АД И РАЙ (продолжение 2)


МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ
«…Терзает мое сознание гнетущая мысль, что я привык к лишениям, когда справа и слева от меня неприступная стена глубокой и темной пропасти, из которой я никогда не выберусь, тогда как где-то там, наверху, бьет ключом безмятежная радостная жизнь. Как часто я мечтал окунуться в море страстей, окружая себя тайнами наслаждения, и сквозь мрачные мысли грезил о счастье, которое можно было бы схватить, но оно всегда ускользало, оставляя меня в одиночестве...».
Я сидел за столом напротив окна и безнадежно-мрачно разглядывал свои записи в дневнике, когда зазвонил телефон.
Медленно, неохотно я поднял трубку и промямлил тусклым голосом:
— Да… Здравствуйте…
И тут меня осенило… Еще не веря своим ушам, я пробормотал сам себе: «Не может быть!»
Прошло немало времени с тех пор, как он исчез, испарившись в толпе Казанского вокзала, и все же я его узнал — это был он, Николай, со своим неповторимым акцентом! Его из тысячи узнаешь. Говорят, у каждого человека собственная интонация, как отпечаток пальцев. Впрочем, в последнее время люди стали больше походить друг на друга однотипными разговорами, мыслями, манерами, поведением, — нередко приходится быть предельно внимательным, чтобы не очутиться в неловком положении. Порой опасаешься перепутать даже голоса друзей и знакомых. Откуда эта усредненность, кто навязал нам безликие аналоги? Наверное, они образовались оттого, что все мы смотрим одни и те же фильмы, одинаково одеваемся, едим одну и ту же пищу, действуем, не выходя из привычного круга навязанных стереотипов и желаний. Мы хотим быть как все, но не забываем бравировать своей уникальностью, не понимая, что стандартное — «как у всех» — неповторимым стать не может. Жутко становится, когда думаешь о том, что совсем скоро людей начнут различать только по всевозможным биркам и номерам с гордым названием «микрочип». В конце концов, любой власти удобно держать в узде свой народ, если он безлик, как штакетник с одинаковыми досками: такими людьми управлять легко, внушать им одни и те же цели, давать отмеренные знания несложно, а появление яркой индивидуальности — хлопоты и головная боль. Стоп! При чем здесь власть? Куда это я заехал? Похоже, это уже совсем из другой оперы...
Окончательно придя в себя, я вполне внятно спросил:
— Где?.. Когда? Но… — посмотрел на часы — они показывали половину второго — и мысленно прикинул, сколько времени придется добираться до указанного адреса:
— Успею. До встречи!
Наступила томительная пауза. Я продолжал обдумывать услышанное, чувствуя, что с каждой минутой силы мои крепнут: думаю, что помогала мне разгоравшаяся (впрочем, совсем недавно еле тлевшая) надежда! Буквально пару минут назад сознание шептало мне: «Скучно!», а тело внятно говорило: «Устал…». Я уже был не в силах совладать с гнетущим чувством безысходности и лишь горестно вздыхал. И печаль моя росла не из-за жизненных проблем или неудач, а опасений, нашептывающих мне исподтишка, что такой прекрасный, солнечный и разнообразный мир со всеми его красками и радостями проходит мимо меня. А я — лишь бездействующий статист, и ничего от меня не зависит: я больше не способен ни на что повлиять, особенно на собственную судьбу. Оставалось только сетовать на злой рок и жаловаться, что жизнь идет, не улыбаясь мне. В общем, размышления и ощущения — хуже некуда.
И вот в эти мои мрачные соображения, дополненные подавленностью и тоской, ворвался долгожданный — я так давно и горячо желал услышать его, что даже и надеяться перестал, — голос человека, встреча с которым нужна была мне как воздух. Вот так он и обозначился, столь необходимый и важный для меня выход. Теперь уж я точно выберусь из своего полумертвого болота, сумею, подобно дикому обезумевшему зверю, вцепиться в свой шанс, чтобы не упустить его.
Как-то в очередной раз, когда депрессия терзала мое сознание, мне пришла в голову забавная идея: я решил попробовать силой своего воображения вступить в контакт с Николаем на расстоянии, сквозь бетонные стены домов и гул машин на улице. Я понимал, что затея моя глупа и смешна, но, крепко сжав кулаки (так, что ногти больно впились в ладони), судорожно сжав челюсти, покрывшись холодными мурашками, я стал представлять его, неимоверно напрягая все свои силы. Мне даже почудилось, что я вижу Николая, и попытался с ним заговорить. Но образ Николая исчез моментально, словно призрачное, полубредовое и далекое видение, и я сам не смог бы сказать, что же мне такое померещилось. Позднее я не раз мысленно возвращался к Николаю, надеясь, что он откликнется, но он, похоже, забыл про меня совсем.
А сегодня — ну, не чудо ли? — он появился сам! Он просто позвонил мне и назначил встречу. И все. Не нужно изобретать никаких бессмысленных потуг. Бывает же так, Господи! Сколько ждал, сколько мысленно просил, сколько отчаивался — ничего не получалось… А сегодня, когда и надежд уже больше не возникало и желания остались самыми примитивными, когда я оказался на самом краю пропасти, за которой нет ничего, кроме пустоты и бессмысленности (типа желания сходить в кабак и загулять со случайной попутчицей), именно сегодня и прозвучал набатом Голос.
…Такие Голоса звучат в жизни каждого человека, но очень редко. Они могут принять форму и вид чего угодно: от телефонного звонка до полузабытой мелодии или воспоминания маминых слов из детства. Они не звучат по заказу, не подчиняются твоим желаниям, но иногда приходят во сне. Они могут показаться бредом, и рассказывать о них кому-либо не имеет смысла: тебя засмеют или покрутят пальцем у виска. Но всегда эти Голоса внезапны, и всегда они вовремя, словно хотят подсказать тебе: «Услышь! Имеющий уши, услышь! Встань, иди, делай хоть что-нибудь! Различи меня среди привычных шумов и криков, пойми: я — другое. Я — только для тебя. Я тебя вытащу из твоей бездны, только сумей меня услышать. Потом поймешь, что нужно делать, не анализируй свои ощущения, встряхнись и слушай. Тебе ничего не кажется, ты не бредишь, и не слушай никого. Не слушай себя, ты сейчас болен и слаб, тебе трудно, но заставь себя слушать. Попробуй!»
Думаю, что едва ли не самым большим разочарованием для многих людей становится запоздалое осознание того, что помощь им приходила, и Голоса звучали не напрасно, и шансы давались — сколько раз, Господи! — но ничего сделать не удалось. Не услышали, не поверили, поленились, даже не попытались остановиться, и не решились ничего менять. И живут теперь с ощущением горькой обиды на весь свет и душевной горечью из-за неудавшейся своей жизни. Но исключений не бывает, и не случайно сказано в Откровении Иоанна Богослова: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему…». Не открываем мы двери, а потом горько сожалеем о своем же бездействии, когда уже не остается сил на Жизнь.
И как же, какими словами мог бы я выразить свое отношение к тому, что я слышал когда-то от Николая? Как отблагодарить его за то, что действительно хотел мне сказать «между слов»? В памяти моей одна за другой всплывали картины из его рассказа. Я словно вновь слышал, нет, снова наблюдал хорошо разыгранный спектакль владык: былинного старца Юрия Ивановича, строгого, но не лишенного своеобразного юмора Виктора Алексеевича и респектабельного Сергея Михайловича. Пока я приходил в себя после звонка Николая, что-то подсказывало мне, что теперь-то уж точно образы Леры с ее странным приятелем Бобом, отшельническая жизнь Николая в лесу и спасенный волк-подранок не исчезнут из моей памяти никогда. Все вспомнилось, все вспыхнуло и ожило в моей памяти, снова засияло в мыслях, и впервые за много-много времени, бездарно проведенного в депрессии и бездействии, моя душа согрелась.
…Так простоял я минуты две в размышлениях, пока не начала безмолвно царствовать во мне торжественная простота размеренного тока жизни, когда не угадаешь наверняка, какой сюрприз преподнесет тебе судьба в следующее мгновение. До чего же все просто!
Интересно, откуда у него мой телефон? Как откуда — сам же визитку вручил, прощаясь. Значит, Николай вспомнил меня! Но почему же не звонил раньше, когда я так нуждался в нем? Действительно, когда сбывается то, о чем мечтаешь, возникает ощущение чуда.
Я спохватился, мысленно отругав себя: «О чем ты думаешь? Разве это теперь важно? Опять время теряешь? Так собирайся же в дорогу, наконец!»
Каким же праздничным и ярким показался мне обычный московский день! Даже толчея и гул транспорта не нарушили моего восторженного настроения. Путь до Преображенского Вала занял чуть меньше часа: я приехал, обнаружив, что Николай назначил мне встречу на одной из московских улиц, сохранивших постройки XVIII века.
Монастырский комплекс, отгороженный кирпичной стеной, обсаженной вековыми деревьями двориком, словно перенес меня в эпоху старой Руси.
Найдя нужный адрес, я полюбовался замшелым от старины домиком и с нетерпением нажал на звонок входной двери. Никто не бросился мне навстречу, дверь не распахнулась. Время шло, а я ждал, слушая звон монастырских колоколов. Когда я уже собрался позвонить снова, замок наконец-то щелкнул и дверь отворилась.
На пороге стоял высокий, крепкого сложения мужчина в защитной униформе. Загородив собой дверной проем, расставив мускулистые руки, он скользнул по мне небрежным взглядом. От его вида затрепетал бы от страха любой не очень уверенный в себе человек.
— Куда? — спросил он, словно прорычал.
Я ответил и поймал на себе уже совсем другой, испытующий, любопытный взгляд. Только сейчас до меня дошло, что здесь, в этом тихом и хорошо охраняемом месте дверь откроют далеко не каждому.
Я зашагал к зданию по дорожке, обсаженный розами.
Ряд одноэтажных домиков возле кирпичной стены выходил окнами во внутренний дворик с газоном, украшенным цветами и щитами с объявлением «Не курить». Позади построек трепетало на ветру какое-то белье. Должно быть, в восемнадцатом веке, сразу после постройки храма, эти домики выглядели привлекательно, но их лучшие времена остались позади, и с опрятностью их мог поспорить разве что рынок напротив монастыря. Своим унылым видом они напоминали «челнока», пытающегося сохранить респектабельность и понимающего, что удается ему это с трудом.
Слева двухэтажный кирпичный дом с крыльцом все еще держался молодцом. Газон перед ним недавно стригли, и, хотя некоторые кирпичи в стенах уже отслужили свой срок, в цоколе здания виднелась свежая кладка, видимо, после реставрационных работ. Похоже, дому повезло: достался, седой бедняга, хорошим рукам. Почему-то я всегда радуюсь, когда понимаю, что в России еще немало людей, по-хозяйски, но в то же время бережно относящихся к старине. Потом я узнал, что этот монастырь взял под свою опеку потомственный казак, атаман Истринского округа Союза казачьих формирований Евгений Петрович Зотов, красивый и мужественный человек. Побольше бы таких нашей многострадальной стране!
Дом двадцать пять корпус три находился в глубине двора и, вероятно, был самой давней постройкой. Этакий одноэтажный кирпичный особняк в стиле русской избы, с двускатной крышей и нависающим над ступеньками козырьком.
Взбежав по лестнице к входной двери, взглянул на часы: успел вовремя, даже оставалось пять минут.
В холле Центра психологической поддержки несколько человек ожидали кого-то. Молодой парень и совсем еще юная девушка расположились рядом на диване. Они, видимо, были знакомы или уже успели найти общий язык и о чем-то бойко говорили, посмеиваясь.
В кресле поближе к выходу сидела женщина с погасшим взглядом. Было заметно, что она прячет лицо от посторонних глаз и чувствует себя здесь не в своей тарелке. Она изредка осуждающе посматривала на молодых людей, а они смеялись, никого не замечая вокруг. Но женщина, видимо, считала, что если кто-то, возможно, ее дочь или сын, гогочет в незнакомом месте, это неприлично. На другом кресле, сильно ссутулившись, сидел мужчина, глядя себе под ноги. Его острые плечи при каждом вдохе выпирали из-под костюма, и смотреть на него было просто жалко. Рядом с хихикающей парочкой расположился другой мужчина лет сорока, довольно крупный, лысеющий, с прозорливыми серо-синими глазами. Его выразительное и умное лицо своим спокойствием заметно контрастировало с нервничающими людьми, ожидающими приема. Облокотившись на мягкий велюровый подлокотник дивана, он наблюдал за происходящим и, похоже, кого-то ждал. На коленях его лежала небольшая темно-синяя сумка, обычно такие служат футляром для портативного компьютера или, скажем, кейса с деловыми бумагами. Знающие люди говорят, что в последнее время подобные сумочки облюбовали киллеры. Не знаю, не в курсе, но почему бы и нет? Не киллер ли передо мной? — мелькнула шальная мысль. А что? Сегодня все может быть.
Мне нравится наделять незнакомых людей какой-нибудь профессией, и я всегда получаю удовольствие, если угадываю правильно. Вот и с этим «киллером»: я заметил, что его равнодушие притворно, у него зоркий, изучающий взгляд, и во всей его фигуре и осанке не читается ничего, даже отдаленно напоминающего скрытые проблемы психологического плана. Пока я раздумывал, как он попал в компанию очевидно нервничающих людей, наши взгляды встретились. Ничуть не смутившись, он приветливо улыбнулся мне и стал смотреть что-то по телевизору.
Распахнулась дверь с табличкой «Метипатия». Женщина в белом халате, похожая на журавля, окинула меня недоверчивым взглядом. Похоже, она сразу сделала вывод, что я не ее клиент. На вид ей было за сорок, однако карие глаза оставались живыми и ясными, хотя вся ее фигура выражала строгость, а внешнее отсутствие добродушия и теплоты (это мой вывод, конечно) с лихвой компенсировалось ее профессиональными качествами.
Сдержанно улыбнувшись мне и «киллеру», она звонко объявила:
— Следующий…
Все замерли. Наконец, медленно и робко поднялась из кресла женщина с тусклым взглядом и зашагала к дверям на негнущихся ногах, обреченно, словно грешник, идущий на последний суд.
Кто-то тронул меня сзади за плечо. Я вздрогнул, обернулся с досадой и увидел Николая. Обычно нервы у меня крепкие, как канаты, но, видимо, из-за достаточно долгого ожидания они слегка ослабели.
Несколько бесконечных секунд мы молча смотрели друг на друга, а затем Николай добродушно, как давний друг, улыбнулся и крепко обнял меня:
— Со свиданьицем!
Я глубоко выдохнул: все-таки первое замешательство преодолеть удалось:
— Здравствуй-те!
— Давно здесь?
— Нет… — ответил я.
К моему удивлению, Николай направился к «киллеру», восторженно приветствуя его:
— О-о! Как я рад тебя видеть!
«Киллер» поднялся навстречу, сдержанно поздоровался и, взглянув на меня безо всякого интереса, спросил:
— Ты не один?
— Похоже, нет! — отшутился Николай и предложил: — Пойдем, познакомлю вас.
С этими словами Николай взял под руку флегматичного «киллера» и они вместе направились в мою сторону. Я невольно напрягся: заметить, что разговор шел обо мне, было несложно, и я немного занервничал. В голове зазвучали мириады вопросов: Кто это? Зачем нам знакомиться? А что будет дальше? А что им от меня нужно? И как реагировать?
Мне пришлось остановить поток будоражащих мыслей, чтобы успокоиться. Кстати, не так уж это и сложно: не нужно подавлять «белый шум» или еще что-нибудь, о чем столь многозначительно вещают специалисты по всяким хитрым наукам и практикам. Нормальному человеку достаточно прочитать про себя хотя бы самую короткую молитву, пусть даже состоящую из нескольких слов — и никаких загадочных тайных техник не потребуется!
Дверь кабинета психолога распахнулась, в коридор вышла очаровательная девушка лет двадцати. Черные густые волосы обрамляли ее привлекательное лицо, и фигурка, затянутая в джинсы с облегающей сиреневой майкой, выглядела весьма сексуально. Сжав губы по-детски плотно, не задерживаясь и не оглядываясь по сторонам, она быстро направилась к выходу.
— Торопится поскорее уйти, — заметил я.
— Это одно из условий реабилитации, — Николай, потирая ладони, охотно начал рассказывать.
— Раньше, до Доктора, здесь, в центре свободно общались и те, кто пришел на консультацию, и уже прошедшие полный курс. Но Доктор считает, что наркоманы не должны встречаться. От их знакомств и разговоров только вред — они становятся невольными провокаторами, подзадоривая друг друга на очередную дозу. Говорить-то они о чем станут? Понятно, о близком и знакомом — наркотиках, выпивке. Для них это естественно.
Пока Николай говорил, из кабинета вышел крепкий энергичный мужчина выше среднего роста. Я принялся всматриваться в его лицо с аккуратной бородкой, — мне было очень интересно! Я заметил, что этот человек умеет одинаково свободно чувствовать себя в любой ситуации и обстановке. Его глаза смотрели очень зорко и вместе с тем открыто и с радостью, словно наш визит стал для него невероятным подарком. Пожалуй, мне никогда в жизни не доводилось встречать людей с такими глазами. Когда наши взгляды встретились, мне показалось, что я (опять же впервые в жизни!) вижу темно-синие глаза, которым известны все тайны и ответы на все вопросы, какие только могут возникнуть на свете.
Он улыбнулся мне, Николаю и, как ни странно, «киллеру» и пригласил нас в кабинет.
— Сергей, — Николай представил меня первым, — прошу любить и жаловать. Кстати, мы с ним коллеги, он тоже психолог. Затем он представил хозяина кабинета, назвав его просто Доктором.
— Виктор, — теперь уже Доктор представил «киллера». — Вот и хорошо, познакомились. Между прочим, Виктор здесь не случайно… Поэт от Бога, работает заместителем редактора журнала.
Голос Доктора оказался густым и низким, да еще с настолько твердой интонацией, что им впору катать асфальт.
— Какого журнала, если не секрет? — преодолев робость, поинтересовался я.
— «Губерния», — охотно ответил сам Виктор, затем, высоко приподняв светлые густые брови, спросил: — Вам этот журнал знаком?
— Нет, — честно признался я.
— Теперь будешь знать, — весело сказал Доктор. — Он напишет о нас, о нашей работе… Ребята, — он обратился к нам, — вы меня извините, но я ненадолго оставлю вас одних. Нам с Виктором нужно поговорить наедине, а чтобы не скучать, — он достал из ящика стола тонкую синюю папку и протянул ее Николаю: — Почитайте! Это работа Виктора. Ну, все, пока...
В наступившей тишине настенные часы деловито отсчитывали время. У меня запершило в горле, но я продолжал молчать, не смея заговорить первым. Странные чувства овладевали мною: еще недавно я жил лишь долгим своим ожиданием, одиночеством, безысходностью, а сегодня рядом оказались эти удивительные — это я понимал ясно — люди, причем из другого мира. Все происходящее представилось мне каким-то нереальным, нелепым, радужным видением, вроде тех, что, должно быть, посещают нас в самые трудные наши минуты. И вдруг прилив необъятной радости начал буквально распирать меня. Я не мог молчать и заговорил первым:
— Плотный график?
Николай одобрительно кивнул:
— Да, за день человек по шесть—семь проходит.
— Ты тоже работаешь с наркоманами?
— Не совсем, — уклончиво ответил Николай.
— Да… — протянул я, — это серьезно. Хотя в жизни бывает по-разному…
Николай вопросительно взглянул на меня:
— Не понял?
— Я имею в виду общую картину борьбы с наркоманией. По большому счету нет ее, этой борьбы. Только когда у тузов случается беда, начинаются какие-то попытки, а так… Да и лечат они своих отпрысков в основном за границей. Такое лечение не для простых граждан — все настолько дорого, что остается прибегать к старому дедовскому методу — приковывать наркомана во время ломки к койке и оставлять. Выкарабкается — хорошо, вернется к прошлому — ничего не поделаешь, значит, так тому и быть. Жестоко, но ничего другого не остается…
Николай, казалось, заинтересовался услышанным, но я уже переключился на папку. «…Он знал, что не так долго осталось ему жить. Неподвижно стоял он на вершине большого утеса, опираясь исхудалыми, но еще сильными руками на длинный посох. В последний раз смотрел он на этот прожитый, но непонятый им мир, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы унести с собой туда, откуда еще никто и никогда не возвращался.
День близился к концу. Огромный солнечный диск медленно погружался в ночной покой, чтобы наутро воскреснуть вновь. И так день за днем. Казалось, его странная фигура слилась с утесом, став его частью, и уже не проявляет никаких признаков жизни.
С последними лучами солнца картина резко изменилась. Там, где только что стояла одинокая фигура, сверкала молния, освещая яркими вспышками скалу, дул ветер, лил непонятно откуда взявшийся ливень. Молнии соединились в один комок, и этот сгусток плазмы стал медленно подниматься вверх.
…Звездное небо
глядит на землю слепо,
И новая звезда
Улетела туда навсегда.
Человек, стоявший на утесе, бесследно исчез, словно его и не было никогда. Вершина утеса приобрела первоначальный вид…». На этом запись обрывалась. Я продолжал сидеть, глядя перед собой. Ощущение чего-то сакрального, глубоко личного и таинственного завладело мной, непонятной дрожью пробежав по всему телу. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Я уже испытывал нечто подобное, когда читал фантастические романы или смотрел фильмы ужасов, но на этот раз происходившие во мне изменения ошеломляли. Смысл избитого выражения, гласящего, что в мире ничего вечного нет, а остается только то, что должно остаться, открылось мне с новой стороны. Почему-то мне стало неловко, то ли оттого, что я увлекся чтением и оставил без внимания собеседника, то ли от прикосновения к тайне, не своей и не Николая, а к тайне — смешно сказать — человечества. Надо же, на что Виктор замахнулся! До сих пор чувства фатальности, бессмыслицы, неясности жизни угнетали мою душу. Но в этом незамысловатом тексте, каких сейчас печатают превеликое множество, я увидел символ, точнее, тайну земной жизни. И смерть, легкую, предсказуемую, которая с помощью Небесного света зарождает новую жизнь. Конечно, только так нужно уходить: легко, не жалея о том, чего не успел сделать, не смог достичь… Иначе «там» тебя не поймут. Не терзай себе душу: ты сделал, что смог, и уходишь достойно. А новая жизнь, как и новый мир, совершенствуется с каждым новым твоим рождением.
— Ну, что там интересного? — нарушил молчание Николай.
— Для меня — все!
— Можно взглянуть? — он взял в руки только что прочитанный мной листок и начал быстро читать. — …И новая звезда улетела туда навсегда. Навсегда… Здорово! Что-то в этом есть, вижу, что и тебя эта штучка тронула. Такое ощущение, будто ты смотрел прямо в глаза смерти и завидовал.
— Наверное…
— Любопытно! А что скажешь по поводу этих стихов? — Николай вынул из той же папки листы с машинописным текстом и протянул их мне. — Почитай.
Я начал читать, а он не стал больше обсуждать мои впечатления, тем более что я переключился на стихи под общим названием «Программа преодоления наркотической зависимости». Ничего себе — целый план действий в стихах написали! Я слышал, что на Западе разработана подобная программа, и ее используют при лечении: погружают больного в некое состояние, и он заучивает стихотворные тексты. Звуки в определенной последовательности врезаются в память больного как мелодия, как песнопения, и, пока сеанс продолжается, они эхом продолжают звучать в его голове.
1. Я не колюсь. Я так хочу в душе моей зажечь свечу! Легко и вольно.
2. Мне было плохо, тяжко, но моей подруге все равно… А это больно.
3. Все! Хватит этого дерьма! Ведь организм мой — не тюрьма и не стихия.
4. Я в этот мир пришел нагим, кристально чистым и таким хочу уйти я.
5. От дряни этой стынет кровь. Я не хочу свою любовь, как жизнь, утратить.
6. Моя семья, мои друзья живут достойно. Только я!.. Все! Баста! Хватит!
7. Своею жизнью дорожу и ничего не нахожу я в капле дозы.
8. Все это блажь, а не мечты. Ведь есть моря, луга, цветы, леса, березы…
9. Я не могу. Я так устал! К чему мне этот «карнавал», обман и глюки?
10. Уж лучше видеть красоту земли и неба чистоту. И слышать звуки.
11. Как жаль, что жизнь моя — подвал! Как будто черт меня побрал, везде снующий.
12. Я не хочу. И ты поверь, что дряни хочет только зверь, во мне живущий.
13. Опомнись, брат, остановись! Ты посмотри — какая жизнь! Любви цветенье.
14. Пойдем со мной, судьбе назло, туда, где ярко и светло. Где песнопенья.
15. Я не могу твой дар принять, пусть даже реки хлынут вспять, — ты это знаешь.
16. Вначале — сказка, смех, мечта. А дальше — боль и пустота. И погибаешь.
17. Зачем, зачем туда зовешь? Я не меняю жизнь на грош, за дозу яда.
18. Не приведи тебя Господь увидеть собственную плоть в гореньи ада.
19. Да будет проклят день и час, когда изведал в первый раз я эту гадость.
20. Какая муть, какая жуть! Мне с этим ядом не вернуть любовь и радость.
21. Я не хочу прожить в тюрьме и задыхаться в полутьме, где плач и стоны.
22. Я отвергаю знак беды — в душе моей цветут сады. И перезвоны…
23. Во мне бушует гнев и дрожь. И черта с два меня возьмешь, зверь-искуситель.
24. Как ты понять еще не смог, что правит нами только Бог? Он — повелитель!
25. Я не хочу, возьми себе, коль жить не хочется тебе, иглу — в подмогу!
26. Не искушай и не ищи того, кто глуп и без души. Забудь дорогу!
27. Какая все же ты свинья! Я не один — со мной семья всегда и всюду…
28. Пусть мне дойти не суждено до избавленья, все равно твоим не буду.
29. Я не могу всю жизнь страдать, себя навеки потерять, быть в чьей-то власти.
30. Хочу смеяться и любить. Хочу спокойно, мирно жить. И в этом счастье.

Я закончил читать, но продолжал мысленно прокручивать строки странных, на первый взгляд, стихов: «Да будет проклят день и час, когда изведал в первый раз я эту гадость»…
— Да! Как ни крути, но поэт уловил основную проблему наркомании. Интересно, как это у него получилось? Возникает ощущение, что он сам связан с наркотиками.
— Упаси Боже! — рассмеялся Николай. — Нет—нет, Бог миловал. Не принимает он ничего, даже не знает, чем отличаются одни наркотики от других.
— Но, — я не успокаивался в своей догадке, — такие вещи с потолка не берутся. Нужно пережить самому, побывать в этой шкуре или хотя бы находиться рядом. А тут получилось, и неплохо, нужно признать.
— Я его хорошо знаю и откровенно скажу, что к этой дури он никакого отношения не имеет. Честно говоря, Виктор до недавнего времени и наркоманов-то не видел.
— Но как же у него получилось? — вырвалось у меня.
— Все просто. Однажды Доктор разрешил ему присутствовать на сеансе.
— Неужели? — невольно воскликнул я с надеждой, что и мне представится такая возможность хотя бы краешком глаза взглянуть на работу Мастера.
— Обычно Доктор против того, чтобы подслушивали или подглядывали за его работой, но Виктору позволил присутствовать во время сеанса!
— И этого оказалось достаточно, чтобы написать такие строки?
— Видимо, вполне. Но это не просто стихи, они лечат. Если они хоть как-то помогут больным, то уже хорошо. Николай, а ты давно знаком с Доктором? — спросил я, не рассчитывая особо на ответ.
Николай на секунду задумался, а затем, к моему удивлению, начал охотно рассказывать:
— Больше четырех лет. Мы познакомились еще в Московском университете на лекции по общей психологии. Он как-то сразу располагал к себе — среднего роста, всегда аккуратно одет, с небольшой бородкой и неизменной ярчайшей улыбкой восточного хана. В общем, Доктор выделялся среди остальных первокурсников. Тогдашнее наше знакомство было поверхностным, ограничивалось дружескими рукопожатиями, да иногда мы сталкивались на всевозможных тусовках. Жизнь протекала весело, интересно: книги, лекции, семинары — все это давало ощущение чего-то нового и неизведанного. Я с головой ушел в учебу, и мне нравилось заниматься. Кстати, параллельно с занятиями я прошел тренинги по курсу НЛП — нейролингвистическому программированию. Через год я уже мнил себя большим специалистом в практической психологии. Предложение Доктора поработать с алкоголиками и наркоманами стало для меня неожиданным сюрпризом. А как иначе? Я давно мечтал о подобной работе. Требовался психолог для консультирования родителей наркоманов и проведения тестов в начале и конце реабилитационного курса. Мне выделили один приемный день в неделю. Как известно родители, жены, мужья, родственники наркоманов невольно становятся созависимыми от этой болезни. Их мысли, переживания, жизнь всей семьи отравляется наркотиками…
«…Как бы я вел себя, если б, не дай Бог, узнал бы, что моя дочка принимает наркотики? Не знаю… Лечил бы…» — не первый раз подумал.
Николай наклонился ко мне поближе, его серые глаза разглядывали меня с некоторым беспокойством.
— Задумался?.. — тихо спросил он.
Иногда со мной случалось так, что, увлекаясь своими мыслями, я словно засыпал и, приходя в себя, с удивлением замечал, что размышляю вслух. Видимо, и на этот раз я незаметно «ушел» и могу представить, каким растерянным я выгляжу в этот момент.
— Бывает… — сказал он, понимающе кивнув, и тут же спросил: — На чем я остановился?
— Созависимость… — напомнил я.
Николай горько усмехнулся:
— Это ужасное состояние. Сострадание, сомнение, сопричастие, соитие… — слова-действия, слова-чувства, рождающие образы, краски, стремления. А это слово вызывает только беспробудную, непролазную темень, за которой ничего нет. Созависимость хуже неволи. Тебя не привязали, не опутали сетью, не приковали наручниками к батарее. Ты вроде бы свободен, но по существу — раб этой ужасной гибельной ситуации.
Я с ужасом представил себе, как судьба ежедневно тесно сталкивает Николая с десятками этих опустошенных горем людей, каждый из которых страдает по-своему, но все они глубоко одиноки в своей беде и брошены на произвол судьбы. Они преданы собственным государством. И ужаснее всех показалась мне мысль, что практически никто (как до некоторых пор и я сам, пока не начал лечить наркоманов) даже не подозревает, что эти бедолаги с их печальными лицами — живые люди, а не отбросы общества, называемые близкими и родными больных…
— Ужасно! — заметил я, безнадежно пожимая плечами.
— Итак, — продолжил он, — начав работать в центре, я обратил внимание на изменения, происходившие с больными, прошедшими сеансы Доктора. Период между диагностическими процедурами составлял четыре недели, и за это время больные буквально превращались в нормальных людей, с ними уже можно было общаться. Иногда, ожидая, когда освободится кабинет, я слышал некоторые слова во время его сеансов. Это не походило ни на одну известную мне технику воздействия. Как-то, сидя здесь за дверью, я впервые увидел, — Николай показал на смежную комнату, — нечто невероятное. До сих пор не могу понять, как это возможно. Но я сам видел, я все слышал! Пациент плакал навзрыд и умолял Бога о прощении. Со слезами на глазах он просил, чтобы демоны оставили его и пятилетнего сына в покое. Ему казалось, что он провалился в ад и оттуда не сможет возвратиться никогда, что карабкается к свету из колодца, страшного и бездонного.
Я смотрел на сидящего в кресле пациента, не веря своим глазам: он продолжал описывать то, что видел только он сам, его трясло, слова лились неудержимым потоком вперемешку со слезами. Чувства захлестывали его целиком, не позволяя расслабиться и перевести дыхание, а потом, выбравшись, наконец, из своего бездонного колодца-пропасти, он всплеснул руками, прижимая сына к груди, и заплакал от счастья. Я очень удивился: ведь все время, пока шел сеанс, его глаза оставались открытыми.
В его взгляде я не увидел ни пустоты, как у лунатика, ни боли. Он действительно обрадовался встрече с сыном, причем не лукавил! Я понимал, что все образы виделись только ему и все события происходили только в его сознании, но не поверить ему было просто невозможно. Так не придумывают! Так не фантазируют, и подобные спектакли невозможно разыграть — поверь, я знаю, о чем говорю! Похоже, глядя на этого измученного только что отступившей болью человека, я смог увидеть, что такое КАТАРСИС…
Николай замолчал.
…Вдруг неизвестно откуда появилась белая бабочка и, трепеща крыльями, беспомощно заметалась по комнате. Когда она подлетела к Николаю, он неторопливо встал и, сложив ладони, дунул на нее. Как ни странно, бабочка, словно парусник на ветру, уверенно направилась в сторону открытого окна, к свободе.
Я смотрел на происходящее во все глаза. Казалось, я ко всему был готов, но бабочку уж точно никак не ожидал здесь увидеть.
— Заблудилась, — спокойно произнес Николай и неспешно уселся в кресло лицом ко мне, так невозмутимо, словно речь шла о чашке чая.
Я лишь кивнул в ответ и еще с минуту не мог вымолвить ни слова.
В дверь постучали. Я посмотрел на часы — Доктор, но он не стал бы стучаться в дверь собственного кабинета.
— Войдите! — громко произнес Николай.
Из-за приоткрытой двери показалась девичья головка.
— Можно?..
Девушка вошла.
— Здравствуйте, — произнесла она, отбросив за спину пышные каштановые волосы.
— Добрый день, проходите, садитесь! — любезно предложил Николай.
— Николай Алексеевич, вы меня не узнаете? Это же я, Кристина.
— Кристина?.. — воскликнул Николай и тут же добавил: — Точно, Кристина! Мне неловко, но я действительно тебя не узнал. Я же помню тебя совсем другой. С того дня, как мы в последний раз встречались, ты очень изменилась, стала стройнее, даже выше. Надо же, какие перемены происходят с людьми!
— Да, это я! — она снова изящным движением откинула волосы.
— Кристина, я потрясен и ничего другого не могу придумать...
Кристина заулыбалась, показав два ряда жемчужных зубов.
— Стараемся, — она кокетливо повела плечами.
Элегантный брючный костюм, блузка, маленькая сумочка, висевшая на плече, туфельки на высоких каблучках, — все выглядело вполне уместно, достойно.
— Ты замужем? — спросил Николай.
Она снова повела плечами.
— Еще нет, но уже скоро!
— Устроилась на работу?
— Да, в посольство, переводчиком, — продолжая улыбаться, ответила девушка.
— Он иностранец?
— Дипломат, — гордо ответила Кристина.
— Ну, что же, поздравляю!
— Спасибо.
Николай взглянул на нее вопросительно и почесал затылок.
— А каким ветром к нам занесло?
— Повидаться с Доктором.
— Он должен подойти вот-вот.
— Я на минутку заглянула, чтобы передать вот это. — Кристина достала из сумочки сложенную вдвое ученическую тетрадку.
— Присаживайся, в ногах правды нет, — проговорил Николай с некоторой досадой, понимая, что она все-таки уйдет.
Так и получилось: Кристина энергично замотала головой:
— Нет-нет, не могу, меня ждут.
— У-у, так нельзя, — Николай нарочито серьезно понизил голос: — Куда торопишься?
— На свидание, — игриво пропела она. — Я пойду, а это передайте Доктору и скажите, что перед отъездом я обязательно загляну. — Она положила на стол тетрадку и быстро ушла, оставив только аромат духов.
— Она тоже принимала наркотики? — спросил я,
— Да, и из противной гусеницы превратилась в такую вот бабочку, — задумчиво проговорил Николай.
— Главное, чтобы не в ночную… — я тут же осекся, но затем добавил: — А впрочем, ее дело.
Николай посмотрел на дверь, потом улыбнулся и очень серьезно произнес:
— Больше не придет. Она теперь свободна, а эти стены напоминают ей о заточении. Может, позвонит, а так… Однажды скинувшие ярмо не любят воспоминаний. И это правильно!
— Дай-то Бог! — с чувством сказал я, мысленно желая Кристине счастья.
Николай, пролистав тетрадь, начал читать вслух:
— Послушай, что она пишет: — «Сегодня было все очень ярко и реалистично, что ли. Сначала я очень живо вообразила себя капелькой росы, правда, полет через Солнечную систему мне не очень понравился: планеты казались какими-то бутафорскими, и от этого возникало чувство фальши, обмана. Но потом, когда я начала закручиваться в воронку галактик, вернулось неповторимое ощущение пребывания в чем-то совсем ином, неземном. А потом случилось нечто такое, что словами не опишешь. Я попала в иной мир, даже не мир, а нечто перламутровое, переливающееся всеми цветами радуги. Я словно находилась внутри огромной раковины без начала и конца. А приблизившись, увидела, что все это «нечто» состоит из мириад мельчайших капелек, таких же, как моя. И они постоянно перемещались, толкались, как молекулы в телевизоре, только не так хаотично. Я влилась в это нечто, и оно приняло меня безоговорочно, как что-то родное.
И вдруг я,нет, не увидела, но в то же время и увидела, наверное, внутренним зрением, что каждая прозрачная росинка — это человек. Там были дети, старики, женщины, мужчины. Потолкавшись среди них, я разглядела своего Петьку, мою прабабушку, бабушку, она меня очень любила, моего крестного. Царствие небесное всем им, моим дорогим! Я подплывала ко всем по очереди и двигалась дальше, встречая по пути знакомых и совсем незнакомых людей. Меня переполняло какое-то светлое счастье. Увидев Петькину капельку рядом с собой, я попыталась общаться с ним, мысленно спрашивала, скоро ли он попросит за меня у Него, чтобы я навсегда осталась тут? Скоро ли меня заберут из прошлого мира, где я не хочу быть? Петька был такой красивый, даже красивее, чем в жизни — я имею в виду не внешность. Впрочем, как и все люди-росинки в этом пространстве. Оно казалось безграничным и в то же время имело пределы. Там было так чудесно! Но Петька ничего мне не сказал, он лишь улыбался, слегка покачивая головой, так что я ничего не поняла толком. Но мне захотелось там остаться, рядом с Петькой, со всеми этими красивыми, улыбающимися, светящимися капельками…
Но Ваш голос звал назад, и мне ничего не оставалось, как понестись назад сквозь Солнечную систему к грешной Земле. Сам земной шар выглядел необычно. Помните, в «Мастере и Маргарите» у Воланда был земной шар на подставке, вроде глобуса, но когда к нему приближаешься, становятся видны все детали? Так же и в моем случае — Земля была какая-то неразборчивая. Но при приближении все резко увеличивалось, я видела Латинскую Америку, джунгли, каждое дерево, каждую лиану. Потом появилось племя ацтеков, но они не испугались меня, а приняли, как соплеменницу. Ацтеки были в странных одеждах и совершали какой-то ритуал в пирамиде. Звучала музыка, стучали глухие барабаны…
Все как во сне — ты двигаешься, ходишь, летаешь, но в действительности тело твое не шевелится. А потом я поднялась к вершине пирамиды, и там были Вы. Я не сразу Вас узнала, на Вас был такой странный наряд. А потом, потом… какая-то сила подхватила меня и понесла через моря и континенты, в Россию, в Москву, с остановкой в деревне Погост Рязанской области. Такое щемящее чувство жгло в груди, хотелось выть и плакать от безысходности. Я видела дорогие моему сердцу места в запустении, там жили чужие, неопрятные люди. Вот на этой поленнице мы с Петькой ловили шустрых ящериц, брали в ладони божьих коровок, целовались. Вот тут, в сенях, у нас жили два ручных хорька, они так забавно бегали через веранду и обратно за кусочком мяса на нитке… А теперь — все чужое, покрыто паутиной… Так больно уходить оттуда, где я любила, где было маленькое женское счастье.
Да… Ну и пусть все это происходило на фоне героина, но то, что сейчас мрак, пустота, опустошенность и бесконечная горечь утраты… Ничего время не лечит, врут люди. Я ухожу в свое тело…
Возвращаемся с мамой домой. Я жду, чтобы произошла какая-нибудь авария, чтобы со мной что-то случилось. А дома я плакала, уткнувшись в подушку, вспоминая то перламутровое чудо, куда Вы меня отправили. Я поняла туда берут лучших, что ад —здесь, на Земле, где мы, грешники, отрабатываем свои повинности.
Не знаю, интересно Вам или нет, я написала вот еще что. Стихами это не назовешь, так — выброс эмоций.
Мы по колено в Ваших голосах,
А Вы по плечи в наших волосах.
Они по локоть в темных животах,
А я — по шею в гибельных местах.
Мы под струей крутого кипятка
Дрожим под звук ударов молотка.
Они в тени газетного листка,
А я — в момент железного щелчка…
Мы под прицелом тысяч Ваших фраз,
А Вы за стенкой, рухнувшей на нас,
Они на куче рук, сердец и глаз,
А я — по горло
В них,
И в Вас,
И в нас...»
За дверью послышались неторопливые шаги. В кабинет вошел Доктор, улыбаясь и поглаживая бороду. Молча закрыл за собой дверь, прошел к столу и, устроившись в кресле поудобнее, спросил:
— Ну как, заждались?
Николай вопросительно посмотрел на Доктора:
— А где наш поэт?
Углы рта Доктора еле заметно опустились, голова слегка ушла в плечи, и, всем своим видом выказывая сожаление, он драматически махнул рукой:
— Жаль, что он не с нами! Торопился, попросил его извинить, — посмотрев на тетрадь, он взял ее со стола. Затем, как мне казалось, укоризненно взглянул на Николая:
— У нас кто-то был?
— Кристина!
Оглянувшись, я увидел, как пристально Доктор смотрит на меня. Мне очень хотелось выдержать его взгляд — как в детской игре в «гляделки» — хотя, конечно, не совсем уместно было так вести себя. Я отвернулся, но продолжал чувствовать его взгляд. Мне крайне необходимо было сделать что-нибудь, чтобы перестать нервничать. Но что?
Доктор развернул тетрадь, быстро прочитав страницу, сложил и затем заговорил:
— Жаль, что я ее не видел! Все же написала, умница! Как она?
— Загляденье! — заметил Николай восхищенно.
— Да, здоровая, милая девушка, — вставил я и добавил: — Никогда бы не подумал, что она из наркоманок.
— В этой жизни все бывает, — сказал Доктор с грустной улыбкой.
— Теперь-то как, ты освободился? — спросил Николай.
Доктор потер усталые глаза и ответил:
— Кажется, на сегодня — да! — а затем замер в ожидании, — давай, не тяни, выкладывай.
Николай начал подробно рассказывать, как и когда мы с ним познакомились. Я заметил, что он говорил увлеченно, но не совсем понятно, и эта неопределенность заставляла меня напряженно вслушиваться, отыскивая иной смысл в его речи.
Доктор же сидел неподвижно, полузакрыв глаза, лишь изредка переспрашивая что-то незначительное (мне так казалось), но я понял, что он не пропустил ни малейшего слова. Он умел не только слушать, но и, одобрительно следя за нитью разговора, задавать вопросы, тем самым поощряя собеседника на откровенность.
Поведав всю историю нашего знакомства от начала до конца, Николай умолк.
— Психолог, говоришь! — подхватил Доктор, — Вот это славно!
— Мне кажется, чтобы лечить наркоманов, надо быть двужильным, — оживленно заговорил я, пытаясь снять все нарастающее внутреннее напряжение. — Не каждый решится отдавать свою энергию слабовольным, заблудшим людям. Не так ли?
— Ну да-а! — протянул Николай.
— А как насчет чая? — потирая ладони, спросил Доктор.
Мы переглянулись.
— Вижу— вижу!
Доктор одарил нас веселым взглядом и, открыв шкафчик, достал чашки... Разливая чай, он спросил меня:
— Тебе покрепче?
— Нет, не очень...
Отпив глоток горячего напитка, я снова заговорил и тут же почувствовал, как от стыда кровь приливает к лицу:
— Говорят, вкусовые качества чая зависят не столько от сорта, сколько от умения и души человека, который его заваривает. Хотя сейчас и автоматы выдают неплохие напитки. А какая душа у автомата? Помню, как все гонялись за индийским чаем со слоном, — отхлебнув из чашки снова, я продолжил: — Моя бабка пила только крутой кипяток, она говорила, что чай должен обжигать не только губы, но и внутренности. И какой может быть вкус у кипятка?
Раньше в подобных обстоятельствах я предпочел бы послушать, о чем говорят другие. Наверное, нервы шалят или эта затянувшаяся неопределенность (я все еще не понимал, зачем я здесь, с ними) и разбудила мою словоохотливость. Все может быть, но обилие мыслей, без сомнения, создало в моей гудящей от перенапряжения голове настоящую путаницу.
Николай пожал плечами, затем, взглянув прямо мне в глаза, спросил:
— Какой вкус у героина?
— Вкус героина… — я на секунду задумался. — Не пробовал, не знаю…
— А почему люди принимают наркотики?
— На этот вопрос сразу не ответишь, — я снова, как самодовольный говорун, начал вдохновенно рассуждать: — Множество причин толкает людей на наркотики, здесь следует иметь в виду социальные, психологические, медицинские факторы… Хотя во всех них присутствует одна, по-моему, первопричина — желание человека совершить уход. От обыденности, ежедневных проблем, трудностей общения, наконец, от самого себя. Желание получить, не затрачивая усилий, удовольствие, которого не смог достичь в реальной жизни. Уходят от неустроенности и тем самым усугубляют свои проблемы, теряют здоровье, а значит, и связь с жизнью…
— Деньги и власть… — вставил Доктор, а затем слегка наклонил голову и, прикрыв улыбающиеся глаза, провел рукой по бороде, словно готовясь слушать мои речи дальше.
Видя, как внимательно меня воспринимают, я облегченно вздохнул и уже увереннее продолжил:
— Да, деньги и власть. В основе всякого явления в обществе лежат финансовые причины. От них никуда не денешься. Определенные круги делают на наркотиках большие деньги, по разным оценкам, от пяти до десяти миллиардов долларов в год только в России. А по всему миру? Мы можем только догадываться, какие средства затрачиваются на пропаганду наркотиков, причем гораздо более эффективную, чем усилия, положенные на борьбу с этой заразой. Наркобароны весьма организованны, они задействовали лучшие умы, лучших артистов, писателей, журналистов, спортсменов, покупают лучшее время на телевидении. Мировая мафия! А там, где огромные деньги, — там и власть. Эти люди ни перед чем не останавливаются. Правительство неудобно для их дел — сбросят. Нужно развязать войну — развяжут. И все для того, чтобы расширить рынки сбыта, чтобы однажды кто-то из наших детей, в первый раз попробовав, никогда уже не отказался от «кайфа». Это их жестокая, беспощадная игра на неокрепших душах молодежи. А молодым запретный плод всегда сладок.
Николай, слегка постукивая пальцами по столу, взглянул на меня:
— Ты считаешь, что во всем виновны политики?
У меня уже был готов ответ (я не раз думал об этом) и потому, особо не задумываясь, я продолжил:
— И политики тоже, но, по большому счету, мы сами виноваты. Мы позволяем манипулировать нами. Мы социально пассивны, живем в вечном страхе, а это им на руку. А наркобароны оплачивают и услуги законодателей, чтобы создавать себе благоприятный правовой климат. Но для эффективной борьбы ужесточающих законов недостаточно, нужно изменить сознание общества. Наркотики всегда были и будут, а вот отношение общества к наркоманам может меняться. Если заложить в сознание людей ген негативного отношения к этой дряни, то наркотики никто не станет покупать.
— Сильно! — воскликнул Доктор.
Свет из окна падал прямо на его лицо, и я увидел выразительный жесткий взгляд. Он уже не походил на добродушного психолога, готового оправдать действия любого негодяя — своего клиента.
— Разумеется, это сверхзадача, — вдохновенный общим вниманием и увлеченный потоком собственных мыслей, я возвысился до красноречия: — А иначе мы можем исчезнуть как нация. Я не сгущаю красок: практически каждый третий подросток от десяти до двадцати лет в нашей стране принимал или продолжает принимать наркотики. Даже те, кто на этом зарабатывает или просто потворствует грязному бизнесу, должны понять, что и они не застрахованы от беды...
Николай спросил вполголоса:
— Они что, к тебе тоже приходят?
— Да! Приходят барыги и приводят своих чад. Все они в один голос твердят о том, что уж их-то дети стали наркоманами случайно. Они уверяют, что могут в любой момент самостоятельно «соскочить» с иглы. Но не тут-то было. Подсаживаются, да еще как!
И тут я вспомнил один трогательный случай, даже слезы навернулись. Сморгнув, я продолжил:
— Как-то ко мне обратился мужчина по поводу своей дочери, принимавшей кокаин. Нельзя сказать, что он не знал, с чем столкнулся: он все понимал, но, как и все его товарищи по несчастью, не сумел правильно оценить ситуацию. Вы-то в курсе, как часто они обращаются к специалистам слишком поздно, когда уже выхода нет. Конечно, их дети клянутся немедленно покончить со своим «баловством». Но верить таким обещаниям — себе дороже, они что угодно наговорят, соврать им нетрудно. Я к таким сценам привык, но до сих пор не могу понять одной простой вещи. Почему мне, человеку незаинтересованному, приходится объяснять, вдалбливать и доказывать взрослым людям, что привычки их детишек не баловство и не увлечение, и само по себе никогда не пройдет! Я привожу массу примеров, доказывающих, что даже самые яростные и страшные клятвы наркоманов (кстати, как и алкоголиков и игроманов) — пустое сотрясение воздуха. Чтобы добыть денег на очередную дозу, пьянку, проститутку или поход в казино, они готовы наговорить что угодно, будут ползать в ногах, обливаясь слезами и клясться самым святым. Их цель — не вымаливание прощения, и не попытка расстаться со своей страстью. Все гораздо проще и прозаичнее: главное для них — в очередной раз обмануть близких, чтобы получить желаемое, чаще всего деньги, чтобы их оставили в покое. А родители почему-то думают, что достаточно хорошей трепки, и все встанет на свои места... И все-таки нужно признавать, что это — болезнь, страшная болезнь, способная уничтожить человечество, если с нею не бороться… — от волнения голос мой зазвучал резко, даже грубовато. Я умолк на секунду, затем тяжело вздохнул и снова заговорил, но уже ровнее, без эмоций: — Мы долго с ним беседовали, договорились о следующей встрече, условились, что он придет вместе с дочерью. В назначенный день они пришли. Передо мной в кокетливо-провокационной позе, выставив на обозрение точеные ножки в изящных туфельках, расположилась в кресле очаровательная девушка. По-детски пухлые губы, роскошные темно-русые волосы... Настоящая красавица! Она знала, что хороша собой, и вела себя уверенно и раскованно, даже нарочито. Но в ее глазах я видел боль. А отец рядом с нею держался очень зажато, скованно, неуверенно.
— Ты так подробно рассказываешь о ней, словно это случилось вчера. Неужели помнишь ее? — спросил Николай.
Доктор выразительно посмотрел на него. Не берусь утверждать наверняка, но мне показалось, что в темно-синих глазах Доктора мелькнуло неодобрение.
— Нет, конечно! — искренне ответил я. — Но, если нужно, я могу вспомнить практически всех. Я продолжу: девушка рассказала, что подсела на кокаин два года назад. Как-то после дискотеки подружка пригласила ее к себе домой и предложила заняться любовью. Девушка согласилась, а потом, чтобы усилить сексуальные ощущения, они приняли кокаин. С того вечера у них завязалась крепкая девичья дружба, и примерно раз в неделю они встречались, и, конечно, веселье каждый раз предварялось очередной дозой. Тогда, в начале, моей пациентке подобные развлечения очень нравились. Но невинные, на первый взгляд, шалости привели к краю бездны. Сексуальные потребности девушек удовлетворялись на фоне наркотических стимуляторов. Представьте себе: голый секс и сумасшедшие ощущения — что еще нужно? Условные и безусловные рефлексы, прямо как у Павлова. Но он-то проводил свои опыты на собаках, а они — на себе, причем Павлов собак не травил, а они себя убивают. Это очень грустно, точнее, чудовищно. Люди сначала принимают наркотики из любопытства, а потом их засасывает…
Я невольно осекся, почувствовав нервный ком в горле, и принялся глубоко дышать, чтобы успокоиться и собраться с мыслями.
— Как сложилась судьба этой девушки? — выдержав паузу, спросил Николай. Его голос звучал ровно, почти незаинтересованно, что выдавало его скрытый профессиональный интерес.
— У нее все в порядке, — начал отвечать я, непроизвольно передвигаясь на краешек кресла. — Вышла замуж, родила. Она целый год приходила на контрольные встречи. Нормальная, здоровая женщина, и теперь больше нет необходимости напоминать ей о прошлом. Иногда позванивает. Не скрою, мне это приятно. Люди, выбравшиеся из бездны, умеют благодарить, потому что побывали в аду, и теперь ценят жизнь, становятся совсем другими. Поверьте, это так!
Николай опустил глаза, потер лоб и, слегка улыбаясь, тихо спросил:
— Ты утверждаешь, что все, кто обращается к тебе, завязывают с этим делом?
Я отрицательно покачал головой:
— Нет, не все. Одни немедленно хватаются за предоставленный шанс, другие чего-то ждут, хотят, чтобы их уговаривали, подолгу раскачиваются, а сами еще глубже вязнут в своем дурном омуте. Но ведь беда с каждым может произойти, мы ведь искушением рождены и искушениями живем. Крамольную мысль выскажу, но, если вдуматься, наверное, она не так уж и глупа: человечеством движут пороки. Географические открытия, научные достижения, произведения искусства, — все начиналось с искушений…
— А твои пациенты после излечения от наркотиков не впадают в другую крайность, алкоголизм, например?
Признаюсь, все, о чем Николай спрашивал, было крайне уместным. Все-таки далеко не многие умеют ставить вопросы не только корректно, но и эффективно, что ли… Пожалуй, правильно говорят, что в умело поставленном вопросе содержится по крайней мере половина ответа. Разглагольствуя в кабинете Доктора, я открыл для себя массу нового, точнее, правильно сформулировал то, о чем только догадывался или раздумывал. Интересные все-таки люди эти психологи!
— Бывает. Они начинают замещать одно другим, хотя по условиям нашей программы не должны принимать не только алкоголь, но и другие психоактивные вещества. Если кто-то нарушает эти условия, он должен немедленно обратиться к нам. Об этом знают и они, и их родственники. Порой алкоголизм служит очередным трамплином к наркотикам. Но если человек ориентирован на нормальную жизнь, то он непременно преодолеет любые соблазны.
Теперь уже мой профессионализм позволил мне повести разговор с неожиданной стороны, тем более что меня слушали, не перебивая:
— Некоторые специалисты считают, будто эта болезнь неизлечима. Даже сами наркоманы утверждают, что с наркотиков можно сойти только в могилу. Кому же выгодно распространять подобные утверждения? Я уверен, что только барыгам. Они имеют огромные барыши, им просто необходимо распускать такие слухи. Вот почему так нужна сегодня активная позиция общества, вот почему наркоманию каждый должен воспринимать как личную трагедию, даже если она его и не коснулась пока. Но это пока. В черном списке может оказаться любой человек, и неизвестно кто станет следующим… Теперь нюхать клей уже не модно, подавай удовольствие посильнее. Помню, моих двух однокурсников — дело было в восьмидесятых — задержали с кокаином. Всех вывели на чистую воду — и продавца, и оптовика, и хозяина. И хотя попались дети высокопоставленных шишек, на каждом собрании в институте их клеймили. Их осудили, причем дали большие сроки. Уголовные дела, связанные с наркотиками, тогда стояли на особом счету. Так почему же нельзя вернуть наработанный в те годы силовой опыт противодействия распространению наркотиков? Трудно представить, но сегодня в детских садах малышам подсовывают пропитанные наркотиками конфеты. — Я сделал глоток остывшего чаю и понял, что невольно тороплюсь выговориться: — Если же отвечать, кто виноват, то я думаю, что основная причина в нас самих. Все эти барыги — пешки! Мы сами их породили, и до тех пор, пока не разберемся в себе, зараза не исчезнет. К сожалению, в последнее время мерилом человеческих отношений для многих становятся деньги, а не идеи. Во все времена добро и зло соседствовали. И до коммунистов, и до Екатерины, и Петра I, в самые смутные времена люди сплачивались вокруг здоровой идеи, веры, например. И делалось это не для царя-батюшки, а чтобы выжить, прокормить семью, не взять греха на душу. Да сами подумайте: в периоды войн или массовых эпидемий люди разве спивались? Разве уничтожали самих себя, если случался неурожай или потоп? Наоборот, стремились поддержать друг друга, делились последним. В ленинградскую блокаду сохранили элитные зерна пшеницы, хотя умирали от голода! В Астрахани до сих пор есть семьи, исстари принимающие на воспитание детишек из разоренных засухой поволжских семей. И в опустошенных селах рождались дети, продолжалась жизнь. Если бы сейчас возникла общая для всех цель — уничтожить зло наркотиков, алкоголизма, любых нездоровых привязанностей. Если бы эти «милые шалости» осуждались обществом и справедливо преследовались законом! Я уверен: любое зло можно сообща победить. Да, зло сидит в нас самих. Это оно навязывает страх и вражду, искажает историю, обесценивает культуру. Ведь многие, кто потратил годы на тюрьму таких пагубных ужасов, осознают, что были рабами Тьмы, и все чаще они обращаются к нам, чтобы принять участие в лечении наркоманов. Есть такое слово «покаяние». Покаяться в содеянных грехах — равносильно совершению нравственного подвига над собственной душой!
— Ты говоришь неопределенно, но мне важно услышать конкретику.
Я не стал возражать Николаю, а лишь уточнил:
— Что именно?
— Ну, скажем, существует ли предрасположенность к наркотикам, то есть бывают ли люди, которым уже с рождения предначертан путь к игле? А если да, то как их отличить, каковы их характерные черты?
Я невольно поежился от испуга, почувствовав на себе пристальный взгляд, и, обернувшись, увидел, как Доктор смотрит на меня, казалось бы, спокойно и даже скучающе, но его глаза выдавали напряженную работу мысли. Он моментально расслабился, улыбнулся и ободряюще подмигнул мне.
— Проведено множество исследований, — продолжил я, вдохновленный мягкой улыбкой Доктора, — в организме человека пытались найти ген удовольствия и тем самым подтвердить или опровергнуть предположение о наличии врожденной предрасположенности к наркотикам и алкоголю. Многие ученые склоняются к мысли, что биологическая предрасположенность человека к получению удовольствия все-таки существует. Но в любом случае — и я в этом убежден — социально-психологические предпосылки становятся основными причинами выбора человека. И он сам решает прибегнуть к наркотикам или водке для решения своего внутреннего конфликта. Когда взаимодействие с внешним миром затруднено, ограничено, возникает внутреннее напряжение, и человек старается снять его любой ценой. Самый легкий путь — наркотики, для кого-то — водка, безудержный секс, карточный стол, садизм. В общем, настоящий пир во время чумы. Перечитайте Пушкина — он обо всем сказал, ничего нового не придумали. А на вопрос, что у них общего…
Я вопросительно взглянул на Николая.
— Говори, говори!
— Это в основном ребята от двенадцати до двадцати пяти лет, снова заговорил я. — Их психику можно определить словами «нигилизм» и «максимализм». По мнению психиатров, в этом возрасте людям свойственны садизм, мазохизм, агрессия. Кроме того, у них достаточно высок порог чувственного восприятия, объясняющий способность переносить шумовые, световые и другие раздражители. Если допустить, что каждый человек уникален и неповторим, тогда и характер заболевания у принимающих наркотики проявляется по-разному. Но всех объединяет одно — зависимость от наркотических веществ. Даже когда они вынужденно не принимают зелья, они продолжают находиться в состоянии ожидания, навязчивых мыслей о поиске источника получения удовольствия. Таким образом, формируется новый образ мышления, где уже нет места нормальным человеческим отношениям. При этом надо признать, что механизм захвата сознания человека наркотическими веществами до сих пор не изучен. Есть гипотезы, но они не раскрывают картину болезни до конца.
Наркотики — это не только порошок или травка, а нечто необъяснимое, способное поработить волю, как сектантов, о которых я говорил. «Он не мой сын, в нем бес сидит. Помогите нам», — так говорят матери, приводящие своих детей на прием. Все человеческое в них изменяется после первой же дозы, они лицемерят, врут, если даже в этом нет нужды, становятся суетливыми, навязчивыми, злобными, раздражительными, подлыми. Если у них и возникают какие-то чувства, так только страх и боль. Они боятся света, пространства, откровений, боятся людей, тех же барыг. Снижается аппетит, появляются проблемы сексуального характера. Они даже пренебрегают собственной безопасностью. Нарушается речь, снижается словарный запас, письменной речью они почти не пользуются. При этом ни один из них не считает себя больным, думает, что в любой момент сможет бросить. Но вырваться из этого замкнутого круга самостоятельно практически невозможно...
— Это ты верно подметил, — промолвил Николай, — точно... Ну, а как они относятся к Богу?
— В большинстве своем крайне негативно... Зная об этом, я всегда советую им сходить в церковь.
Я замолчал, ожидая очередного вопроса. Но мои «экзаменаторы» тоже молчали.
На вопрос, почему люди принимают наркотики, я уже не впервые пытаюсь ответить, порой даже ценой собственного здоровья. Что там скрывать, было в моей жизни и такое, что я сам принимал эту дрянь, правда, совсем недолго. А сегодня разъединенные, обрывочные впечатления, оставшиеся в моей памяти, выглядят словно мусор, а никакой не опыт, и мало чем могут мне помочь.
Вот и сейчас мне показалось, что я наконец-то схватил ее, нить, способную соединить все разбросанные алогичные факты в некий стройный порядок, чтобы ничего не оставалось недоосмысленным и случайным. И в то же время я чувствовал, как нечто неуловимое, таинственное ускользает от моего внимания. Как я ни старался, каждый отдельный вывод порождал новые вопросы, и они не объединялись в нечто целое с общими законами и правилами. Думаю, Николай с Доктором ждали от меня чего-то иного; вероятно, они предполагали, что я сумел найти какой-либо неожиданный профессиональный прием (новый подход, как говорят в среде моих коллег). Честно говоря, я стеснялся объяснить им, что, встречаясь с новым пациентом, не применяю шаблонных схем, а сначала стараюсь разобраться, что привело ко мне этого человека. Мне казалось неловким рассказывать, что главное в моей профессии — умение полюбить того, кто обратился ко мне за помощью, и глубокое уважение к нему, потому что он сумеет преодолеть свою беду. А ведь это совсем непросто… Начиная работать с пациентом, я всякий раз вспоминаю одного «черного копателя», сказавшего мне однажды: «Каждый раз, раскапывая древний курган, я молю Бога не о скифских украшениях, а чтобы не разрыть могильник с чумой. Но все равно иду и копаю».
Да, как бы не вскрыть могильник…
— Как я понял, — заговорил Доктор, — эта проблема тебя волнует всерьез?
— Конечно, — отозвался я.
— Зачем тебе это нужно? — спросил он вполголоса.
— Хочу понять, почему некоторые люди, вместо того чтобы научиться брать от жизни ее радости, готовы собственноручно отравлять себя ядом.
— И все?
— Разве этого мало? — спросил я с упреком.
И тут раздался грохот, словно на улице грянул гром. Все затихли. Николай распахнул окно, и в комнату ворвался шум города.
— О-о! Посмотрите! Салют… — воскликнул Николай, показывая в сторону колокольни.
Доктор взглянул в ночное небо, глядевшее из окна. Над городом вспыхивали разноцветные огни, озаряя все вокруг. Праздник!
Неожиданно я испытал глубочайшее облегчение и радость. Но отчего? От того, что мы так хорошо пообщались? Но говорил-то в основном я один! А ведь такого душевного покоя, такого удовлетворения, словно после обретения самой большой своей удачи, я не помнил очень давно. Вот, значит, для чего мы встретились, вот почему мне было так трудно и тоскливо…
— Жаль, но нам пора! — Доктор досадливо поморщился и, чтобы сменить тему, скомандовал с игривой повелительностью: — Ну-ка, быстро встали, и по домам... Все-таки сегодня праздник, а мы здесь лясы точим… — Он посмотрел на часы, затем на нас.
Доктор просиял улыбкой — лукавой, добродушной, теплой. Наверное, такую и называют отеческой. Почему-то мне припомнилась притча о блудном сыне: похоже, именно так улыбнулся отец, приветствуя своего непутевого отпрыска. «Надо же, какие аллюзии, а еще психолог», — подумал я.
И мы расстались, чтобы вскоре встретиться снова.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 4
© 13.01.2019 Равиль Домаев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2464988

Рубрика произведения: Проза -> Роман











1