СТЕРВА


СТЕРВА
     Целые два года пятого и шестого класса мне тайно нравилась маленькая ехидная красавица-троечница Аля Кийко. Я-то ей не понравился сразу. Она была влюблена в паренька, на место которого я пришёл в класс и даже был посажен на его парту. По сведению ребят, это был красивый офицерский мальчик. Эдик Падалко был отличником, всегда очень аккуратно и импозантно одет, умел рисовать шаржи и газеты, и был моим тёзкой. Его отца, военного интенданта перевели на Запад. А тут я прибыл с Запада фактически на его вакантное в детском коллективе место. Моя заслуженность этой вакансии немедленной и хитрой пробы со стороны красавицы Алевтины не выдержала. Только по учебе я проходил в эрзац-Падалко, которого ни разу в жизни не видел. Ни комплиментов, ни цветов, ни угощений… Да ещё семья огромная, двое из которых также пришли в эту школу в другие классы. Небольшой рост и бедность сопровождала меня всю жизнь. Ну, да от этого куда денешься!
Большой аэродром. Так назывался авиагородок на окраине Хабаровска, куда перевели отца из Белоруссии. Как это произошло? – фантазия.
Офицеров, у которых было трое и больше детей на Дальний Восток не направляли. В Москве в Управлении кадров Министерства вооружённых сил – кажется, тогда так называлось будущее министерство обороны, у папы оказался друг, с которым они вместе воевали. Полковник Иванов, кажется. Он предложил оставить его в Москве. Но отец отправил уже багаж в Хабаровск, в котором из ценных для него вещей находилось только старое потрёпанное трофейное пианино. Так в Москву, в которой родился, вернулся я лишь через 47 лет, да и то «на птичьих правах».
Да. Нравилась она мне. Но до тех пор, пока первого сентября 1953 года после летних каникул уже под фамилией нового отчима Цаплина, встав на стул в своей коротенькой в клеточку юбочке, из-под которой выглядывали голубенькие рейтузики с облегающими оборочками, а не грубыми резинками, победно оглядев класс, закричала громким не по ростику голосом:
     – Ребята, Амур обмелел!
     – Почему, почему … – загалдели девчонки.
     У периферийно элитной части наших девиц, состоявшей из 3-4 «долгожительниц» нашего Б-класса, в который я попал год назад, она играла роль неформального лидера, поэтому они ей всегда слегка подыгрывали.
     – Наш Мирмович воды в рот набрал, – меня она не заметила и поэтому, видимо, смело продолжала, – боится, чтобы его отца с евреями-врачами вместе не посадили.
    Я не знал, как реагировать. Во-первых, этот вражеский выпад не соответствовал тому, с каким вниманием я рассматривал её соблазнительные рейтузики. А во-вторых... Всегда знавшая всё раньше всех, приносившая сплетни и новости в класс обо всём, что происходит в авиагородке, безжалостно распространявшая любые сплетни о родителях одношкольников и одноклассников, не жалевшая даже учителей, она вдруг оказалась в затруднительном положении. Её неосведомлённостью я, да и не только я, был удивлён безмерно. Дело врачей было спущено на тормоза практически сразу же после смерти Сталина ещё ранним летом. После 3 июля, когда по радио объявили о разоблачении в рядах высшего руководства партии и правительства агента международного империализма и англо-японского шпиона и мусаватиста Лаврентия Берии (о чём я узнал во время рыбалки с Володей Суховерховым), разоблачения «врачей-убийц» Фрунзе и Горького, Жданова и ещё кого-то в печати полностью прекратились. Позже, к осени оно и вовсе было объявлено фабрикацией ведомства раскрытого шпиона Л.П. Берии.
    Напряжённая пауза в классе могла бы никогда не закончиться, если бы не грубый и хулиганистый двоечник Володя Крутиков – чемпион по игре в мохнато-свинцовую «зоску» и пристенок, который выкрикнул с «камчатки»:
     – Сядь, стерва, не свети своими подштанниками! Замучила всех своими сплетнями. –
Да она, вообще-то, эта пауза, ещё из-за того, что я уже приобрёл собственный авторитет своими подсказками, помощью в контрольных по математике, да и своей незападной скромностью. А для моей "симпатии" она не закончилась до самого восьмого класса, когда Аля с презрительной ухмылкой бросила нас, так как была переведена из авиагородка «Большой аэродром» в школу № 2 в центре города.
После окончания школы, когда я работал разнорабочим строительного цеха на авиационном заводе им. Горького, учился на вечернем математическом отделении пединститута и одновременно был стилягой, войдя в число четырёх Эдиков – завсегдатаев танцплощадки парка Дома офицеров Советской Армии, разодетая во все цвета радуги моя нахальная обидчица прослыла первой в городе путаной, с которой путался один, самый старший и авторитетный из нас – Эдька Крашенинников. При неожиданных встречах мы оба делали вид, что не знаем и никогда не знали друг друга.
Потом уже я узнал, не помню от кого, что жизнь её в семье как со старым, так и с новым отчимами и какими-то проблемами с мамой была не сладкой.
     Кто знает, кто может сказать, почему я вспоминаю это?!





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 08.12.2018 Эдуард Мирмович
Свидетельство о публикации: izba-2018-2434364

Метки: Хабаровск, одноклассники, дело врачей, Берия, стиляги.,
Рубрика произведения: Проза -> Мемуары











1