Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

Три Тараса


Предисловие.  Украина - это моя вторая родина. Там жили мои предки по материнской линии, там и сейчас живут мои родственники. Я думаю  о них с тоской постоянно. Очень хочется повидаться. Но пока по известным причинам встреча с родными людьми невозможна. Данная повесть была написана  в начале 2000-х годов.   
                                                                                                                                             Деду моему, Скороходу Петру Алексеевичу, посвящается.
                                                                                                                                                                                                                            Автор.
                                                                                                                           1.
                                    Проснулся Тараска оттого, что приснился ему сон. Бегают они, будто, с матерью по берегу реки, смеются и камешки в воду бросают. А мать такая красивая, молодая и очень веселая, как на фотографии, что лежит в бабушкином альбоме. Подбегают они к самой воде, а вода холодная, прозрачная, все дно просматривается. И вдруг, смотрит Тараска, выходят из реки водолазы. Огромные, страшные, с автоматами наперевес. А это вовсе не наши водолазы, а вражеские. Идут они цепочкой, прямо на Тараску с матерью надвигаются. Вдруг выходит вперед высокий человек, руки, словно крылья, размахнул, волосы развеваются. А это вовсе не водолаз, а Тараскин отец. Он смеется и подбегает к матери. А Тараске страшно. Хочет он крикнуть матери, чтоб убегала, а голоса у него нет…
                                   Тут Тараска и проснулся. Поднял голову, прислушался. Тихо в комнате. Сел Тараска на постели, успокоился немного, опять прислушался к ночным звукам. На печке дед заворочался. Попыхтел, покряхтел, ругнул спросонья «бисову душу», долго так чертыхался, пока с постели не подала голос бабка:
                                  -Чого цэ ты, батько? Мабудь, трэба що?
                                  -Видчипысь! – отозвался дед и опять проклял несчастную «бисову» душу.
                                 Тараска выпрыгнул с постели и звонко пошлепал босыми ножками к печке. Забрался к деду на полать, подлез под горячее ватное одеяло и прижался щупленьким своим тельцем к стонущим дедовым мощам. Дед и успокоился.
                                 Тараска всю свою жизнь от рождения, если не считать того времени, которое он пробыл в скитаниях, жил у деда с бабкой. Ни матери у него нет, ни отца. Вернее, они где-то там есть, раз дед все время повторяет, когда о них заходит речь, что они «обретаются в длинных бегах». Но Тараска их ни разу в жизни не видел. Только на фотокарточках. А еще Тараскину мать часто по телевизору показывают. Она все время что-то говорит: то в толпе людей, то с трибуны, то в комнатах. В телевизоре мать шибко красивая. И на фотокарточке тоже. Отец тоже красивый. Тараска иногда залезает в бабушкин комод, достает из альбома родительские снимки и любуется изображениями. А еще Тараска вырезал из газеты материн снимок и спрятал в ящик стола.
                                А деда Тараски в Гайдуковке все зовут по-разному. Его товарищи, такие же, как и он сам, старики и их сморщенно-скрипучие старухи, бывшие дедовы подруги, уважительно величают деда «Кобзарем». Потому что зовут деда Тарас, и потому что умеет спивать разные жалостливые песни. Особенно, когда выпьет стопку-другую. Летом по вечерней зорьке на дедовой завалинке соберутся все гайдуковские старики и, ну, спивать «Сонце низенько». Дед Тарас шибче всех. Вот потому и Кобзарь.
                               Хуторские мужики и парубки зовут деда «Головой», потому что, во-первых, дед Тарас действительно когда-то был головой колхоза «Червоный прапор», а, во-вторых, прозвали его «Головой» за умение толково и справедливо разбираться во всяческих несуразностях тяжелой сельской жизни.
                               Дивчата и молодички зовут деда «Галушкой», потому что у деда фамилия такая: Галушко. А почему дед не обижается на это прозвище, так это потому, как в Гайдуковке полхутора – Галушки. И нынешний голова хозяйства тоже Галушко, и тоже родом из Гайдуковки.
                               Ровно столько, сколько примечателен старый Голова-Галушко, неказист его дом. По правде, дом его вовсе не дом, а обыкновенная хата с земляными полами и соломенной крышей. Единственная хата в Гайдуковке, старая, как и сам дед. Стараниями бабки Ганны хата во все времена смотрится чистенько и аккуратно. А летом так и вовсе из-за шторы зеленого палисадника выглядывает своим белым ликом и отражает ослепительные лучи солнца. Тогда она совсем не походит на старушку, а, наоборот, ее выгоревшая светло-русая соломенная копна делает ее озорной девчонкой-подростком.
                              Вот в этой низенькой и завалюшней хате, спрятавшейся в гуще вишен и яблонь, прямо в самой середке единственной хуторской улицы и живут Галушки: дед Тарас, бабка Ганна и восьмилетний внук их Тараска.
                              Тараска ловко пристроился на печке возле деда. А когда пристроился, удовлетворенно вздохнул и подумал, какой он хитрый человек. Ужасно хитрый. Другой раз на печку дед его ни за что не пустил бы, потому что Тараска «рыбу» иногда « ловит». А так он и на печь залез, и деда успокоил.
                              Тараска зовет деда «дидуню». Его так все хлопцы называют. За добрость. Это он с виду такой хмурый и важный. А вот если нужно кому лодку из старой «кразовской» камеры смастерить или свистульку из камыша, то Тараскин дидуня это без всяких лишних слов организует. Но и без всего этого Тараскин дед – самый лучший дед в мире. Когда старый Голова принимается рассказывать про войну с фашистами, собрав у себя на завалинке хлопчиков, тогда и начинается настоящий театр. Посреди сцены сам Голова с длинной, изогнутой лебедем, трубкой, ибо какой же он Тарас без трубки? Рядом, положив лохматую головенку деду на колени, сидит, не шелохнувшись, его внук Тараска. С другой стороны лупит на деда большущие глазенки соседский приятель Тараски Пашка-Таракашка. Таракашка потому, что сам он весь коричневый, как таракан. И очень быстрый. Это он только тут, возле деда, такой смирный. Пашкин отец – самый настоящий негр из какой-то там африканской страны. И Пашка – тоже почти что негр. Но это не мешает ему быть в приятельских отношениях со всеми своими голопузыми сверстниками. Тем более, летом, когда под воздействием солнышка, воды в речке и горячей пушистой деревенской пыли, которой хоть пруд пруди посередь дороги, все обретают единый коричнево-пыльный оттенок. Вокруг вышеуказанной группы сидят, стоят и даже лежат прямо на траве остальные участники представления. Едва дидуня раскрывает рот для очередного повествования о своих подвигах на войне, как все начинают действовать. Вмиг возле дедовой хаты появляются разведчики, связисты и командиры, которые все вместе лихо швыряют в кусты воображаемых фашистов-террористов. И вовсе неважно, если в спектакле перемешиваются порой времена, эпохи, события и герои. Разве это имеет какое-нибудь значение? Тут главное – героический подъем, жажда подвига.

                                                                                                                                       2.

                           А старый Тарас так и не уснул больше в эту ночь. Хоть и затих на печи. Это он нарочно притворился, чтоб не потревожить ненароком сладко сопящего внука. Вишь, как прижух воробушек, прилепился прямо к сердцу. Старик осторожно сунул свои жесткие усы в лохматый Тараскин затылок. Пахнут волосенки-то, бисова душа, как чудно! То ли свежей соломой, то ли солнышком, то ли выстиранным бельем. А то, гляди, и все вместе. Бабка вечером долго кочевряжила внука в ушате, отмывая дневную пыль. Дед потихоньку вздохнул и прижал внука к груди.
                          Какой тут сон пойдет? Раны стонут, хвори мучают, а тяжкие думы и вовсе житья не дают. А думы все об этом ненаглядном хлопчике. Как с ним быть? Что, если дед Алхас откажется от своих намерений, да и не примет дытыну? А они, ведь, с бабкой дюже старые сделались. А ну, как ненароком перекинутся? Куда ж он тогда денется? Будет один-одинешенёк по всяким казенным домам горе мыкать. Хотя и у них тут какое житьё? Так. Не житьё, а доживание. Пенсии, что им со старухой выписали, хватает только на уголь и дрова, чтоб зимой не померзнуть. За свет еще платить надобно. Надумали эти городские чиновники ещё драть налог за хату. Когда ещё, после войны, сам, своими руками поставил мазанку, сам и сад посадил, и колодезь вырыл. А теперь за свое же добро чужим людям плати. Не иначе, свет перевернулся! Слава Богу, добрые люди помогают, кто чем. Да и родственники, дай Бог им всем здоровья, не забывают. С нового урожая Василь Галушко мешок зерна прислал, да муки, да масла канистру. От, баба теперь пирожки стряпает.
                        Малый Тараско до пирожков большой охотник! Ему бы в школу определиться. Виданное ли дело: целый год по майдану в Дуванке прогарцувал. А другие в школе всякие науки усваивали в это время. И то правда, что Тараска не просто бегал, а гроши зарабатывал. «Я, - говорит, - диду, до школы трошки зароблю, щоб и книжки було за що купувать, и одёжку».
                        «На все гроши нужны, - подумал дед. – Присылают мало, да и то не каждый месяц. А трэба…». Тяжело вздохнул дед. У других во дворе хозяйство: то свинка, то скотина какая. А у них с бабкой какое хозяйство? Так, тьфу! Срам один, а не хозяйство: кур десяток, да кот Соломон, да в будке Серко. Толку от него нуль. А тоже в миску заглядывает, чума огородная! Скорей бы уж Тараска вырастал!
                         Старик шумно запыхтел и заворочался. Ноги нудят, житья от них нет! Но лучше уж ноги, чем думать о том, о чем дед не позволял себе думать никогда: о скорой своей смерти. Еще в войну научился гнать дурные мысли. Сколько раз умирал. А как подберется косая, скажет себе: «Э-э, нет, брат, я еще поживу! А ты, старая с косой, геть видсилля!» - и мысли все враз долой. И поплетется смерть прочь.
                         И всегда получалось не думать о смерти. А теперь нет. Тараскина сиротская участь заставляла и будоражила душу. «Мы с бабкой помрем, - думал старый Голова, - а батько да маты хлопчикови десь ушились. Куда малому податься? Одному в хате куковать?» И крутится на печи старик, и мучается горькой думой, потому как пропащий Тараскин батько – никто иной, как родной дедов внук, урожденный Галушко. И тоже Тарас. Это сын Петро его так в честь деда назвал.
                         Стало быть, малой Тараско, вот этот, который свернулся калачиком подле сердца, - это уж правнук. Тарас номер три. А внук, бисова душа, в каких краях обретается? Неужто, ни разу беспутное сердце его не повернуло дурную голову в сторону Гайдуковки?
                          И вспомнил дед Тарас, как приехал его внук девять лет назад в Гайдуковку.
                          Встретил дед внука пышно. Закатил веселье, аж гай зашумел! Пришли все Галушки, и гайдуковские, и дуванские: все родичи. И сам председатель колхоза Василь Галушко. Это сейчас он хозяин фермерского хозяйства. А тогда он был головой огромного колхоза-миллионера. Одних молочно-товарных ферм в колхозе было пять. Да свиноферма, да конюшня, да мехмастерские, да сад в 15 гектар, да пшеничные поля, да огороды – все в колхозе было. И свои специалисты, и магазины, и ликарня собственная, и детсад, и школа, и клуб на четыреста мест. И все это богатство старый Голова, Тарас Галушко, как с фронта возвернулся, так тридцать лет бессменно и поднимал. А потом уж Василь на смену стал. Василь толковый мужик и упертый. Весь в деда Тараса. Потому что племянник. Старый Голова сам и обучал племянника всем премудростям руководящего дела.
                         Василь никогда не забывал своего пестуна. Вот и в хату новую сколько раз норовил Голову с бабкой Ганной переселить. Даже ругался по-страшному и грозился дедову мазанку бульдозером разнести. А дед Тарас уперся: не пойду в новую – и точка! Хата, дескать, дорога, как память. Теперь и пожалел: малому Тараске этакая рухлядь останется. Ни жить в ней по-человечески невозможно, ни продать, ни обменять. А Василю уж нынче где для стариков новую хату взять? Еле-еле концы с концами сводит в своем фермерстве. Спасибо, что хоть харчи подбрасывает! Малой Тараско когда сам пошел ножками, Василь телевизор старикам справил. Сам приволок в хату, сам же и антенну по-над трубой приладил.
                         И Пылып Галушко старого Голову не забывает. У него тоже хозяйство. Пылып деду огород и пашет, и засевает, и убирает по осени. Так что у деда с бабкой и в это проклятое лихолетье в погребе и картошка, и цыбуля, и всякие соленья бабкиного производства не переводятся.
                         А уж тогда, когда внук Тарас к деду в хату привьюжил, Голова шибко справно жил. Да и сам, к слову сказать, был покрепче, и бабка Ганна еще прыгала, ровно цапа. Тарас-то приехал в аккурат летом. Потому справлял дед встречу во дворе. Хлопцы вытащили из хаты столы. Да сосед Петро стол доставил. А скамейки уж так соорудили, из досок. Фонарь прямо от столба протянули. А внучатый племянник завклубом Иван Галушко притащил свою гармонь. И пошла плясать губерния! Аж на утренней зорьке расползлись гости. Последний Иван Галушко со двора ушился с гармонью под кренделем. А молодой Тарас старикам объявил:
                         -Я у вас тут, деда, поживу маленько. Захворал я. А врачи велели в деревню податься на молоко, фрукты, свежий воздух, ну, и всякое другое.
                        -А що за хвороба, внучок? – поинтересовалась бабка.
                        -Да так, на нервной почве, - отмахнулся внук.
                        -Ну, на нервной, так на нервной, - сказал Голова. – Якщо трэба, так и живи. Пущай, раз молоко и фрукты, и всякое другое. Этого добра у нас навалом. И места в хате для тебя завсегда готовое. Хоть всю жизнь. И нам весельше будет.
                        Насчет молока и фруктов бабка Ганна шибко все наладила: через месяц Тарас раздобрел, загорел, прожилки под рыжим пухом попрятались. А что касается всякого другого, то тут хлопец сам справил. А что? Дело житейское. Молодой, сам собой видный, справный, погулять, поплясать душа требует. В городе, видать , не до плясок было: вон, какой тощий да хлипкий приехал. А тут село. И тебе воздух, и кущи, и всякие звезды-месяцы. Да еще дивчата по-над хатою завьюжились. Прямо срам один! Тарас-то, конечно, парубок, да, к тому ж, дюже ловкий. А все-таки приставать к хлопцу срам. Тоже, свиристелки бесстыдные: то одна до хаты прилетит, то другая! Бабка им понадобилась, как же!
                       А Тарас ровно пивень перед ими! Чего удумал, стервец. В аккурат по-над забором соорудил перекладину на двух столбах и по утрам, когда обыкновенно дивчата и молодички выгоняют коров в стадо, принялся выпендривать на этой вертелке свои куролеса. Покрутился этак неделю, а потом в клуб на танцы подался.
                       Как он там, в клубе прохлаждался, то ни деду, ни бабе Ганне не ведомо было. Только гульба гульбой, а в селе в самую страду, ежели ты не хворый да не старый, бездельничать грех. Срамота и распущенность! И стал дед к внуку с разговорами подбираться. Дескать, не гроши твои нужны, а перед людьми стыд: здоровый парубок, а без работы гарцует.
                      -Ходы до головы прямо, - сказал. – К Васильку Опанасовичу. Пущай до комбайна ставит, або на ток.
                      Отправился внук в контору, а дед сел на завалинку и возмечтал, как в праздник Василь Галушко пожмет старому Голове руку, а потом чокнется стопкой с горилкой и объявит прилюдно: « Спасибо, диду, за хлопца, за то, что род наш здоровый и добрый не посрамил внук твой».
                      Но вопреки ожиданиям старика молодой Галушко выпросил себе самую, что ни есть, срамную работу. Такую, что и грех вспомнить. Подрядился этот байстрюк гонять с хлопцами по майдану мячи. Оно и мячи, конечно, можно, если после работы. А этот – вместо работы. С малыми дитями гонять, хай йому грец! Пенял дед внуку, ругался и плевался. Заставлял бросить пустое занятие. И даже ходил сам к племяннику, председателю Василю. Но своего не добился.
                      -Надо, -сказал Василь, - чтоб и с дитями кто-нибудь вожжался.
                      Осенью, правда, перевел Тараса в школу на физкультурную должность. Насчет школы дед спорить не стал. Школу он уважал: деток учить – дело почетное и важное. И, хотя какой из внука учитель, но все-таки среди умных людей стал обретаться.
                      «Среди умных людей обретался, а ума, видать, не набрался!» - мысленно заключил дед и медленно, кряхтя и чертыхаясь, стащился с печи. Натянул портки и двинулся в сенцы.
                       Уж рассветало. Надобно работу справлять. Вот и бабка загремела сковородками. Воды теперь понадобится, да керосину, да то, да сё. Тоже уж дюже старая стала: ведра из колодца вытащить не может. Не бабка, а так только, одна видимость осталась. Ровно что и может, так это пыхтеть и браниться.
                       Охладившись ковшом воды, старый Голова выбрался за порог. Чудно на улице! Над хутором рассвет занимается. Из-за молочно-розоватой дымки у горизонта важно выкатывается солнце. Багрово-золотистые лучи его разрумянили верхушки деревьев и блестящие железные крыши домов. Хорош будет день!
                       Щурясь и ухмыляясь в усы, дед с удовольствием повертел головой, подставляя солнышку то одну щеку, то другую. Тут он обратил внимание на следующую картину. К Серковой миске, только что наполненной остатками густого борща, самым подлейшим образом воровски подбирается старый кот Соломон, расстрига и бандит высшей марки. Голова терпеть не мог этого кота. И было, за что. Мало того, что Соломон этот – вор и тунеядец, так он еще и хитрый наглец, какого и в целом свете не найти. Вокруг пальца он может обвести хоть самого черта, не то, чтобы этого простофилю Серка. За ум и хитрость кота и прозвали Соломоном. А пакостит он вовсе не с голодухи, потому что голодным никогда не бывает, а из любви к искусству .
                       И вот этот бандитский Соломон без стыда и совести крадется к чужой миске в то время, когда простодушный хозяин её безответственно шляется по соседским подружкам. «Каков подлец, а!» - мысленно возмутился старик. Он осторожно снял с ноги черевик и с силой швырнул им в кота. Раздался дикий вопль. Соломон задрал хвост и прыгнул на забор. Но не удрал, а забрался на столбик забора и, облизываясь, стал ждать, когда дед уйдет. Дед плюнул в сердцах и действительно пошел в сарай за ведрами.
                      -Черт скаженный! – рассердился на кота. Все настроение спортил, сатана бисова!.

                                                                                                                                  3

                                Именно в то самое утро, когда старый Голова так самоотверженно сражался с бандитом Соломоном, только двумя часами позже, от центральной усадьбы кооператива «Мрия», которая сельчанами звалась попросту Дуванкой, в сторону Гайдуковки торопко трусил довольно важный человек.
                               И этот человек был Тараскин отец и одновременно собственный внук деда Тараса. Какие ветры завеяли этого человека в Дуванку, ведомо, пожалуй, одним лишь ветрам, да еще некоторым авторитетным людям. А только как раз вчера ввечеру обнаружился он собственной персоной в центре Дуванки на том самой месте, где собралась в кучу вся дуванская культура: магазины, клуб, бытмастерская и веселый сельский шинок, который по-современному гордо именовался баром. В этот самый шинок сходу и направился новый гражданин. Но не шибко, потому что был конец дня, и с внутренней стороны стеклянной двери уже повисла табличка с надписью: «Закрыто».
                               Но эта табличка висела просто так, нарочно. Для тех, кому, вдруг, вздумается проверять что-нибудь. Ну, и еще для тех, кто ничего не понимает. А кто понимает, то вовсе не смотрит на всякие таблички и заходит в шинок. Подсаживается за стол к приятелю, который только того и ждет, чтоб ему составили компанию. Потому что своих денег у него уже не осталось, а на тарелке все еще скучает консервированный зеленый помидор, а в глотку эту несчастную сироту без сильно действующего средства никакими судьбами не протолкнуть.
                              Веселый гражданин, Тарас Петрович Галушко, умел всегда все понимать. Он толкнул стеклянную дверь и тут же, прямо с порога, увидел человека, необходимого для того, чтобы скоротать длинную, скучную ночь. Но он и виду не подал к тому, чтобы возбудить у человека хоть какое-нибудь подозрение во внимании к его персоне. Ткнув портфель подмышку и глубоко засунув руки в карманы, гражданин вальяжно подкатил к буфетной стойке и нахально уставился на буфетчицу, вытаскивающую в это время из-под стеклянной витрины ценники.
                             -Не торгую! – небрежно бросила буфетчица, не глядя на посетителя.
                             -Понятно, - сказал гражданин, вытащил из кармана сотню и положил на стойку:
                             -Мне беленькой грамм сколько-нибудь и что-нибудь закусить.
Получив через минуту необходимое, гражданин так же вальяжно двинулся к столикам, к тому человеку, которого заприметил с порога. Но тут откуда-то сбоку он услышал удивленный возглас:
                           -Тю! Та хиба цэ Тарас?
                            Тарас оглянулся и за одним из столиков увидел человека, вскочившего к нему навстречу. Вот тебе на! Завклубом Иван! Собственный родственничек!
                           -Здоровеньки булы, братушка! – облобызал Тараса Иван. – Яким шляхом до нас? Сидай, Тараско, хай тоби грец! Та розмовляй скорийше, як цэ тэбэ занесло до нас?
                           Тарас поморщился. Встречаться с Иваном не входило в его планы, потому что нужно иметь крепкие нервы и выдающиеся способности, чтобы суметь скоро отлипнуть от этого человека без ущерба для своего здоровья. А времени у Тараса на все про все было мало. Он молча налил водки в свой и Иванов стаканы:
                          -Давай выпьем! За встречу!
                          -Оце добре! – с готовностью подхватил Иван. Мгновенно осушил стакан и подставил к бутылке вновь.- Наливай ще! Выпьем за батькив наших, як водится. Життя нам воны дали, выгудували, навчилы, а мы их, ровно худобу, геть, долой побираться да помирать кинули. Грех це, скажу тебе, братушка!
                         -Да ладно тебе скулить! Не нашего ума дело! - перебил его Тарас.
                         -А чьего? Батьки наши, между прочим. Старость батьков своих мы должны устраивать. Их сыны, а не закордонные доброхоты.
                         -А ты что не на работе? – спросил Тарас, имея в виду вечернее время.
                         -Го-го-го! – зареготал Иван. – На работе! Так я давно уж не завклубом. – Придвинулся к Тарасу и обволок перегаром:
                         -Нету клуба, братушка! И меня нету. И колхоза нету. Ничего нету.. тю-тю! – Выругался и ковырнул вилкой по пустой тарелке. Оглянулся по сторонам и прошептал заговорчески:
                        -Тут у нас, Тараско, такэ смуття зробылось, не можно и балакать! Шо было, все уплыло. Геть, долой, як метлой! А шо осталось, то растащили до последнего гвоздя. И в Гайдуковке тож самое. Мы теперь с Гайдуковкой закордонны соседи: в Гайдуковке москали живуть, а у нас тут хохлы.
                       -Ты что мелешь? Какие в Гайдуковке москали могут быть? – удивился Тарас.
                       -А такие, - пояснил Иван, - шо Гайдуковка до России отошла, а мы в Украине остались. А по мосту кордон провели. Так что и выходит, шо там уси подряд москали зробылись, а у нас в Дуванке остались хохлы.
                      -Чушь какая-то! – сказал Тарас. – Наши родичи тоже, выходит, москалями заделались?
                      -Ага! – кивнул головой Иван. – И Василь Галушко москаль, и дед Тарас с бабкой Ганной москали, и Пылып – уси как есть. Все москали и оккупанты, если верить нашим горлопанам з Киеву. А мы благородные дуванские хохлы кажен день просекаем кордон, шоб у «проклятых» гайдуковских москалей позычить трошки грошей та харчей, та шмоття всякого, або нужда замотала до невозможностев. У нас тут, если кто и живет по-божески, так бывшие конторские. А кто голова у нас, ты знаешь? Алхасов Рустам, вот кто! Он з Кавказу всю родню сюда затащил. Вот эта родня нами всеми тут и заправляет.
                      Про Алхасова Тарас не удивился. Он знал, что бывший ветврач бывшего колхоза теперь директор и, по существу, основной владелец так называемого кооператива «Мрия». Собственно, именно к этому Алхасову Тарас Галушко и намылился с визитом. Но про свои планы болтливому Ивану Тарас, естественно, ничего не сказал. Он вообще тут объявился неофициально, так сказать, инкогнито. А потому вовсе никому не нужно знать, какая забота его сюда загнала.
                       А Иван, конечно, не преминул полюбопытствовать, надолго ли на сей раз Тарас пожаловал в родные места и что собирается делать. Но тут буфетчица принялась их выгонять, поскольку пришло время закрывать заведение.
                       -Ходым до закутка! – предложил Иван.
Шибко не хотелось Тарасу идти куда-нибудь с Иваном, но где-то ночь надо было коротать. Так что ничего и не оставалось, как терпеть Иваново гостеприимство.
                      -Куда идем? – спросил Тарас, когда они вышли из бара.
                      -А ты хиба забув наш закуток?
                      -Ты ж сказал, что уже не завклубом.
                      -А никто не завклубом. И клуб не клуб, а шут знает что. Но я туточки сторожую, да на весилля музыку справляю.
                      Клуб оказался на замке. Иван пошел к кинобудочной лестнице и пошарил под ней в бурьяне.
                      -Вот она тут, серденько! – радостно потряс огромным амбарным ключом и двинулся к массивной клубной двери.
                      Забрались в помещение. Из клуба неприятно понесло смесью сырой плесени и дохлой крысы.
                      -Фу, какая гадость! – не удержался Тарас.
                      Зашли в директорскую. Ничего в ней не изменилось за истекшие после Тарасового исчезновения девять лет. Те же серые стены, старые шкафы с потрепанными журналами, колченогие стулья, на одном из которых громоздился обшарпанный футляр от баяна, который валялся тут же, возле вороха смятого театрального белья, густо пробитого молью и крысами. В углу на пыльной тумбочке – гора из приемников, магнитофонов и других звукопроизводящих установок эпохи царя Гороха, пришедших в совершеннейшую негодность. От всего этого хламья разносилась тошнотворная болотная вонь.
                     У Тараса создалось впечатление, что Иван и не уходил никогда из этого так называемого кабинета, в котором он чувствовал себя по-хозяйски уверенно. Усевшись за стол, Иван заговорчески подмигнул Тарасу и извлек изнутри стола стопочки и литровую банку, закупоренную полиэтиленовой крышкой.
                     -Вот мы сейчас и раздавим! – хихикнул он и налил из банки в стаканы. – Ну, кидай по маленькой!
Тарас выпил и удовлетворенно крякнул:
                    -Хар-рошая, стерва!
                    -Эт наша! – похвастал Иван. – Сам гнал. У меня на горище целый завод!
                    -И много у вас этим занимаются? – спросил Тарас, кивнув в сторону банки.
                    -Чем? – не понял Иван.
                    -Ну, производством.
                    -А-а, ну, эт смотря где. Якщо в Гайдуковке, так там этим не промышляют. У нас отовариваются. А в Дуванке только ледащий та болящий не занимается. А як, по-твоему, гроши зароблять?
                     -Как? Работать надо. Землю сеять, коров доить.
                     -Ага! Ты-то сам в своей жизни много наробыв?
                     -Я не сеятель. Каждый должен заниматься своим делом.
                     -Ну, и чем же ты, к примеру сказать, занимался?
                     -Да уж не сидел без дела.
                     -Я представляю, - сказал Иван и захохотал.
                     -Ты что? – обиделся Тарас. Вскочил с места, намереваясь немедленно уйти отсюда.
                     -Не сердись, братику! – удержал Иван. – Я не хотел обидеть. Ну, представил, как ты продуктивно робишь этих самых маленьких ребятенков. Хиба ты в этом деле не специалист?
                    -Ну, ты ври, да не завирайся!
                    -Да, ладно, не скромничай! Хиба я сам не такий? А скажи лучше, старина, ты хоть считал их когда-нибудь?
                    -Кого?
                    -Да хлопцев усих, которых настругал за свою жизнь? Один такий байстрюк щодень стрибае по майдану.
                    -Что ты пристал, ей-богу? Давай лучше выпьем!
                    -Оце добре! Давай! – Иван опять наполнил стаканы. – За що выпьем? За батькив пили. За дитэй ты не хочешь. За жинок? Ни! Хай им грець! За них не будем.
                   -Давай, за Украину, - предложил Тарас.
                   -О! За ридну неньку нашу Украйну! – согласился Иван.
Выпили, зажевали полтавской колбасой, которую Тарас предусмотрительно прихватил из бара.
                   -А мы за що с тобой балакали? – поинтересовался Иван.
                   -За Украину, - ответил Тарас.
                   -Ну? – опять спросил Иван, звучно икнувши.
                   -За Украину, - повторил Тарас и добавил, - заметь, брат, за самостийну Украину.
                   -А это как, за самостийну?
                   -А так, что Украина теперь вольная и свободная.
                   -От кого свободная?
                   -От москалей, чума ты дремучая! Всех москалей надо гнать с Украины взашей.
                   -Чого ты за них вцепился, як блоха собачья? Воны ж нам родня.
                   -Какая родня? В гробу я видал такую родню! Хай москали отправляются в свою Россию. Нет им места на нашей земле, оккупантам проклятым!
                  -Шо-то я ничего не пойму, за що ты балакаешь? – непонимающе уставился на Тараса Иван. – Яки оккупанты? Маты твоя ридна хиба оккупантка? Або тетка, Василькова жинка? И моя маты? Мабудь, що воны наших батькив оккупировали?
                 -Да ты не передергивай! Я же про другое толкую, - перебил Тарас. – При чем тут наша родня, если я тебе про политику.
                 -Так и я же про политику, шоб ее разорвало! – опять икнул Иван. – Шановни господари политики её придумали та нам заместо грошей сують под нос, а таки дураки, як ты, повторяють. Орете, губошлепы, про самостийность, а Алхасовы з Кавказу наше сало жрут, горилку пьют, дома наши разоряют, а жинок наших рабынями своими роблят. Шо цэ за политика такая? Ты подывысь, шо з нашей Дуванкой зробылось? Слухай, Тарас, а ты, часом, не с агитацией сюда прикатил? – уставился Иван на Тараса.
                -Не-е, - успокоил его Тарас. – Я по своим делам. Ну, а если б и с агитацией, это что, преступление?
                - Цэ паскудное дило, якщо против своих агитировать, - сказал Иван. – А я розумив, шо ты за хлопцем своим приехал.
                - За каким хлопцем?
                - Як, за каким? За твоим. Шо у старого Головы живе.
                 - Откуда у них мой хлопец появился? – удивился Тарас.
                - Тьфу! Да ты шо, з горища свалился? Кажу тебе: твой хлопец у деда живе. Весь твой портрет с головы до ног. Только маленький.
                -Да откуда ж он взялся, этот портрет? – взвился Тарас, вмиг протрезвевши.
                -Ну, брат, тебе это лучше знать, - хихикнул Иван и добавил. – А что касается дидов твоих, так им голопуза твоего Марго подбросила. Родила, дидам скинула и ушилась десь.
                -Как, ушилась?
                -Так, ногами!
Тарас поднялся и пошел к двери.
               -Куда же ты? – встрепенулся Иван. – Погодь! Горилка-то як?
               -Иди ты!.. – огрызнулся Тарас и выскочил вон.

Продолжение следует.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 22
© 23.12.2018 Юлия Шулепова-Кавальони
Свидетельство о публикации: izba-2018-2448172

Рубрика произведения: Проза -> Повесть















1