А ИМЕННО — САРИТОВ! (18+) 1 — 3 главы


А ИМЕННО — САРИТОВ! (18+) 1 — 3 главы

Фантазийная повесть

18+

     А ИМЕННО — САРИТОВ!

     Можете разгадывать свои сновидения, можете — нет.
     Но кто вам мешает их записывать?

     Глава, как начало

     От-ды-хать! Устал работать, да и одиночество надо разбавлять.
     Самолёт уже на прогреве. Лечу на побережье Чукотского моря. Давно не сидел за штурвалом, но оторвался от земли плавно и стильно. Люблю, когда красиво.
     После набора высоты, уступил место пилоту, а сам вышел в салон. Интерьер самолёта ничем не напоминает о том, что его владелец художник. Нет картин, а тем более — постеров. Давно уже прошло то время, когда я доказывал миру свою состоятельность. Сейчас доказывать никому и ничего не надо. Надо, чтобы мне было удобно и комфортно.
     Сел в кресло, а в голове холсты и работа. Думаю о картинах, пишу их …

     * * *

     Я впервые пришёл в изостудию, когда мне было двадцать три года. В двадцать пять смог поступить в художественный институт. Замечательный период моей жизни — может, и самый лучший. Потом годы странствий по стране; неоднократно менял работу; часто был без работы и лишь с куском хлеба. Блуждал в техниках и материалах изобразительного искусства. Хотелось семью, хотелось быть всегда с сыном. Но получилось, как получилось. Были недопустимо длинные периоды, когда не брал в руки даже карандаш. Это, когда принимал решение — «завязал», не дано мне быть профессиональным художником. Зачем тогда мучиться? Так мучиться… Но что-то неизменно возвращало на дорогу покорности искусству, на которой не каждому было место. Было одиноко, было горько, было слёзно, был постоянный труд, что спасал от сумасшествия, от дурацких мыслей. Но было что-то и от маленьких радостей жизни. Ещё был голос сына в телефонной трубке и счастье коротких встреч с ним.
     Ограничился масляной живописью, новым материалом акрилом и его производными. Хотя возвращался к той же акварели, графике. Шёл той самой дорогой, которой шли многие до меня. Когда не получалось, заставлял себя подходить и соскабливать; соскабливать написанное и писать заново. Что-то улетало в корзину… Проклинал всё и всех, себя и свою судьбу. А когда заканчивал холст, то несколько месяцев не воспринимал картину спокойно — хотелось всё время подойти к ней и править. Казалось, что ошибки на созданной картине огромных размеров и лезут на передний план.
     Я почти трудоголик. Не стал им только потому, что заставляю себя делать перерывы, убегать из мастерской, делать вылазки подобно этой. Сейчас я лечу в мир безделья!

     * * *

     Делаю усилие и начинаю переговариваться с персоналом. Знаю, что речь моя сейчас медвежья, но за пару дней должен разговориться. Художник — это отшельник, которому чаще всего плевать на вне картинное пространство или должно быть наплевать. Но художником надо ещё стать и, как минимум, родиться!
     Пришёл штурман и сообщил, что можно на одну из станций к космонавтам заглянуть.
     Не хотелось. Я лечу бездельничать! Мне в данную минуту уже и кресло покидать не хочется. Лечу в театр абсурда и денег.

     Глава 1

     Пляж был завален телами со всего света. «Завален» — другого определения я не подберу. Одиноким было только небо над головой, откуда, собственно, я и прибыл этой ночью. Удивляли молодые особы, что были в купальниках. Ну хотя бы верхнюю часть сняла!? В какое время живём, милая?! С другой стороны — лишний повод, обратить на себя внимание… Я обратил. Полусидя, полулёжа в кресле под тенью бамбукового зонта и задаваясь вопросом про одну из них: «Зачем тебе купальник?» В этом месте, на этом пляже, такое — редкость.
     Голова тупила от такого количества народа. Мне ещё надо пару дней, чтобы привыкнуть к толпе. В городке своём я хожу до мастерской и обратно пешком, но людского потока нет на моём двадцатиминутном пути. Сейчас же я в пограничном состоянии вчерашнего художника и завтрашнего бездельника. Смотрю на море людское, задаюсь простыми вопросами — так и отойдут дела-заботы на дальний план. Я здесь, чтобы дурь с глупостью напомнили о себе моей голове, давно мыслящей и занятой лишь одним — творчеством, картинами, искусством. Считается, что художники больные на голову, остальное человечество — в полном здравии и рассудке. Пусть так — я это давно принял — лишь бы между мною и холстом человеки не путались. «Больные»? Будем лечиться. Поехали!
     Взгляд стал огибать обнажённые тела, задерживаться на редких купальниках и всё с тем же вопросом — зачем он? Спотыкаясь взором на купальниках и прекрасных частях женского тела, всматриваюсь затем в толстосумов на предмет, знакомы ли мне они и далее. Вскоре взгляд мой через стёкла солнцезащитных очков вышел на прямую, где на другом её конце был взор в мою сторону сквозь те же тёмные стёкла очков. Однозначно, эти очки смотрели на меня. Все мы знаем приём, когда лицо в очках поворачиваем несколько в сторону, а сами косим взгляд на заинтересовавшего нас человека. Оцениваем; у женщины смотрим на её достоинства, её прелести. А она пусть задаётся вопросом — я действительно смотрю в том направлении (что мимо неё), куда повёрнуто моё лицо в очках, или я «словил косоглазие»?
     То, что взгляды встретились, это ожидаемо при первых минутах расположения на пляже. Бронзовая «штучка», была смуглой не от солнца — загара. От самой природы. Мулатка. Прекрасная смесь разной расовой крови своих родителей. Красивая! Упругая, как спортивный мяч. Такие заполняют страницы глянцевых журналов без текста. На людях ходят, как по подиуму; тут лежат, как на фотосессии. Кукла, одним словом, без текста в голове продолжала смотреть в мою сторону, на меня. Заученными когда-то движениями стала пальчиком накручивать локон длинных окрашенных волос. Её красивая рука элегантной пластикой соскользнула на грудь, задела торчащий сосок, который возмущённо выпрыгнул после скорого своего освобождения. И, показалось, амплитудно какое-то время поколыхался перед тем, как успокоиться и стать меньше. Ладонь пару раз нежно стряхнула отсутствующий песок с нижней части животика и далее обратила моё внимание на прическу своего лобка. Слегка раздвинула ноги и остановила, как только внутренние их части расстались между собою, «отлипли» друг от друга... Иногда при подобном думается, что я всё ещё прибываю в неопределённом возрасте. Куклам труднее — они вообще не думают или наоборот — им легче.
     Я смог послать едва заметный воздушный поцелуй прежде, чем сравнял спинку кресла с линией горизонта, полотенце возложил на голову поверх очков — их же снимать надо! Лень. Хорошо! Так начинается моё пресыщение примитивом и глупостями. Я тут за этим! Серьёзного, порой заумного — мне у холста хватает.
     Немного вздремнул — это у меня из прошлого: юношей приходил на мостки городского пруда, купался и, вот так же как сейчас, отключался на тёплых серых от дождей и солнца досках понтонов. Я даже не задавался тогда будущим, зато сейчас всё чаще вспоминаю далёкое прошлое.
     Просыпаюсь с капельками пота на лице. Мулатка-охотница ждала моего пробуждения. Я оставил её «незамеченной» и пошёл к воде. В воду всегда вхожу медленно — никогда не кидаюсь дикарём. Когда школьником играл в водное поло, тренер частенько нас загонял в бассейн связкой ключей на длинном шнурке. Золотое время! Поплыл. Тело вспоминало забытые движения. Кайф! Какая к чёрту мулатка! Вода! Вода, которой послушно тело. И солнце. Класс! Я снова молодой…
     Возвращаюсь. Встаю на песчаное дно и бреду к кромке суши. Кисти рук, как гидропланы скользят по воде и со следующим шагом взлетают с многочисленными каплями, что искрятся в лучах солнца. Жара в разгаре!
     У лежака меня поджидала слегка кривоногенькая персоналочка из местных, в руках она держала конверт. Начало отдыха, это ещё не конец работе. Но письмо не было деловым и было не письмом — записка: «Жду вечером в баре САМА НЕВИННОСТЬ». Вместо подписи только «БГ». Я с послушанием и долей — не пойми чего — принял неизбежное. Мои сопротивления к БГ давно поросли бурьяном.

     * * *

     Вечером сидели в стриптиз баре с Биллом. Гейтц своими деньгами за каких-то тридцать минут раздел и посетителей. Так и сидели мы в этом голом баре: чокались и, не в первый раз, выпивали за встречу.
     Особая демонстрация распущенности достигла своего апогея лет пять назад. Быть самым пьяным, рассекать нагишом в самых непредсказуемых местах, говорить матом, а не материться — это время сегодняшнее.
     Тут в баре случайных людей нет. Я мог бы без труда в этой свалке (свалке…) отыскать государственного мужа, а в другом углу — лицом в салате — его государственную жену. Когда зашел в бар, раздевание зала было в разгаре. Откуда Билл черпал сценарии — не вопрос, это одна из страниц его гениальности. Другая страница — как он это блестяще проводит. Он, подобно Дали, рисует с людьми всё, что угодно, оставаясь при этом в полном здравии и рассудке.
     Пьяные были голы или голые были пьяны? Стриптизёрши на этом фоне выглядели приодетыми. Что уж про нас двоих одетых говорить? «Неандертальцы!» — всё же уловило ухо. Собственно, как мы ничего этого не замечали, так и нас вскоре перестали видеть.
     Наш разговор — ни о чём. Со стороны это было похоже на спор, где один активен, а другой не отстаивает свою позицию — я просто тихо не согласен. За многие годы общения конкретно с кем-то, настраивается определённый нотный стан. Слова-ноты одни, а музыка у каждого своя, причём авторов партитуры двое. Как абсолютный музыкальный профан, обозначу сравнением наше с Гейтцом общение следующим образом. Надо представить, что если саксофон выдаёт обрывистую череду джазового мажорства, то с соседнего стула — редкое букание контрабаса. Только Билл ещё и пластичный сакс: изогнётся и пролезет в твоё нутро, может и кишки наружу вывернуть.
     Я не знаю, сколько моих картин в его коллекции. В нашу первую встречу, он скупил не только всё из последнего, но и пытался утащить подмалёвки с набросками будущих работ. Тогда я уже был самодостаточен и материально независим. Определил его как самодура. Скажи тогда, что нас жизнь повяжет на всё, что нам осталось — я даже не рассмеялся бы.
     Спорим по моржихе. Чем не тема на побережье Чукотского моря между художником и человеком, для которого нет такого понятия как деньги? Он — их гений. Сейчас я за любую бредовую тему разговора. Хотя ожидаю его непременное: «Мой русский друг, Серж! Продай, что только завершил! А лучше — мысль будущего холста продай!» Последнего между нами никогда не было. У меня есть твёрдое убеждение, что кто-то тогда брякнул о будущем компьютеров, Билл смекнул и стал лучшим. И на чём-нибудь традиционном он бы проявил свои не дюжие способности. Но, чтобы по максимуму так всё проявилось, да ещё и болтаться среди самых гипербогатых! Просто он — гений.
     Лучше о моржихе. Тут и сейчас. Отдых не будет долог. Скоро всё вернётся к своим берегам.
     Он ушёл в туалет и надолго. Я ушёл из бара — до утра.
     Утром можно было прочитать и услышать о том, что позже Гейтц заставил посетителей бара одеться. Пресса отмечала неохотность в движениях посетителей и, что сумма за одевание превысила деньги раздевания в несколько раз.

     Глава 2

     Но утро следующего дня началось у меня не с этих новостей.
     Я проснулся от какого-то звериного рёва вперемешку с русской бранью и вставками английской речи. Вышел на балкон. Через площадь к моему чуму Гейтц на открытой повозке вёз моржиху. Бедное животное своими выпученными от природы и страха глазами, смотрело на размахиваемые перед своим носом пятитысячные купюры. Оно не видело сходства портрета на валюте и тем дикарём, что вёз её куда-то. Моржиха застыла в страхе и таращила свои остекленевшие глаза на деньги.
     Билл истерично декламировал. Его английский был забит нашим матом. Когда он произносил наше крепкое словцо или целую тираду, его взгляд переходил с животного на Шнура. Шнур отхлёбывал из горла водки и затем поправлял окончания, предлоги, а то и всё «словосочетание».
     На почтительном расстоянии держалась колонна зелёных. В руках они держали транспаранты, на которых ничего не было, а рты их были заклеены белыми полосками. Процессия замерла.
      — Серж!.. Друг мой!.. Смотри! Это есть моржиха! Животное — а не баба из проруби! Ты проиграл! Но мне не нужны деньги! — очередной взмах купюрами перед мордой бедняги; мат, взгляд на Шнура, глоток и повторный мат, теперь уже, как надо.
      — Серж! Мой русский друг! Сделай эскиз русского слова из трёх букв! — выкрикнул мой американский друг. Это слово было его первым вводным в параллель нашего богатого и могучего языка. — Я нанесу его себе на задницу и буду показывать этим сраным президентам и судьям! O′key?
     Билл ещё что-то кричал и не только для меня. Он привык к постоянному следованию за ним репортёров, экологов, служителей церкви и просто зевак. Человек-гений сам себе не принадлежит. Гейтцу не интересна, даже примитивна, сегодняшняя жизнь человечества. Он человек эпохи, что может быть наступит лет через сто пятьдесят. Гейтц — «ГЕНИЙ ДЕНЕГ». Это же и его прозвище. Он ждёт будущего. Я не знаю, как это определить: то ли деньги будут другие, то ли их вовсе не будет? БГ ждёт это время.

     * * *

     Со Шнуром я познакомил его позапрошлой зимой.
     Я и Гейтц отмечали католическое Рождество. Билл пил, я чуть меньше. Он что-то говорил мне, хотя слышать могли все желающие, таковых ему всегда хватало.
     Причиной его очередного русского восхищения были наши многочисленные праздники. Он в восторге от того, что наши православные начинают отмечать зимние праздники вместе с католиками. И главное — пьют! Пьют до самого Старого Нового года! Билл не понимал, как Новый год может быть Старым. Он мучил меня вопросами, просил выражаться метафорически, проводить аналогии, ещё какие-то приводить заумные сравнения. Издевался, попросту.
     Мне было «фиолетово»… делать было нечего — мы пили. К тому же, Гейтца постоянно отвлекала Мониша Лезински. Она своими вопросами к БГ постоянно разрывала монотонность нашей беседы и была в своём известном платье из ситца, где когда-то предусмотрительно была сохранена для анализа в суд сперма Билла, но который Клиртон. Мадам слепо верила, что платье это — к удаче. Пила не меньше нашего, пьянела не быстрее нас. Как оказалась за нашим столом? Мы — без понятия. Она предлагала Биллу, что сидел напротив, новые подробности минета с президентом. Что это более, чем интересно и читается только между строк её книги. Но денег надо будет заплатить немалых и сразу. Моих грошей — она брезгливо отметила — не хватит.
     Лезински усердно рвалась к ширинке Гейтца. Мы наполняли свои рюмки и выпивали, иногда чокаясь. Мониша наливала себе сама, произносила: «Храни меня, Америка!» — привычно засовывала на кратком выдохе рюмку в рот. Резким закидыванием головы назад опрокидывала всё содержимое сразу в гортань, ставила рюмку на стол, крестила дно и говорила утвердительно, чуть слышно: «Дай, Бог, не последняя!». Следов её яркой помады на стекле не было.
     Не знаю, как долго, длилось бы это нудное кино, не сыграй Мониша истеричку. Она чего-то вспылила, показала средним пальцем на синячище под своим левым глазом и крикнула в лицо Биллу:
      — Жопа! Ты всё равно раскошелишься! Хотя бы за этот синяк, скотина!
      — Вдвойне! — рявкнул тот и приложился бутылкой по её другому глазу. Мониша согнулась пополам и ткнулась головой в мои бёдра. Даже без сознания её голова падает ниже пояса мужчины. Каждому своё — чем уж наделена. Один раз — тогда — ей удалось выжать денег и известности по максимуму, вот и продолжает верить, что всё это может повториться.
     Фотовспышки защёлкали так часто, будто яркий искусственный свет не выключался вовсе. Мы встали — акт закончился. Её искривлённое безмолвное лицо прилипло к моим бёдрам. Я взял одной рукой эту голову, поискал на столе достойное место успокоения, расчистил свободной рукой необходимую площадь и возложил на испачканную скатерть стола её тяжёлую голову. Как смог, прибрал длинные волосы — женщина всё же… Мы перешли в другой зал, где солировала группа «ЛЕНИНГРАД». На афише буква «Р» была кем-то вырезана. Тут католики тоже праздновали Рождество, слушая Шнура.
     Билл быстро включился в новую атмосферу. Его буквально околдовала экспрессия действия и сам певец. Длинные труселя, пиджак на голом теле и та самая буква «Р» на лацкане мятого пиджака. БГ уже многое понимал и сносно говорил по-русски, знал о нашем сквернословии и очень интересовался грязной стороной нашего языка.
     Забыв про наш Старый Новый год, он хотел понять слышимое. Мне не было покоя. Тут простым переводом не отмахнёшься. Надо знать Гейтца: дотошность, желание разобраться, а главное — досконально понять — это одно из слагаемых его успеха.
     В этот вечер я их и познакомил. Позже Шнур подарил ему наш толстенький настенный календарь, где отрывается листок дня минувшего. Там — каждый день праздник! Своё утро Билл начинает, отрывая листочек вчерашнего дня. Вчитывается в мелкий шрифт листка нового дня; с удовольствием наливает и выпивает махом за наших текстильщиц, шахтёров, учителей, победу ЦСКА в УЕФА... Если повод выпить на листочке не прописан, то это не было поводом пропустить (не накатить) маленькую заутреннюю. Произносил: «За аборигенов Америки! За нас!» — и с нескрываемым удовольствием закидывал крепкий напиток сразу в глубину гортани. Так, или примерно так, начинал свой новый день богатейший в мире человек.

     * * *

     Орущий зверь, Шнур с бутылкой, чудовище Гейтц, окаменевшие зелёные. На террасах соседних отелей и лоджиях преувеличенных чумов вылупившиеся обитатели. В танке без башни сидел Шойгу — он всегда там, где Гейтц в России.
     Я стал трезветь и звереть. Вбежал в комнату. Взгляд метался по апартаментам. Попадись под руку ствол с башней от танка Шойгу — вбил бы им засранца Гейтца в мостовую. Но ничего подобного не было. Я завёлся. Дальше был психоз.
     Вырвал из кровати пляжную мулатку; ещё не проснувшуюся, протащил её на балкон. Повернул спиной к площади, вынул из неё кровавый Tampax и вдоль спины налихорадил наше слово из трёх букв. Поставил восклицательный знак и выкрикнул:
      — Пьянь беспредельная! Оставь животное в покое!
     При этом я всё время тряс за шею очнувшуюся, но уже задыхавшуюся в моих тисках ночную бабочку.
     Билл добился своего — получил «эскиз» и вывел меня из себя.
Гейтц слегка ударил животное. Моржиха завалилась на бок. То было чучело! Где-то спрятан звукоизвлекающий аппарат. Билл улыбался и был доволен результатом. Он хлопнул Шнура, который даже не шелохнулся, сунул зачем-то ему деньги в нагрудный карман.
      — Пошли завтракать, Серж! Нам уже разливают в Том Свете! — крикнул мне Гейтц.
     Так начинался мой второй день на самом богатом и модном Чукотском побережье.

     * * *

     «ТОТ СВЕТ» — весьма дорогое заведение. Мягкая прохлада свежего воздуха и баснословные цены притягивали сюда немногих.
     Мы вошли в этот оазис жизни. Из залы доносился звон бьющейся посуды и выкрики. Это старики Дали и Галла в очередной раз рвали друг на дружке волосы и одежды. Их возня была в самом разгаре. К этому все давно уже привыкли и не обращали внимания.
     Нас проводили к столу. Еду заказал Билл ещё с площади, а по напиткам мы давно не определяемся. Шойгу остался в танке на улице (силовикам вход закрыт), хотя очень просился, пока подвозил нас.
     Через столик от нас сидел Витя Ерофеев. Как всегда, он был с очередной русской красавицей и поражал её своим богатым внутренним миром. У всех его красавиц был один и тот же взгляд: они смотрели в мир, как аквариумные золотые рыбки через стекло заточения.
     Витёк слушал самого себя. В его ногах на полу спал собрат по перу и фамилии — Венечка Ерофеев. У Вени всегда в карманах была сотня-другая ж/д билетов «Москва — Петушки», которые он иногда продавал, иногда раздавал, иногда насильно пихал собеседнику; женщинам частенько пытался засунуть билет в бюстгальтер и поглубже. Спящий Веня смотрелся естественнее и абсолютно не отталкивал взор. Припомаженный и положительный Витёк отталкивал и был противоестественен. Мы кивнули друг другу — а Венечка не мог…
     Разлили водку и под традиционное: «Будем здоровы!» — траванули печень первой дозой. Билл не закусил, а занюхал хлебом. Знает он и это: «После первой не закусываю!» Его стремление жить прямо противоположной, чем раньше, жизнью, особенно подпитывалось на русской сторонушке.

 
     * * *

     Сторонушка!
     Крестилась Русь с Киева, а это оказывается Украина. Национальных русских костюмов нет. В СССР нарисовали что-то с белорусского и того же украинского и сказали: «Наш костюм!» Всенародные праздники — День Победы и Новый год. Их же можно назвать национальными — в силу празднования и масштабности, а главное — народной искренности. Масленица так и не вживается, чуть лучше с Пасхой. Религий несколько — поэтому в каждом углу есть свой национальный праздник при своей одёжке.
     Американец Гейтц упорно матерится, пьёт только нашу водку; пытался сыграть с Хусейном в русскую рулетку. Но его никогда не мучил наш национальный вопрос: «Что делать?» Эта меланхолия — только наше достояние. Любим революционность. Что ещё?

     * * *

     С утра в Свете Том пел Макаревич. Говорят, у Машины только три аккорда, но каков результат! Хотя ещё больше тех, у кого аккордов вообще нет. Как у чукчи — одна бесконечная песня на один мотив, что аппетит убивает мгновенно. Есть такие художники, у которых написан холст бесконечных размеров одними красками и на один манер — «в авторской технике, в одном стиле». В зависимости от темпа продаж, с этого куска-матки отрезаются доли различных размеров и представляются к продаже. На таких картинах особенно натренирован продажный язык галеристов и дизайнеров.
     Услышал:
      — Между первой и второй перерывчик небольшой, — сказал Билл и, не чокаясь, быстро выпил.
      — Тебе бы в напарники Шарикова.
     Стали закусывать. У Гейтца запел мобильник нашим гимном. Я свою трубку выключил ещё в самолёте и там же оставил — нет меня! Отдых!
      — Здрастье, господин президент! А чё не спите?.. А! Новости смотрели!.. Нас показывали? Уже?.. Мы с Сержем даже не опохмелились… Да! Рядом сидит... Даю.
     Он протянул мне трубу:
      — Тебя! Путин.
      — Здравствуйте, господин президент!
      — Доброго вам утра, Сергей Семёнович! Я вас три дня ищу, сказали, что вы где-то на отдыхе, а тут в ночных новостях вас с Гейтцем показали. Как вам отдыхается?
      — Спасибо, всё хорошо.
      — Да, мне докладывали. Сергей Семёнович! Я хочу обратиться к вам с просьбой.
      — Слушаю вас внимательно.
      — Тут Никас написал мой портрет. Вы бы не могли как-нибудь подъехать и взглянуть? Деньги немалые запросил… — продолжая слушать, я стал наливать себе водки.
      — Извините, господин президент, я не комментирую коллег по цеху — соврал я в сравнении.
     Пока Путин мне что-то говорил в ответ, я залпом выпил. Пришлось не закусывать — услышал бы. Я захмелел на старых дрожжах. Отчего и осмелел:
      — Извините, господин президент, может, Сибирь и полный просмотр Санта-Барбары?
      — Завидую вашему чувству юмора. И всё же? Что-то подсказывает мне, не обращаться с этим к Илье Сергеевичу, Церетели, Шилову…
     Пока он говорил, я опять успел выпить без закуски — утро не задалось.
      — Поверьте, господин президент, в России далеко не четыре художника. К тому же я переключился на нефигуративное искусство.
      — Да, знаю, мне докладывали. Но вы независим, а потому объективны. Подъезжай, чай попьём, мыслями поделимся.
      — За свои мысли я невыездной и, видимо, зависим. За чай — спасибо.
     Путин перешёл на «ты». Это как приказ к исполнению. Но мой пофигизм набрал обороты и алкоголем подогрет был достаточно. Раздражало, что не могу закусывать.
      — Всё-таки, что посоветуете? Портрет — дело историческое, советники говорят — нужное для потомков!
     Я же, про себя, выразил категоричное несогласие о необходимости для потомков портрета от Никаса и ответил:
      — Я могу с Дали переговорить, минуя Галлу — они тут тоже отдыхают. Могу Пикассо позвонить. Денег больше, но зато мэтры.
      — Думал я об этом. Но Вы же знаете, как это будет выглядеть!
      — Нормально будет выглядеть. Репин или Веласкес могут ваш внутренний мир раскрыть. Вам это надо?
     «Вот за такой потрет потомки могли бы, и отблагодарить меня» — мнение про себя.
      — Какой же вы прямолинейный! Ладно, я подумаю и перезвоню. Отдыхайте, наблюдения за вами нет. Когда вы вместе — вы на виду! И закусывайте, закусывайте обязательно!
Невольно посмотрел в сторону окна. Вместо глаз у Шойгу был бинокль.
      — До свидания! Я вам позвоню непременно!
      — До свидания, господин президент…
     Я вернул трубку Биллу.
      — Выключи ты её, хотя бы, пока завтракаем! Язва обострится!
      — Не могу терять связь с миром!
      — Тогда — смени тариф!
      — На какой?
      — На потусторонний!
      — Я подумаю.
      — Даже и не думай. Место столби ближе к сковороде на углях...
Труба запела арию Бориса Годунова. Ничего хорошего ждать уже не приходилось. Билл с удовольствием заговорил.
      — Слушаю вас, Борис Николаевич! Здравствуйте! Всё шарашите в теннис?.. Чё делаем? Да водку пьём! Присоединяйтесь к нашей компании!
      — Водку! Это хорошо! Только закусывайте и лучше солёненьким! Дай Семёныча!
     Билл передал мне эстафету.
      — Здорово, земляк!
      — Здравствуйте, Борис Николаевич…
      — Только что слушал твой разговор с Володей. По Никасу ты прав! Молодец. Принципиален. Ценю. Только сделай, как я прошу. Позвони завтра Путину и порекомендуй ему Глазунова. Мы с Илюшей как раз тут засиделись, вспоминаем былое. Не ершись — будь умницей! Искусство — искусством, а надо сделать, как всегда. Вот и Черномырдин мне кивает. Хорошего вам там отдыха!
     Труба замолкла. Не попрощался. Это тоже приговор и ничего хорошего. Я сам вырубил мобильник прежде, чем отдать чавкающему Гейтцу. Пить и есть расхотелось.
      — Губернатор и его команда! — зычно крикнул швейцар.
     В зал, грохоча грязными бутсами, ввалили футболисты Chelsea. Похоже, сам владелец контролировал полумарафон за вчерашний проигрыш команды. Галла оторвалась от своего гения и ринулась к Абрамовичу.
     Она буквально преследовала Абрамовича по всему миру. Галя требует от него покупки картин своего мужа. Однажды та стиснула галстук на шее Ромы так, что тот чуть Богу душу не отдал. С тех пор Первый Чукча опасается носить что-либо на шее, и пара верхних пуговиц у рубахи расстёгнуты поэтому.
     Губернатор заслонился охраной и выслушивал её приветствия с улыбкой леонардовской Моны Лизы. Глаза его всегда блуждали по неровностям денежных стопок или по идеальному английскому газону вслед за мячом. Взгляда у него не было.
      — Хорош жрать! Меняем обстоятельства! — выпалил я.
     Билл знал меня не первый год. Он опрокинул рюмку и яйцо какого-то членистоногого внутрь, сунул в карман початую бутылку, и мы направились к выходу.

     * * *

     Я так и не могу понять — играет он или это и есть настоящий Билл Гейтц, который не одну пятилетку отработал в жесткой системе мирового капитала? Как будто он тогда отрабатывал весь свой дар на благодатной ниве, что приводит на вершину денежных воротил. Валяет он сейчас дурака или проживает некую иную сторону своей натуры? Иногда я убеждён, что он с другой планеты. Ещё думаю, что Инопланетный Разум защищает его мозги от алкоголя.

     * * *

     Абрамович и Гейтц обменялись дежурными улыбками приветствия.
     Каждый обладал мощной агентурой слежения по всему миру, аналитическими центрами, службой безопасности и высшей степенью секретности. Но было в них заложено главное — они слышали интуицию и читали знаки судьбы. Совершаемые ими промахи, так же были для них этими знаками.
     Они порадовались несостоявшейся беседе, так как Галла держала осаду. Мы вышли из заведения.
     «Увидимся!» — бросил мне Гейтц и исчез. Вслед залязгали гусеницы… Я стал, что называется, приходить в себя. До этого я был марионеткой в руках Гейтца. Через восемь дней буду сыт по горло этой жизнью; меня будет выворачивать и корёжить от примитива и убогой действительности. Пробкой из бутылки шампанского вылечу отсюда.
     Войду в мастерскую, вздохну полной грудью волшебный воздух из запаха краски и творчества, прильну к холсту и: «Здравствуй, Мир мой, моя Вселенная! Я выдумал эту Планету! Я её творец! Я её пишу и уверенно подписываюсь — САРИТОВ & С.!»

     * * *

     Кто-то слегка дотронулся до меня. Подумал Мулатка, хотя та имела все основания ткнуть меня коленом в зад или проорать всё, что она обо мне думает. Угадал с полом — то была женщина. На меня смотрела юная особа с ресницами Мальвины и таким же озадаченным взглядом на милом лице до своего побега из театра Карабаса. Прикосновение было как бы случайным. Но у меня за плечами была целая вечность зим и лет весьма бурной и разнослойной жизни. Кому-то захотелось моего внимания.
     Я осмотрел её — она к этому привыкла. Таких с избытком увидишь в телевизоре. Они выстраивают очереди в многочисленные двери с надписью «КАСТИНГ». Из некоторых что-то лепят, затем выжимают максимум денег и выпроваживают.
      — Привет… всё нормально?
      — Да, — ответила.
     Предложил ей перекусить со мной — есть действительно хотелось.
     Мы пошли вдоль улицы и вскоре очутились на открытой террасе одного из многочисленных ресторанчиков. Надо было завязать хоть какой-то разговор. После двух-трёх моих вопросов она скороговоркой продолжила:
      — Понимаете, я фабрикантка с Фабрики звёзд 13/ф7 БИС. Певица. Всё было сначала хорошо: телевидение, концерты, деньги и даже слава. Я бросила школу, думала, что пришёл успех и это надолго. Потом пошли паузы, и становилось всё меньше и меньше предложений. Пыталась найти что-либо приличное, но я ничего не умею. На Фабрике мы поём под фонограмму, двигаемся, как скажут. Нужна внешность.
      — И можете спеть? — задал я дурацкий вопрос. С внешностью я разобрался ещё на улице. Её не смутил и не обидел мой вопрос.
      — Того сценического эффекта вы не услышите, ведь голос микшируют, делают наложения…
Какой сценический эффект для меня? Что-то фальшивое стало обустраиваться во мне. Жизнь этих девчонок поломана так рано, когда через постель с продюсером, они сразу попадают в жизнь проблем и зарабатыванием на эту самую жизнь. Устраиваются считанные единицы. Судьба остальных…
      — Сергей! Привет! Рад тебя видеть! Каким ветром тебя сюда занесло? Извините меня, сударыня, — здравствуйте! Сергей, я тут с семьёй. Давай, поужинаем вместе? А я не поверил телику. Думал это кино, а не новости, где вы с Гейтцем чудили. Хотя — где Гейтц, там и деньги, и кино. Последнее бесплатно, но лучше быть зрителем.
     Мы дружески обнялись. Я давно не видел Дмитрия. Лишний раз не беспокоишь таких трудяг, как он.
      — Позвони обязательно, договоримся — где. Только ужин — не раньше восьми!
      — Позвоню. Привет твоим и рад буду вас увидеть!
     Он быстро пробирался к выходу, где его ждала семья и кто-то незнакомый мне. Супруга весело махала мне рукой. Я с удовольствием отвечал тем же. Присев за столик, увидел колом стоящие ресницы Мальвины.
      — Вы знакомы с Хворостовским?
     Всегда думал, что для фабрикантов потолок — это Лещенко. Девочка не так безнадежна.
      — Мы учились в Красноярске, хотя познакомились намного позже.
      — Вы поёте? А я, дура, чуть не запела для вас!

     * * *

     Я услышал о нём, как только поступил в институт. Хворостовский был на устах Красноярска. Первый раз увидел Дмитрия на сцене местной филармонии. Тогда он учился на третьем курсе Института искусств. Пару раз ещё ходил на его выступления и смотрел дипломный спектакль в опере.
     Ловил по телевизору нечастые интервью и концерты. Дима не совсем публичный человек, но пахарь и великий. В России у него не сложилось, ухал в Лондон, через несколько лет в Америку... И он всегда был русским человеком. Но был, при этом, гражданином СВОЕЙ СТРАНЫ ТВОРЦОВ. Той СТРАНЫ, где одинаково уважаем и почитаем труд любого, кто делает своё дело профессионально, с душою и по максимуму, и всегда это выглядит достойно и художественно красиво. В этой Стране нет тех, кого чаще показывает наше телевидение, кого и о ком у нас печатают в газетах. Нет тех, кто чаще других лицемерно говорит о России и патриотизме к ней. Вру! Идеализм получается. При-сут-ствуют… Страна творцов-однодневок и Страна, таких как Хворостовский — это как две стороны российской монеты. Где её номинал — аверс — тут вся эта публика, что «за деньги любой Ваш каприз» исполнит. Вопрос цены на аверсе. На реверсе герб страны, что хранима и преумножаема такими людьми, как Хворостовский. Дмитрий — искомо и истинно русский человек и носитель всего лучшего, что даёт Миру Земля наша.
     Для меня не было ничего удивительного в том, что работа телеканала Культура началась его концертом.
     Я знал, что мы когда-нибудь встретимся и, может, станем друзьями.

     * * *

      — Ой, извините, я совсем забыла! Мне надо идти. Спасибо за всё! Извините меня, пожалуйста.
Закомплексовала вдруг фабрикантка. Подумалось, что она ещё раньше знала про моё тесное знакомство с Гейтцем, и что-то толкнуло её на знакомство со мной. Похоже, ей нужны были деньги и не просто для того, чтобы тут в удовольствие своё время провести.
      — Сидите, — попытался сказать я мягче. — А сейчас давайте заказ сформируем.
     Сделал знак официанту. Девушка не торопилась с выбором. Также, не торопясь и спокойно, проговаривала выбранное, спрашивала о том, что её заинтересовало в меню. «Не безнадежна» — ещё раз отметил я.
      — А мне, пожалуйста, триста грамм водки… вот это блюдо с селёдкой, — я показал официанту на длинный перечень ингредиентов, что окружат на блюде рыбу — жареные рыбьи потроха, бутылку Боржоми… родниковой тоже бутылку и хлеба со злаками.
     Что с ней, что без неё — я заказал бы именно это. Встретились и разошлись — сколько таких и других встреч было?
      — Извините, вы всегда так завтракаете?
      — Как?
      — Водка и всё такое прочее.
      — Я художник, а это и есть завтрак художника.
     Что-то… вернее, кто-то был замешан в крови её родни из дремучего понятия порядочность.
      — Не представляю, чтобы так завтракал Никас, — заключила она.
     Упечатанный во всех журналах и газетах, постоянно сидящий на каком-нибудь телеканале или какой радиоволне Никас, так не завтракает и не ест так!
      — Так начинают свой день Рембрандт, Вермеер, Дали, Репин и другие!
     Это даже враньём не назовёшь! Дали, вроде, вообще не пьющий. И не себя я выставил на один уровень с Великими, а Никаса отрезал.
     Заказ дождались молча. Она принимала всё как есть. Я налил водки полный стопарик, выпил залпом и стал уплетать потроха.
     Мы что-то мямлили друг другу. Закончив трапезу, попросил её провести меня в магазин музыкальных инструментов. Я сразу почувствовал, как она насторожилась. В салоне высмотрел аппаратуру, назвал менеджеру сумму вдвое большую, указал на спутницу и подошёл к ней:
      — Выбери необходимое, а мне надо идти. Пока.

     * * *

    Иногда верю, что подобное многие совершают и не раз, и не два. Такой поступок, что не обдуман, который ничего не преследует и даже слов благодарности не надобно слышать, сильно рознит человека и особей, внешне абсолютно похожих на людей. Отдал, сказал: «Пока!» — и ушёл со своими мыслями в туман своего настроения, будто шёл и исчез, свернув за угол.
     А деньги? Что деньги? «Бог с ними», — скажи тихо, и пусть помогут они нуждающемуся. С Гейтцем нас роднило отношение к деньгам. У нас к ним НЕ БЫЛО никакого отношения! Работа и результат. Наши деньги — материальный эквивалент нашего труда. Аверс — не нами придуманный и оценённый. Главный Ценитель — это Время.
     Видимо, после того, что удалось откушать, как-то стало теплеть на душе.

     * * *

     Я оставил её в магазине остолбеневшей. Мне было всё равно, что она купит, а может и не купит вовсе. В её жизни сыграл случай, пусть даже подготовленный, в моей — ровным счётом — ничего не произошло.

     * * *

     Здесь я, чтобы отдохнуть. Надо прерывать повседневность, какой бы она не была удобной и уютной! Плавать в море, а не в собственном бассейне. Вспомнить ощущение скорости и упругость волн, стоя за штурвалом катера или катаясь на водных лыжах. А больше всего я люблю водить автомобиль. Машина — чуть ли не единственное, что не надоедает мне в ежедневном ритме жизни. Более того: какие-то пятнадцать минуть за рулём авто приводят мою психику в абсолютную норму, даже если я сел в машину при наихудшем состоянии духа. Моей первой в жизни собственностью, моей территорией, скорлупкой моей плоти — был автомобиль.
     Пошёл по направлению к морю, но выбрать надо было другой пляж — мог нарваться на Мулатку. Я даже не знал, как её имя. Не познакомился и с Фабриканткой. Навешал им определений-кличек — мне же они могли повесить высокомерие, и даже снобизм. Но ярлыки меня после сорока лет не задевают, а, главное, не отвлекают.
     На новом пляже были такие же охотницы за нашим братом. Но я уже не задерживал взгляда на них. Дремал, плавал. Пил пиво, грыз фисташки, какую-то рыбу заказал с салатом. Опять плавал, снова задремал. Вот этого мне и хочется здесь! Потом грёб на вёслах в лодке — тоже люблю! Всегда при этом вспоминаю детство: то, как на пруду часто брал лодку у деда, чтобы порыбачить или просто уехать на ней подальше от берега.
     Стал думать про обед, захотелось первого — супчика какого. Принял душ в пляжной кабинке и пошёл на поиски обеда. Я всё время ощущал присутствие БГ где-то рядом.

     * * *

     Это вселилось сразу и навсегда. Видимо, его огромное состояние имело бесконечный радиус действия, плюс сумасшедшая, какая-то дьявольская энергетика. Он не был на кого-то похож, никого не напоминал. Гейтц был уникум. Если не во всём, то во многом.
     Его манера одеваться и носить вещи — плохо поддаётся определению. Вечно какой-то мятый костюм из тонюсенькой ткани или наполовину заправленная рубаха. Неряшливостью не назовёшь и своей модой тоже. Но всегда идеально выбрит.
     На прямой телеэфир в Екатеринбурге он пришёл в украинской косоворотке, что пару лет ранее ему расшила и задарила Тимошенко. Впечатление — будто рубаху с тех пор не стирали и не гладили. Понятно, что это не так и есть свой секрет в этом. Хотя главный секрет был в том, кто и как это носит. Лучшего дополнения к косоворотке, чем расписанные драконами фиолетовые шаровары он не придумал! Тогда в прямом эфире Гейтц заявил, что моя персональная выставка не будет открыта:
      — Её вообще не будет! Так как все картины мною куплены и их увидят лишь наши правнуки! Это моё завещание!
     Я взорвался! Я не столько орал на него — я душил его натуральным образом. Разум покидает меня в подобные приступы ярости, память фиксирует некую часть какого-то фрагмента.
     Ему почему-то нравится вгонять меня в это состояние. Сам же становится умиротворённым, мягким. Это такой маленький мальчик Билли, скромно говорящий своим родителям об очередной отличной отметке в школе.
     Выставка открылась, а Гейтц ходил на презентации, как ни в чём не бывало! На нём были драконовые шаровары, а сверху с дырками свитер-самовяз, что носят художники, кое-как перебивающиеся случайными заработками. Огромный вырез воротника и позволял видеть косоворотку. Свитеров таких на открытии было много, но драконы были одни. Его рука грела бокал с шампанским — он его терпеть не мог. Водку по такому случаю не пил — считал такие дни событийными в своей жизни. Как не любить, после всего, это Чудище?! Он искренне верит в нетленность моих картин и того, что я пишу. Говорит:
      — Пить водку в такой исторический час, как плевать в будущее мироздания!
     Его речь иногда — это какой-то гиперболлагический словесный понос.
     Он искренен и гений.
     Я здорово тогда напился и отключился.

     * * *

     Простая русская еда в харчевне «ЦАРЬ — ГОРОХ!» была перемешана воспоминаниями о прошлом. Прошлое меня не отпускает и всплывает по поводу и без него. Я крайне недоволен многим из происшедшего со мной и по моей вине. Хотя живу не с этим — от того сейчас и не в психушке, а в харчевне.
     Заправившись соляночкой, решил вернуться в чум, так как ничего другого голова не предлагала, а напрягаться не было желания. Застал там Мулатку, она и не думала его покидать. Я совсем забыл о её существовании на белом свете. Та, для начала, показала спину, где было написано самое короткое и ёмкое наше словцо, затем на то место, которое заменило мне утром чернильницу. Пауза затянулась. Потом такое дурацкое:
      — Ты мне должен! — оставляя палец на том самом месте, куда я должен; моё воображение вмиг прогнало ролик неоднократного макания пера в чернильницу.
     По развёрнутому зеркалу я понял, что она репетировала эти позы и жесты. Как примитивен всё же бывает Голливуд, а славы и саморекламы немерено. Наши — всё больше сваливаются туда же. «А! Плевать! Своё бы дело по-честному делать», — говорил в таких случаях себе. Я соврал, что её в Астории ждёт БГ и ждёт именно с этой надписью на спине. Она мигом собралась и смоталась. То, что она могла вернуться через полчаса и будет ломиться в номер — меня не напрягало. Не вернулась. Возможно, Билл действительно там чудил. С его энергией я бы переработал Пикассо и Дали вместе взятых.
     Уснул не раздеваясь. Снимать с себя было почти нечего. В это время жара на главном курорте стояла невыносимая. Даже по городу мужики и женщины ходили в плавках — это было неким шиком в самом дорогом месте отдыха Земного шара.
     Проснувшись, я ещё долго лежал, не вставая и не открывая глаз. Не помню, когда и почему вселилась в меня эта привычка. Хорошего в этом было мало, так как память чаще всего возвращала к не лучшим страницам моей жизни.
     Я вспомнил о Диме и позвонил. Ужинали втроём. Дима был с супругой. Как всегда, мы душевно беседовали, вспоминали Красноярск, институт и не трогали нашу работу. Природа наделила его не только голосом, но и обаянием, простотой в общении. Расставаясь, мы обнялись и пожелали искренне друг другу всего хорошего…
     А через пять минут передо мной возникли, пролезающие сквозь стёкла очков, глазки БГ. Когда эти глазки по ту сторону очков, я нередко представляю Берию.
      — Куда ты пропал? — спросил он.
     Билл бывал в Одессе. Но начинать разговор с вопроса даётся, видимо, ещё и национальными корнями.
     Меня опять ждала водка, неуёмная энергия Гейтца и очередное, а может, внеочередное шоу в его исполнении и моём присутствии.

     Глава 3

     Меня били, а я уже не ползал по рингу; голова гудела, ног не чувствовал, а руки не слушались. Я хотел постучать рукой по рингу, чтобы прекратить моё избиение, но не мог. Толпа орала и требовала моей смерти — бои были без правил. Из этого рёва всё время доносился чей-то знакомый вопль: «Вставай! Вставай же!..» Я ничего не видел. От бесчисленных пропущенных ударов веки мои опухли, обе брови рассечены, во рту какая-то каша и тошнотворные потуги. Кто-то разлепляет мне пальцами глаза, чей-то абрис на фоне слепящих софитов.
      — Вставай! Вставай, танцор-диско, грёбаный!
     Я узнал этот голос. Возможно, последнее обращение и пробудило сознание. Так акцентировано, с выражением и чётко мог говорить только Гейтц. Он размыкал мои веки, бил меня по щекам, тряс и орал, пытался быстрее вернуть меня в мир грешный. Зачем? В окно палило солнце, что чудилось мне софитом. За сознанием стала восстанавливаться память.
     Хорошо помню кабаре «ВАША ВЗЯЛА» и то, как Билл, плача, заказывал один и тот же танец. Гейтц сорвал представление, измотал труппу одним танцем, а всем присутствующим выплатил солидную неустойку.
     Потом он утащил меня на Дискотеку 80-х. Там не было сидячих мест вообще: или уходи, или танцуй.
     Пили её родную, шлифовали пивом. Потом цыгане… потом всё кружилось в голове как юбки цыганок. Кажется, были ещё представители Африки, а дальше провал…
      — Хорош валяться! Едем в Соцзону!

     * * *

     «СОЦИАЛЬНАЯ ЗОНА» находилась в тридцати километрах от курортного городка. Можно доехать на машине, можно на яхте, но мы чаще предпочтение отдавали железной дороге.
     Узкоколейка, паровоз с вагонами царских и советских времён. Залезаем в товарный вагон, и я валюсь в постеленную солому. Россия научилась зарабатывать на туризме. После вчерашнего я даже не ноль — я выгребаю на белый свет из минус бесконечности. Прикладываюсь к крынке с квасом. Голова гудит, «Рондо» не освежает и не сближает с реальным миром; тешусь надеждой, что не так чудовищен выхлоп из меня. Смесь аромата мяты и кваса язык воспринимать отказывается. Если закрыть врата вагона, то вместе с солнцем не будет и свежего ветра. И тогда просторный вагон превратиться для малочисленных попутчиков в газовую камеру. Гейтц постоянно что-то говорит, машет руками; солнечные зайчики окуляров «а-ля-Берия» бьют по глазам окружающих.
     У Берии верноподданные зайчики убивали невинных, да и темперамент выражался иначе. Теперь Лаврентий Палыч беспол и вытрамбелирован к себе подобным. Я несколько лет назад ездил делать с него наброски — ощущения до сих пор не могу определить. И никак невозможно зацепиться за глаза в портрете. Я просил его снять пенсне, но всё равно глаз не было — не человек это. Оправа Гейтца была схожа с бериевской и часто напоминала мне о наркоме, поэтому я подарил Биллу на 23 февраля очки с оправой, выполненной по моему эскизу. Но он не расстаётся, засранец, со своей поросячьей — говорит, удобно и привык. Я поверил.
     В вагон вошёл сталкер и протянул мне телефон:
      — Вас, господин Саритов!
     Взял. Сил не было спросить: «Кто?»
      — Здравствуй, земляк! Обратно в социализм захотелось? Ну-ну! Сдай друга там в лапы КГБ! Лубянка с ним разберётся (смех Бориса Николаевича)! Люблю то время, хотя и был под хозяином. Наш вчерашний разговор не забыл? Илюша ждёт. Тебя сейчас сразу на Путина переключат. Обо мне, конечно, ни слова. Поправляйтесь! Кто же из вас, м_даков, вчера негров в цыган нарядил? Говорят, весь шоу-бизнес отдыхал против вас. Жаль, Гейтц выкупил всё у репортёров, а то бы мы тут посмотрели. Вот же два м_дака — не можете без оргий! Теперь переключат на Путина. Будь членоразделен — знаю, как тебе тяжко сейчас.
     А члены мои действительно были разделены, и как это всё перемещалось в пространстве — не знаю. Мы опять не попрощались, но я, кажется, и не поздоровался. Я вообще не издал ни звука. Короткий гудок и голос Путина в ухе.
      — Сергей Семёнович?! Добрый день! Не слишком я вас отрываю?
      — Добрый день, господин президент!
     Силы для разговора черпал из своего плебейского чинопочитания времён социализма. Система вкладывала в нас это фундаментально с самого рождения.
      — По вчерашнему нашему разговору, какие мысли? Что посоветуете?
     Неужели и сейчас у Путина от такой ерунды морщинка между бровей обозначилась?
      — Думаю, пусть это сделает Глазунов. Своего Президента должен писать свой. На бронзе Церетели страна много сэкономит. Будет скромно, камерно, россияне это примут ближе к телу и душе. Но только пусть не в кимоно и галстуке — этим весь Арбат заполонён.
     Скорей бы закончилась эта пытка, вот-вот хамить начну.
      — Да? А мне не докладывали!
      — Вас любят. Поэтому берегут и холят.
      — Что делают? Хотят?
      — В смысле, видеть.
     Я был у грани, за которой было слов блуждание. Кое-как сдерживал себя, чтобы не сорваться. Путин почуял неладное или учуял «Рондо».
      — Спасибо за совет и информацию, Сергей Семёнович. Не подскажете — где сейчас Илья Сергеевич? Впрочем, это уже лишнее.

     * * *

     Приехали в Соцзону. Людей тут меньше, чем в городе, но известные миру лица попадаются гораздо чаще. Всё время палит пушка «Авроры». За 1000$ может выстрелить любой желающий. Страна зарабатывает. У Питера крейсер натурально вырвали с якорем и перегнали сюда. Много лет прошло, а город до сих пор борется за его возвращение.
      — Ты будешь облачаться? — спросил Гейтц.
      — Нет. Я не в форме.
      — Чего на Верху хотели?
      — Отвести тебя на Лубянку и сдать...
     Билл пошёл в костюмерную и гримёрную. Выйдет он из неё в своём любимом полосатом наряде каторжника. Слово каторжанин ему не нравилось. Будут на нём и кандалы, и обязательно цепь, которая не перестанет греметь пока мы в Зоне. Он всегда облачается только в этот наряд, хотя выбор костюма тут не имеет предела. Делает Билл это всегда серьёзно: его подбородок поднимается до уровня высокомерия, когда взгляда из-под очков уже не видно. Лозунг этого ходячего памятника я прописал как «БЫЛОЕ И ДУМЫ». Сколько мы тут не бывали, второго «полосатика», пусть даже без цепи, я не видел.
      Начало маршрута нашего всегда постоянно, Билл его ни разу не менял — и я не менял. Когда мы вместе, я подавлен этой глыбой щуплого телосложения в очках. Могу лишь повернуться и уйти. Но он всегда чувствует мою верхнюю точку кипения и редко бывало, что я уходил «по-английски».
     Мы пошли к «Авроре». Пушка палила, Гейтц прогромыхал цепью на трапе. Я — следом. По палубе цепь грохотала ещё громче и противно скрежетала. Я плёлся рядом. Нервы мои заблокированы; мне хотелось, чтобы быстрее наступил день завтрашний. Билл в центре внимания. Что ещё надо каторжнику? Пальнуть? Сейчас пальнёт. Я остановился рядом с окончанием очереди.
     Цепи империализма проскрежетали мимо небольшой очереди к заряжающему. Империалист протянул пятитысячную купюру. Всё честно: по очереди выстрел стоит тысячу долларов, без очереди — пять. Очередь стала вяло щёлкать камерами и снимать видео. Репортёров в зону не пускают. Ему зарядили. Он взял трос, встал в позу что-то от Наполеона, где-то от Ленина, очки в светлом будущем, подбородок следом туда же. Пауза. Более частые щелчки фотокамер заглушил выстрел имени Гейтца. Я оторвал ладони от своих ушей.
     Мы погремели обратно с крейсера. Почему-то вспомнилась моржиха.
     Теперь к Мавзолею. Он сядет на стул прямо напротив входа. Билл будет смотреть в плотно закрытые двери этого несуразного архитектурного сооружения. Кажется, ничто не может отвлечь его от погружения в «мир иной» — это своё состояние он сам как-то мне определил. Билл просидит так минут двадцать. Что-то происходит в его самых дальних уголках души. Бывает, скатится из-под стекла слеза. О чём он думает? Это его тайна, и он ею не делится.
    Долгое время Гейтц пытался уговорить Россию продать ему Мавзолей. Деньги предлагал сумасшедшие, дважды выступал перед нашими депутатами и всегда в галстуке с горошком и коричневой тройке, как у вождя мирового пролетариата. Он ни разу не назвал их «козлами вонючими», что обычное дело в его определениях парламентариев. Они ему ни то, ни сё.
     Думаю, архитектурный дибилизм Мавзолея его меньше всего привлекал. Билл ощущал в нём что-то глубинное, ему одному ведомое и очень необходимое. Что это такое, и каким образом эта пирамида на него так действует, он пытался понять и простым методом. Гейтц сам перемерил все стены и выступы, пересчитал все гранитные плиты и записал размеры каждой. Нанял архитекторов и математиков с мировыми именами, двух астрономов, экстрасенса и даже шамана. Тщетно! Никаким законам и чему-либо не поддаётся строение этого склепа. Билла и так коротило от этой могилы, а тут просто замкнуло.
     Москва избавилась от Мавзолея или Москву от него избавили. Но «движение масс» о том, чтобы не переносить сооружение на Чукотку, затухло в самом своём зародыше.
     Осознав, что Мавзолей ему не продадут, он построил точную копию на крыше одного из своих небоскрёбов в Нью-Йорке. Скопировал один в один уникальную надпись ЛЕНИН, где каждая буква была сама по себе и не соответствовала какому-то одному шрифту. Даже буквы «Н» разнились между собой.
     Каждое рабочее утро он выходит из дверей своей пирамиды, собственноручно поднимает флаг «MIKROSOFT», потом играет гимн, который сочинил ему «XZIBIT», и в нём каждый русский слышит родное: «Эх, мороз, мороз ...» За плагиат Гейтц уплатил, не дожидаясь пока подадут на него в суд. К России у него особые чувства. С любой другой страной он бы пошумел, с нами избегает любых конфликтов. Слов к музыке своего гимна он не заказывал, но Билл всегда что-то начитывает губами. Думаю, это белый стих гения, богача и баламута.
     Вот и сейчас покатилась слеза. Свободный человек — ведёт себя как хочет!

     * * *

    Ещё на причале я хлебнул пивка из жёлтой бочки на двух колёсах. Кружки мыла в струйках простой воды продавщица в мятом и несвежем белом халате — таков стиль, так было в СССР…
     У Мавзолея мой организм стал реанимироваться, захотелось есть.
     Билл очнулся. Он не торопился возвращаться в мир, в котором мне было место. Спокойно встал и пошёл. Я следом. Куда потом — я не знал. Корабль и надгробие социалистической революции — это неизменно, а дальше и не стоит загадывать. Билл взял пролётку, сказал кучеру: «Разлив!» — и мы покатили.
     Я, кажется, даже порадовался, хмелея на старых дрожжах. В прошлый раз мы на крестьянской телеге пилили минут пятнадцать до дачи Брежнего. Сейчас бы я не выдержал той тряски со скрипом колёс. Нас тогда ждал Гиннес, его сотрудники и секс меньшинства. Последние в Европе уже давно стали большинством. Россия ещё сопротивляется, но не верю, что устоит перед этим позором человечества.
     Тогда были зарегистрированы два рекорда. Лёня и БГ бесконечное число раз исцеловали друг друга в щёки и произвели самый долговременный мужской поцелуй. Гейтц-каторжник, генсек со звёздами героя и орденскими планками в засосе. «Картина маслом!»
     До Разлива на пролётке доехали быстро. Выбрали один из дальних шалашей, присели на пеньки. Есть тут и ресторан с соответствующим названием «РОЗЛИВ». Но мы всегда на пеньках, когда бываем тут. Заказали водки, красной икры, картошку в мундире, маринованных помидор с огурцами, солёных груздей и не нарезанного зелёного лука. Вот так коротко и просто. Мы не «гиляровские», чтобы любоваться едой и описывать все тонкости и правила её приготовления. Мы просто пьём и закусываем, пьём и едим. Кто это пробовал — тот не нуждается в повествовании. Икра — она и в Африке икра! Мы и в ресторанах просим мяса и говядину без каких-либо этнических определений. А водку, кроме как «ВОДКА!» — не назовёшь.
     Разлили в алюминиевые, где-то слегка мятые кружки, чокнулись — эх, святой звук для русской души! Выпили. Стали закусывать. Разговаривать не хотелось.
     Кто-то шёл к нам от соседнего шалаша, аккуратно огибая кочки и так же аккуратно прижимая рукою полы длинной шинели. Это был Гоголь. В зоне Гоголь всегда ходил в шинели и ни с кем не разговаривал. Подойдя ко мне, протянул тонкую и бледную кисть: «Гоголь. Николай Васильевич». Я поздоровался и как-то представился — такую мелочь в таком состоянии мне не запомнить. Я только-только стал приходить в чувства. Протянув руку Гейтцу, он представился: «Николай. Моё почтение вам». Билл пожал руку писателя и уважительно кивнул головой. Николай — Николай Васильевич – развернулся и тем же ходом ушёл к себе. И всё! Ни буквой больше! Зачем подходил? Мёртвая душа — не наш человек! Я стал слегка пьянеть, надо останавливаться. Заказал себе борщ.
     Билл в Соцзоне пребывал в каком-то своём мире. Меньше говорил, ещё меньше декламировал. Для меня же это была всё та же Россия — родина, которую я не выбирал.
     Захотелось пройтись. Расплатившись, мы пошли по одной из аллей. Цепь пролетария уже не громыхала, она приглушенно звенела и шуршала по гравию. Редкие прогуливающиеся, почти не обращали на нас внимания.
     Вдали аллеи показалась группа людей. Вскоре мы узнали в них последнюю царскую семью. Гейтц подтянулся фигурой, подошёл к Императору и выразил своё соболезнование: «Жаль! Очень жаль, Государь-Батюшка, что всё так вышло! Очень жаль, очень!». Последние слова он проговорил всем другим царским особам. Я стоял в стороне и почтительно, как только мог, кивал.
     Все пошли своей дорогой. В конце аллеи мы сели в броневик и покатили к выходу. Я был навеселе, довольный и добродушный.
     Билла расковали. Робу с надписью на спине «НИКТО — НИЧТО» он аккуратно свернул и отдал вместе с чаевыми. Гейтц не был похож на себя. Это было наше самое короткое пребывание в Зоне. Мы не первый год друг друга знаем, и я не напрягался по его душу. Возвращались морем. Меня быстро склонил сон, и на пристань я вышел в наилучшем состоянии духа.
     Каждый закончил самостоятельно этот день.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 9
© 04.01.2019 Сергей Саритов
Свидетельство о публикации: izba-2019-2457921

Метки: отдых, бред, море, художник, водка, Чукотка,
Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1