на кушетке уже было накрыто и налито.
      — Вызвать врача, господин Гейтц? — спросил Гарри.
      — Серж, ты как? Врач нужен?
      — Вроде, обошлось.
      — Свободен, Гарик. Нам надо провести выездное заседание. Выпьем, Серж, за наше сохранение! Могло быть и хуже.
      — Будь счастлив в творениях своих, Билл!
     Энтузиазм, а с ним и скорость наших движений резко снизили обороты. Наливать приходилось мне, превозмогая боль в правом плече.
      — Слушай, Билл! Кто тебе выписал эту троицу?
      — Попросил одного из Сингапура. У него элитные бордели в Китае и Таиланде. Сказал, что эти лучшие в своём деле. А видишь, какая х_ня получается…
      — Он тебя не обманул: эти — лучшие! Я успел перед ударом перехватить взгляд этой ведьмы. Она метила своей дырой прямо в меня и попала, куда хотела.
      — Перестань, Серж, наговаривать... Давай пропустим ещё по одной. Мне тоже больно, как и тебе. Чуть очки на затылке не вылезли. Будем здоровы!
      — Будем.
     Пропустили ещё по одной.
      — И не надо на них сваливать наши недоработки.
      — Ладно... Но мой тебе совет, попроси своего поставщика прислать менее искушенных. Чтоб только палили из своей гаубицы, а не убивали нашего брата.
      — Мне думается, что вернее обозначить это орудие как самоходка. Смею заметить, коллега, что мы всё это придумали.
     Оба несли какую–то ахинею, пьянея. Смех стал занимать нас. Боль заглушалась алкоголем. Нарисовали на оставшейся целой части холста круги, как для стрельбы, и стали бросать на интерес в них шары с краской. Оба были в краске, порвали холст и разломали подрамник кушеткой, раскачивая её как бревно.
     Утро следующего дня я встречал, ворочаясь на той самой кушетке.


     * * *

     Ах, Лайки! И ты тоже не смогла предотвратить мою потерю берегов. Как-то ты вдруг исчезла, стоило мне переступить порог мастерской Гейтца...



     Глава 6


     Мы лежали в кабинке у бассейна. Вчера нас неприлично помяло. Сегодня мы всё же показались врачам. Нас осмотрели, прощупали, отсканировали. Сильными ушибами отделались. Биллу придётся укреплять зуб. От процедур мы отказались, обошлись мазями — врачам только попадись ...
      — Я, наверное, поменяю таитянок, как ты советуешь, Серж.
      — Поменяй.
     Мы были медлительны. Лежали, с усилием пережевывали еду и пили пиво. Место было подходящее нашему состоянию и здоровью. Эта территория отдыха была закрытой, а высокие цены помогали желающим уединиться. Шума-гама не было. Тихо и спокойно. Эпизодически кто-то покидал тростниковые кабины, чтобы поплавать в большом бассейне. Решили и мы предать свои тела воде. Захватили с собою надувные кресла, которые просто волокли следом. Одновременно с нами из соседнего нехитрого строения вышла парочка. Спутник знойной брюнетки едва заметно кивнул мне — я постарался ответить так же. Это был Валера Новоурок. Тело его покрывали татуировки, с необходимыми для вора в законе знаками различия-отличия и рисунками-биографиями, в которых я ничего не смыслил. Были мы из одного города, в котором он и разруливал. Валера имел филологическое образование, очень острый был на язык. Свою кличку — Новоурок или Новоурка, он получил как сокращённое наименование нашего города Новоуральска и не только поэтому.


     * * *

     В исторические для России девяностые годы одновременно с определением «новые русские», придумывались и другие обороты, словосочетания, сравнения для обогащающихся российских капиталистов. Проскакивала и такая экзотическая русско-английская на слух смесь, как «новориша» в значении «нувориша» с отзвуком Russian. Но чаще всего в прессе, репортажах и анекдотах звучало и осталось по сей день определение-понятие «новые русские» наряду с «олигархами». Валера не случайный был человек в филологии: он был начитан, интеллектуал, знаток мировой литературы и русского языка со всеми его правилами, исключениями из правил и прочими многочисленными закавыками. Обладал прекрасной памятью, если не феноменальной.
     Когда он впервые попал на зону, то на вопрос: «Откуда будешь?» — «Из Новоурка», —услышали сокамерники. Навыков общения Валере не занимать было на воле — тут другое — сориентировался: был вежливость, немногословен в своих ответах, чувство собственного достоинства не выпячивал, но и не терял. Указали на нары, пригласили к столу. Валера не расслабился — знал, что легко можно попасться на всего лишь одном неверно сказанном слове. На зоне филологию либо в задницу глубоко свою зарой, либо обрати в свою пользу, но очень тонко и с умом. Валера зарывать не стал — для начала «отложил в сторону». Он хорошо улавливал нюансы нового языка и речи. За столом, с трудом глотая чифир, рассказал про город «Новоурок».
     Наш город был одним из первых в зарождающемся Атомпроме Союза Советских Социалистических Республик. Колючая проволока по периметру не только сверхсекретного завода, но и города в целом, была нам привычна и всегда служила поводом для разговоров и разногласий. Отношение к слову «зона» и что за этим понятием может быть, у жителей таких городов было противоречивым. Многие привыкли к жизни за колючей проволокой, но всегда были такие, кто хотел убрать ограждение. Число последних резко возросло «с приходом демократии».
     До развала Союза эти города не имели названия, а был присвоенный Москвой номер к наименованию областного центра, иногда ближайшего города. Потом пришла демократия, а с ней и придание таким городам имён собственных. Наш Свердловск-44 кто-то назвал Новоуральском. Многие жители стали возмущаться как наименованием, так и тем, что их мнения не спросили. У Валеры было неоднозначное отношение к жизни за городским забором с колючей проволокой. Новое имя города и сам процесс его присвоения ему также не понравились. А когда всё же название утвердили на всех уровнях, то в ближайшем номере местной газеты на первой полосе в заголовке большой статьи, Валера набрал тираж с опечаткой — «НОВОУСРАЛЬСК». Газета так и поступила в продажу, только первую букву С киоскёры шариковой ручкой перечёркивали, чем ещё больше обращали внимание на опечатку.
     Всё это Валера кратко изложил за общаковским столом.
      — А чего новоурок? — жёстко спросили.
     Вот где Валере пришлось вытащить из себя и мировой литературы, того же «могучего» русского языка всё возможное, чтобы «не попасться» на сказанном им единственном слове — новоурок. Не ответишь, не объяснишь блатному миру значение нового слова с вечным тут понятием «урка», то поставят такое клеймо, что во век не отмоешься, а то и … Балансируя на острие ножа, объяснял сидельцам и чёрной масти о новой зарождающейся России, где многое, если не всё, меняется. Провёл аналогию по народному сокращению Екатеринбурга в Ёбург и даже в Екб с Новоурком-Новоуральском. Валера не утверждал, что так город и называют многие в знак своего протеста. «Проканало». О появляющихся новых русских, естественно, слышали на зоне. Валера лишь дополнил свой рассказ теми фактами, что сам знал, не выдумывал — зона: «за базаром следить надо». Пару анекдотов про новориш рассказал, опять же по просьбе. Рассказал про своё увольнение из газеты после намеренной опечатки. Что не найдя работы, стал торговать вещами на улице. Далее торговый лоток. Смог подняться… Вроде, напряжение первого знакомства спало.
      — Из Новоурка, говоришь? Чего на воле не поделил?
      — Ментам, пожарным и прочим отказался платить… Много платить отказался.
      — Мусорам — ваще западло платить! — услышала камера с дальнего угла нервозный выкрик.
      — А ворам? — спросили новичка.
      — Платил, как и все. Как бы я тогда до дня сегодняшнего дожил бы?
      — Верно. Не дожил бы до зоны, — поддержал Валерин еле улавливаемый юмор главный. — Вот и посмотрим, что ты за Новоурка будешь.
     Валера принял кличку, как и все другие правила и законы уголовного мира. Блатной жаргон для филолога? Не вопрос — очень интересно.
     Но Валера не только сам придумал и закрепил в воровском мире за собой кличку Новоурка. Не раз сходив в места отбывания наказания, поднявшись в уголовной иерархии довольно высоко, он стал инициатором по реформированию уголовных устоев в современной России, устранению разногласий. Существующая проблема по присвоению за счёт денег регалий в воровском мире постоянно обостряла отношения старых законников с теми, кто их купил, кто продвигал всевластие денег в такой, казалось доселе, жёсткий и бескомпромиссный уголовный мир России. На этой теме очень умело вносила раскол в ряды уголовников правоохранительная система. Валера легко и быстро включился в полемику, а главное стал предлагать конкретные пути к разрешению этой проблемы и вновь образующихся. На сходках были закреплены новые положения воровской жизни; утверждены необходимые для блатных отсидки-ходки; что-то в поведении на зоне и воле поменяли…
     Это я как смог «на ломаном русско-блатном» о Валере вкратце рассказал, а более мне и неведомо. За эти его реформы уже и правоохранительная система нарекла Валеру как Новый Урка — Новоурок. И не просто им было с ним — глупая от меня фраза по взаимоотношениям правоохранителей и высшей касты воровского мира. Валера был хладнокровен, образован, умён, дерзок и расчётлив на несколько ходов вперёд…
     Валера контролировал родной город с его окрестностями. Заходил ко мне в мастерскую, бывал на моих выставках. Мы были знакомы ещё до того, как его первый раз осудили.


     * * *

      — Послушай, Серж! Я решил побыть некоторое время на зоне как заключённый, — начал Гейтц тогда, когда мы оказались одни и в центре бассейна.
      — Давно решил или после вчерашнего сотрясения?
      — Недавно. Я хочу всё увидеть своими глазами. Мне ещё хочется научиться балакать по фене. Кажется, так это называется.
      — Кажется, не так.
      — Познакомь меня с тем, кому кивнул.
      — Зачем? Ограбь банк и иди на этап с Богом!
      — С МВД у меня есть предварительная договорённость, надо ещё с главарями договориться.
      — С авторитетами.
      — Именно!
     Гейтц стал всё больше напоминать себя прежнего. Значит, пошёл на поправку. Мне мази ещё не помогли унять боль. Немного ему надо — очередной бред в голове и реализация задуманного.
      — Милиция посоветовала мне фильм о джентльменах удачи. Я два раза посмотрел. Смешной фильм. Менты сказали, что всё не так весело и лучше с авторитетами побалакать.
      — Менты? Так и сказали — побалакать?
      — Да! Я уже скачал их разговорник, начал учить. Ещё надо знать, как в камеру зайти, что сказать и массу других законов просечь. Знаю, что материться нельзя. Ты сам-то можешь мне что-нибудь подсказать? Тебе никогда не было это интересно?
      — Как и всякому россиянину.
      — В смысле?
      — Есть у нас старая поговорка, что от сумы и тюрьмы не зарекайся. При коммунистах аресты были колоссальных размеров. Большевики сажали эшелонами невинных, неугодных и просто впаивали срок для строительства масштабных проектов. Жванецкий как-то высказал — живёшь с ощущением, что могут прийти и увести в камеру. Подготовиться к этому невозможно, а тем более невиновному человеку. После смерти Сталина обороты снизили. Но годы абсолютной незащищённости из истории страны, из людей не выкинешь. Вместо страха стали ощущения, вместо расстрелов годы тюрем, счастливчикам — эмиграция. Всегда рядом были те, кто отсидел, звучал блатняк; редко, но слышал, как ботают по фене. А некоторые слова были просто в обиходе у гражданского населения.
      — А могли тебя посадить?
       — Я же тебе говорю, как и всякого любого. Мы на последнем курсе института в автобусе ехали без оплаты проезда. Так и доехали до конечной, где было отделение милиции. Приписали хулиганство, мат, а мы даже убегать не думали от старухи-кондуктора. Нас на три часа в камеру без нар посадили, где была странная публика. Казалось игрой какой-то происходящее.
      — Нормально, если виновны.
      — Вернее сказать, что виноваты. Положен штраф и не более. Но если захотят, то упрячут за решётку. Бабка под ментовскую диктовку целый трактат написала.
      — Я вообще не знал, что вы за страна. Какие-то дикошарые, но в космос летаете. От вас можно было ожидать всё что угодно! Когда рухнул СССР, чуть легче стало. Но вас всё время колбасит!
      — После развала Союза первый делёж пирога начался. Дальше — больше. Предпринимателей, бизнесменов, чиновников многих можно было посадить по праву и закону — деньги уносили мешками.
      — Почему могли и не сажали?
      — Потому могли, что всё известно было. Схемы обогащения были выработаны теми, кто сидел на самом верху. Проскакивали ещё закончики-законы на короткий временной отрезок для узкого круга людей, в основном чиновников. Кто о них знал? Срывали куш серые пиджаки. Многоходовые схемы для баснословных сумм позволялись двоякой трактовкой законов. А главной темой было сырьё, присвоить которое тоже придумали как. Ну, а попроще и горячо любимыми были откаты, пережившие не одну десятилетку. Ещё гаишники на устах каждого автовладельца были и в анекдотах. Хотя верно было и такое: чем больше познаю таможню — тем больше я люблю ГАИ. И так далее. Сообразительный предприниматель максимально широко и внятно светил партнёров, клиентов, прочих задействованных лиц. Если решат его топить, то надо тащить всех, кто участвовал. В массовке можно зацепить какое-либо значимое лицо и тогда сориентироваться легче, как выкарабкиваться. Крупную рыбину посадить было почти невозможно.
      — Тебя тогда тоже могли посадить?
      — И меня могли. Поэтому и прислушиваешься к тому: как там на зоне? Как там выжить?
      — Значит, ты мне можешь что-то рассказать о правилах и как себя вести? Что говорить, что нет?
      — Не смогу. Я ничего не знаю. Говорят, что можно вернуться таким, какой был до заключения, в том числе и без наколок.
      — Да — наколок мне не хочется иметь. Может, вместе на пару месяцев сядем? У меня потребность в этом, зуд какой-то.
      — Половина мужиков в России испытывают какой-нибудь зуд по зоне. У меня желания нет там оказаться даже на пару дней.
      — А зуд есть?
      — Пошёл ты в ... ! Каркаешь тут!
      — А если с гарантиями!
      — В жизни нет ничего гарантированного. А ты можешь приключений себе и на то, и на другие места найти. Давай лучше слётаем ещё раз за Одессу! Их языку — равного нет.
      — Одесса — пройденный этап. Мне так не говорить никогда! А с ментами я согласен: надо у авторитетов заручиться гарантиями. Сейчас слушаю блатные песни, учу словарь, пора знакомиться с кем-то и на этап с рекомендацией идти!
      — С волчьим билетом.
      — Кто этот баклан?
      — Ты поосторожнее со своим словарным запасом! Не брякни это и ещё чего! Ляпнешь среди контингента подобное, и вчерашний полёт до пола будет сладким сном.
      — Тогда знакомь!
      — Похоже, плачет по тебе тюрьма. Гребём к кабине, а там посмотрим.
     Стало понятно — придётся знакомить. С Валерой у меня отношения были нормальные. Такие же неопределённые, как и понятие «нормальные». Каждый при общении не говорил ничего лишнего. Я отдавал себе отчёт в том, что этот человек представляет верхушку государства в государстве, что у него статус и узаконенная линия поведения, за ним сила. В их государстве нет адвокатов; многие заискивают перед блатным миром. Я вёл себя с ним так, как он со мною. Подобным образом я вёл себя и с представителями законной власти, но с Валерой напряг мой был усилен чёрной неизвестностью. Присутствовало внутреннее напряжение и это было понятно, но не устранимо.
     Сейчас же хотелось лежать и не двигаться. Возможно, я оттягивал по времени реализацию просьбы Гейтца.
     Ситуацию разрешил сам Валера. Он вошёл к нам в кабину.
      — Можно?
      — Да, конечно! — я присел на своём лежаке и слегка поправил кресло, приглашая Валеру сесть. Гейтц тоже из горизонтального положения оказался сидящим.
      — Здравствуйте!
      — Здравствуйте, Валерий Александрович!
     Рукопожатия не было — Валера не протянул руки, хотя мог и вовсе не здороваться.
      — А Вы друг Сергея Семёновича — господин Билл Гейтц?
     Валера умел в одном вопросе задать два.
      — Билл, познакомься. Это Валерий Александрович. Он тоже из Новоуральска.
      — Давно тут? — в своей манере спросил Валера не понятно у кого.
      — Дня три, — ответил я за себя.
      — Как жизнь-работа?
      — Нормально всё. Творю, как и прежде. Может, заказать что выпить?
      — Нет, не надо. Я хочу предложить поужинать сегодня вместе. Вы не против ужина, господин Гейтц?
      — Не против.
      — Тогда в десять, в казино.
      — Хорошо, — подтвердил Гейтц.
     Было ясно, что Валеру интересует Билл. Отметил про себя, что Билла интересует Валера, а между ними я и от этих интересов надо держаться подальше.
      — Сергей! Вас действительно, никто не трогал? Если не хотите с ментами связываться, то я могу помочь.
     Он спокойно глядел на меня. Врачи доложили Валере, прогнулись.
      — Нет проблем, Валера. Мы в мастерской вчера с Биллом нарушили технику безопасности. В нашем деле тоже бывают последствия.
     — Тогда до вечера?! До вечера, господин Гейтц.
     — До вечера! — подтвердил Гейтц.
     Валера вышел. Возникла пауза.
      — Серж! Ты не знаешь, что ему от меня надо?
      — Не знаю Билл. Знаю, что тебе от него надо. Ты хотел с ним познакомиться? Вот и готовься изложить ему своё желание. Коленки не трясутся?
     Времени было ещё предостаточно, но мы стали собираться, чтобы привести себя до встречи в божеский вид. Я надеялся, что удастся с часик поспать перед званым ужином.


     * * *

     По дороге к себе думал о Лайки и одновременно преодолевал нежелание встречи в казино.
     Позвоню ей из номера. Какая тут, мама-родная, приятно натянутая струна отношений! Не зная, что она за человек, хотелось общения с ней. Дело не только в том, что она не та девочка-фабрикантка и не охотница-мулатка. Я живой человек, а не свод установленных правил. Если бы не вчерашнее совместное творчество у Гейтца с последствиями от ударного труда, то сегодня мы бы непременно увиделись. Нет сейчас и той ауры, что нам удалось создать в наш первый вечер. Надо просто позвонить и пообщаться. И этого хочется...
    Звонил Лайки из ванной комнаты. Она была не просто чудесный собеседник, она была притягательный собеседник. Я знаю, что такое влюблённое состояние и как отступает перед эмоциями и чувствами разум. И знаю, что такое жизнь в жёстких рамках, которые, наряду с прочими, сам же себе и устанавливаешь. В эти минуты не было ни того, ни другого. Не стал включать видеосвязь, предпочитая слушать и рисовать в голове собственную картинку от ощущений беседы. Она, вроде, ни о чём не спрашивала и своих тем не предлагала. Зато я был болтлив; блаженен, слушая немудрёные ответы на мои вопросы. А больше — слушал сам голос. Чувствовал, как с её помощью возвращаюсь к желаемым нюансам наших отношений. Может, она ведёт эту партию, а не я? Меня приятно всё это затягивало.
     Не заметил, как покинул ванную. Сколько б мы ещё так проговорили, не позвони Гейтц? Я посмотрел на часы. Времени осталось ровно столько, чтобы, не спеша одеться. Кое-как попрощавшись с Лайки, я переключился на Гейтца.
      — Семёныч, ты готов?
      — Почти. Думаю, надеть галстук или нет?
      — Я заеду за тобой через двадцать минут, подниматься не буду.
     Разум весьма быстро занял боевые позиции. Не стал даже про себя искать обозначение предстоящей встречи. Я не надел галстук! Этим предметом гардероба — его отсутствием на мне — надо помочь тем своим клеткам на предстоящей встрече, что отвечают за свободу, независимость и прочие человеческие достоинства.
     Вышел. За спиной закрылась дверь парадного. Справа припарковался абсолютно чёрный автоиксис Гейтца с отсутствующей границей кузова и стёкол. Слева, но подальше от моего чума стоял безбашенный танк с Шойгу. Какие-то изменения в облике министра, неуловимая атмосфера чего-то необыденного и моих внутренних ощущений, остановили меня. Я ещё раз осмотрел этот фрагмент уличной панорамы. Собранность ко мне пришла окончательно. От сегодняшней первой половины дня осталась только договорённость о встрече, на которую мы выезжаем; боли от ушибов не чувствовал, и я забыл о Лайки. Дверь автоиксиса открылась. Я зачем-то посмотрел в глаза министра и прошёл к ожидавшей меня машине. Дверь бесшумно закрылась.
      — Пока нас не слышат, Серж, можем поговорить без оглядки.
      — Шойгу в боевой готовности, в Москве в некоторых кабинетах могут без обеда остаться, отслеживая наш ужин.
      — Вашингтон тоже в курсе и не от меня. Не зря налоги плачу.
      — Казино под ворами и что у них на уме?
      — Послушаем. Они же нас пригласили!
      — Что аналитики говорят?
      — Предполагают, что некоторое время мы будем втроём, а потом возможны переговоры между мной и Валерой или с кем-то ещё. Там сейчас, как минимум, пять авторитетов находятся.
      — Сколько твоих людей?
      — Немного. Плюс агенты наших и ваших спецслужб.
      — Букмекеры, интересно, на что принимают ставки по вашей встрече?
      — Разумней на бизнес ставить.
      — А я думаю, что к бизнесу может сыграть и твоё желание побывать на зоне. Мне иногда кажется, что будто очень давно и незаметно в меня особисты вживили жучка и кормятся им. Какие будут указания?
      — Если всё будет чисто, и они будут себя вести должным образом, то тебе придётся уйти. Дожидаться меня не надо.


     * * *

     Так всё и случилось. Через полтора часа я шёл по набережной с двояким чувством. Для меня эта нежеланная встреча закончилась, но Билл там. Разговора — ни о чём — за столом было на десять минут максимум. Далее разговор становился более предметным, но ещё не деловым. Время в паузах между подаваемыми блюдами занимали восточные танцовщицы, факир; была продумана иллюминация, фон. Работали сильные профессионалы как явные, так и невидимые нам. Я отметил про себя, что какой-нибудь блюз, джаз, тем более любое песнопение было бы не к месту. Этого и не было. Нам просто создавали нейтральную атмосферу, не давая и малейшего намёка, для чего мы здесь.
     Одна из пауз для меня оказалась последней. В ухо меня спокойно и внятно проинформировали, что «у господина Гейтца пройдёт конфиденциальная встреча за закрытыми дверями». Говорили таким образом, чтобы это видел Билл. Я поднял вопросительно брови, глядя на Гейтца: «Мне предложено уйти». «Иди» — подал он знак.
     Минут пять я ещё пожевал, попил чего-то и ушёл по-английски. Благодарить кого-то и прощаться было не с кем. В таком случае, это самое верное поведение. Только чуть кивнул Валере, который спокойно и непроницаемо посмотрел на меня, когда я встал.
     Для меня закончился непростой ужин, но Билл остался. Я был уверен, что их первая встреча будет на уровне тонкой психологии. Понимал и принимал своё волнение, которое не только из-за того, что Билл впервые оказался один на один с нашими авторитетами. Меня не унижает роль букашки в происходящем. Но там друг! Ошибки быть не должно... Напряглись и начали работать его люди и спецслужбы. Ошибки быть не должно, но от них никто не застрахован...


     * * *

      — Hullo!?
      — Привет.
      — Привет, Сергей!
     Какой с ума меня сводящий голос... этот милый акцент...
      — Не разбудил?
      — Нет. Кажется, ещё рано спать ложиться, и голова думает.
      — Над чем голова думает? Может, время и не для сна на отдыхе, но и не для головоломок!
      — Я не ломаю голову. Просто ты у меня в голове, мне очень хорошо от этого.
     Вот так просто и искренне. И как можно после такого и так сказанного, продолжать спокойно жить?
      — Я очень рад, Лайки, нашей случайной встрече. Если мы завтра с тобою окажемся в Старгороде? Как предложение?
      — Хорошее предложение. Во сколько и где встречаемся?
      — В десять тридцать я за тобою заеду, это нормально?
      — Это очень нормально, Серёжа.
     Струна наша подтянулась ещё в разговоре днём, а после «Серёжа» я готов был упасть на колени и сказать: «Влюбился!» С сантиментами у меня всегда порядок. Но не только отсутствие рядом Лайки и моё прошлое не толкает сейчас на это — она сама не торопит события и признания. Мне кажется, что она хочет пройти по всем ступеням и лестничным маршам наших чувств на самой разумной скорости. Голова должна кружиться, но не быть потеряна. Мы должны сказать всё положенное друг другу, а не проглатывать слова и говорить в захлёб. Мы, откусываем чудеснейшее Яблоко влюблённых, передавая его из рук в руки и глядя в глаза и влажные губы. Мы счастливы! Нас двое.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 29
© 16.01.2019 Сергей Саритов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2467202

Метки: отдых, бред, море, художник, водка, Чукотка, женщина,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


















1