Глава пятая. Святочные гулянья


Глава пятая. Святочные гулянья


Нерадивая жизнь раздирала душу Сёмушки. Он понимал, что погибает. В Филиппов пост хотел причаститься, но так и не решился пойти на исповедь: боялся порицания от священника. Боль свою пытался заглушить он водкою, но тщетно: от выпитой треклятой становилось токмо тяжелее. «От правды не уйдёшь и горя не зальёшь», – говорил он себе не раз, выйдя из трактира.
В Рождество Христово на зависть ему народ потёк молиться в храм – Христос родилси, «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом»[1]. Сёмушка смотрел, с какою неподдельной неизбывной радостью люди возжигают свечи, лампады, светильники. Вот ярко вспыхивает паникадило, и становится в храме светлым светло! Маланья, красивая, нарядная, в шитой зóлотом дéвичьей красе[2], стояла чуть поодаль и на приветствие Семёна даже бровью не повела: стояла недвижимо, как царица: бледная, с гордо поднятой головою.
«Сердится на меня дурёха», – думал Сёмушка, но про себя решил побалакать с нею, когда они столкнуться на святочных гуляньях, – мол, жениться хочу и так далее…
Засим отправился отсыпаться он восвояси, а в полдень вдруг ввалился в хату его товарищ, ряженный в кабанье чучело, и с порога заголосил:

                                                                                      – Святки-святки,
                                                                                      Весёлые колядки!

– Чаво трезвонишь-то, Ванька? – пожурила Соломонида парня, хлопотавшая у печки. – Спит ишчё[3] Семёнка!

                                                                                       – Пришло Рождество,
                                                                                       Начинаем торжество! –

проголосил снова паренёк, будто и не расслышал слов матери друга своего.
Неожиданно из горницы высунулась голова Семёна. С весёлою ухмылкою вторил он товарищу:

                                                                                          – Коляда, коляда,
                                                                                          Открывай ворота!
                                                                                          Доставай калачи,
                                                                                          Собирай харчи!

Мать, увидевши, что сын её «проснулси», уже смягчившись, пригласила Ваньку в дом и помогла ему стянуть с себя кабанье пугало.
– Ух, и страшный хрякушка у табе, с клыками-то огромными! – промолвила она пареньку.
– Татька завалил яго!.. – и Ванька рассказал историю, как его отец выслеживал в лесу мордана[4] и как старалси тот перехитрить его: напасть внезапно со спины.
А кабанья морда выглядела всамделишно зловещей: из пасти её торчали острые изогнутые клыки, а сморщенный горбатый нос венчал свинцовый пятачок, леденящий душу. Клоки бурой шерсти и всё кабанье рыло напоминали бесóвское отродье и вызывали ужас. Вырядился Ванька в это чучело в предвкушении народ повеселить и девок погонять, ещё не ведая, что случится нечто страшное, а не потешки-то пойдут у них.
Семён же вырядился в скомороха: на голову надел он тютю[5] разноцветную, с позолоченными бубенцами, хрустально звенящими, как в сказке, взял свою гармонику подмышку, и отправились они с товарищем на улицу, уже кишмя кишмящую народом: и там и сям чесали языки[6] мужики и бабы, а детоньки вокруг резвились, играли весело в снежки и догонялки. Семён, как и его товарищ, тоже предвкушал веселье, ещё не ведая, что произойдёт с ними нечто ужасное.
– Вон, глянь-ка, вон стоять! – воскликнул Ванька, указав на девок, собравшихся кружочком у развилки. – Айда, Семёнка, с ними помотаем[7]!
Свою Маланью, в синем полушалке с красными цветами и в чёрной меховой овчине, опоясанной тесьмою кумачовой, Семёнка заприметил сразу. С плеча гармонику он скинул и заиграл колядки[8]. А Ванька звонко начал петь:

                                                                                              – Славити, славити,
                                                                                              Сами люди знаити:
                                                                                              Христос родилси,
                                                                                              Ирод возмутилси,
                                                                                              Иуда удавилси,
                                                                                              Мир возвеселилси.

Навстречу им в обнимку шли два брата, сапожники села. Старший, роста царского и силы богатырской, явно под хмельком, насмешливо начал отнимать у Сёмушки гармошку, но тот успел её товарищу подсунуть.
– Проходь своей дорогой, – сказал он басурману и прикрыл собою ряженного друга.
– Ой, клоун, ты чаво?.. Ты на меня попёр?.. – осклабился, как хряк, сапожник и обхватил ручищами Семёна плечи. – Я всех лужу[9], а ты ишчё молодой, на губах молоко не обсохло!
У Семёна после крепкой встряски сапожника полетел колпак скомороха под ноги. Бубенчики на разноцветной тюте хрустально звякнули и навек умолкли, затоптанные сапогами. Лантрыга[10] весь напрягся, покраснел, дышал в лицо Семёну винным перегаром – ей Богу, хряк!
– Семён, держись!.. Покажи, Семёнка, превосходство! – со всех сторон сбегаться начали, все «тятюшки желали улядеть»[11].
Семёнка думал уступить сначала – «нехай идё своей дорогой», но стыдно стало вдруг ему – «ой, девки засмеють и трусом назовуть!» И отстранил он басурмана от себя. Ударил в грудь ему он кулачищем, и отлетел сапожник далеко, и повалился навзничь посреди дороги, изо рта ж его потёкла кровь и пена хлынула.
– Ой, Господи, убил! – завопили бабы.
Семён же испугался, думал, что и впрямь убил, и побледнел от страха весь. А в это время младший брат сапожника взял с дороги булыжник и кинул так в него, что юноша едва успел от камня увернуться. И говорит Семёнка басурману:
– Чаво ты? Хошь, и тебе тож было? – и двинулся он всею крепостью своею…
Струхнул парнишка и скорее восвояси убежал, токмо пятки у него сверкали.
Сапожник пролежал, наверное, час битый на дороге, люди омывали его холодною водою, утиркою[12] сушили и лицо и шею, помогали оклематься. Немало времени истёкло прежде, чем он смог подняться. Когда ж он встал и сделал первый шаг, осторожно повели его до хаты.
Семён же опечалился. Он думал, что убил сапожника-лантрыгу. Вон как бывает! На Рождество Христово собирался исповедаться, покаяться, а вышло – с точностью до наоборот. Не токмо бабник он таперича, но ишчё убийца! Кто ж замуж за него пойдёть? Наверняка, он и Маланью потерял – нагнал, наверное, ей страху!
Месяца два примерно проболел сапожник и, к счастью, остался жив. А Сёмушке пришлось держать своё ухо вострó: братья и товарищи лантрыги с дубинами, ножами подстерегали в закоулках его, но Бог почему-то Семёна миловал.
Однажды, хорошо повеселившись, вернулся подшофе домой, и кое-как залез на печь, и задремал. Но то ли наяву, а то ли он во сне вдруг видит, как змея проникла внутрь его, холодная и слизкая, – такое омерзенье ощутил, что, очухавшись, чуть не блеванул, но слышит чудный голос:
«Ты проглотил змею во сне, и тебе противно: так тошно Мне смотреть, что вытворяешь ты».
Как бы с Небес он слышал нежный голос и твёрдо был уверен, что это голос Богородицы – красивый, неземной, возвышенный!
«О, Пресвятая Богородица, прости… Явилась Ты Сама, чтоб вразумить меня! Сама благоволила посетить меня…», – всю ночь Семён слезами обливался, а под утро уснул он безмятежным сном.
Рано утром тятенька не стал его будить: слышал он, как Сёмушка всю ночь ворочается, глубоко вздыхает, плачет… «Страдает мой сердечный», – думал про себя Иван Петрович, но глубоко же в сердце радовался тому, что молитвы, наконец, его услышаны – блудный сын «был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся»[13].


[1] Слова святителя Иринея Лионского. [2] Девичья краса – девичий головной убор из широкой повязки. [3] Ишчё – ещё. [4] Мордан – прост. кабан. [5] Тютя – колпак. [6] Чесать языки – болтать, разговаривать попусту, мирно беседовать. [7] Мотать – болтать. [8] Колядки – рождественские обрядовые песни. [9] Лудить – здесь жарг., пренебр. делать. [10] Лантрыга – шалопай, озорник. [11] Тятюшки улядеть – смотреть что-то забавное, смешное. [12] Утирка – полотенце. [13] Лк. 15, 24.







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 167
© 30.12.2018 Александр Данилов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2454039

Рубрика произведения: Проза -> Повесть













1