Скорее Декамерон, чем Тантризм (архив)





Традиционный и непреднамеренный интерес к данной теме позволяет продолжить обсуждение базовой проблемы, подводящей индивида к “опыту проживания”, обобщенному жесткостью антиномий социо-культурной реальности. В этой статье речь идет о попытке задать дискурс оживленного взгляда в вольных рамках эссеистики.
Объектом дискурса в данном случае может стать способ перехода базовых переживаний в “особые чувства”, неявно формирующие опыт современника в трепетно- личностную систему отношений; таким образом, структура рассуждений распространяется на индивида в обобщенном и снимающем запреты понимании.
Если желание общения делает феноменологический словарь более эротизированным, то недомыслие возможностей придаст гендерной задумчивости опыт прочтения языка рациональности.
Неизбежная фатальность обреченности на историю подводит к необходимости обходного маневра. Современное знание, опирающееся на повторение, становится перед возможностью комментария, как способа речи, позволяющего регулировать дистанцию символической реальности в контексте выразительных средств традиции.
Но позволит ли избежать косной избыточности комментария обсуждение традиции, отсылающей к школе традиции как способу взаимодополнения и взаимоотношения Учителя и ученика, заслоняющей реликвии корпоративности безмолвной доверительностью? Интимно-неведомая правда традиции “забытия” даосизма, не переплетаясь, совпадает в параллельном рассмотрении “порождения в духе” традиции раннего христианства. Новое порождение ученика учителем неизбежно придает сакральной инициации метафоричность реальности плотского рождения. Закономерный переход метафоры в антиномию, в конце концов, изгоняет таинство традиции из повседневной жизни. “Рождение от плоти есть плоть, а рождение от Духа есть дух”.
“Трудно отрицать, что за христианской практикой целибата стоит аналогичная концепция, которая однако, оставалась имплицитной, не выходя на поверхность, не получая такой массивной, тяжелой, плотной фиксации в словах”. Конечно же, в определенном смысле “западная традиция скорее допускала отсутствие стыдливости в материях плотских, чем в материях духовных; скорее “Декамерон”, чем тантризм.”
Действительно, неоднократное возвращение к фактам тайной “платоновской инициации” в более широком контексте обрядов, подводит к определенным выводам о возникновении греческой педерастии путем распада, деградации тайных ритуальных процедур. Впрочем, взращенное в ритуальной культуре отношение к половому акту как продолжению сакральной процедуры вызывает противоречивую оценку. Это в какой- то мере придает неразрывности античной системы воспитания со склонностью к педофилии конфигурацию преодоления сексуального тяготения к сущностному ядру образования.
Это преодоление концептуализируется в учении о “Прекрасном (самом по себе)”. Классическая тема “любви к прекрасному юноше” в своей метафоричности устремляется к “созерцанию прекрасного самого по себе”, низводя тягостное впечатление современного читателя до тривиальных сентенций о “греческой любви”.
Возвращение к корням “неотвратимого упадка” традиции с неизбежной профанацией глубинного символа придает необходимости упорядочивания антиномии культурного и маргинального возможность узнавания и пересечения в общем надприродном законе. Подобное узнавание обнажает знаковую болезненность превентивных реакций тяготеющей к деградации секуляризированной системы ценностей. На первый взгляд обыденное устойчивое отношение к нарушению неявных и юридически оформленных норм говорит о стойкой необходимости высвобождения дискурса из плотности условий культурно- исторической заданности.
****

Нахождение в современной ситуации позволяет выхватить свежим взглядом приметы общественно не одобряемого сексуального поведения. Привычные нам по статьям и репортажам в печатных и электронных СМИ герои пикантных историй оказываются втянутыми в исторически сложившуюся и проходящую концептуальные изменения традицию интерпретаций. Если контекст образования становится современным следом исторического пространства формализуемой чувственности, то проявления выходящих за рамки моральных ожиданий спонтанных эротических ситуаций придают этой игре рациональное распределение. Поэтому, если и не столь привычно, то не удивительно появление в общественном мнении, как жертв, так и участников многообразия положений интимной связи героев подобной практики.
Сейчас эти люди, заботящиеся о собственном и взаимном удовлетворении, предстают перед нами под точным и подробным взглядом натурализма и интимности. Подобная видимость - непроявленная проекция, скрывающая в себе возможность обобщения и анализа техникой выверенной интерпретации. Чтобы их характеризовать, достаточно ли ощущаемой в спонтанных реакциях читателя незавершенной наблюдательности?
Ведь не менее замечательно проследить развитие отношений в ситуации совращения подростка учителем физкультуры, чем привычные своей неизбежностью нереализованные фантазии в отношении как учителя, так и его подопечных. Еще более примечательно своим появлением в поле знания сексуального ореола харизматичного лидера секты либо фигуры на первый взгляд вполне заурядного гипнолога или психотерапевта. Как правило, становящиеся известными факты длительной сексуальной связи “гуру” с последователями, являются своего рода практическим освоением новомодных учений, в основе которых плохо усвоенные в неоднократном изложении “древние трактаты”. Кажущаяся позитивность и изобилие пафоса является той решеткой, которая скрывает и сдерживает законную неловкость. Метаморфозы правил, и спорные намерения искажают сущность любого учения; достижение истинной природы образования требует встать на путь привередливого и открытого полемике обзора.
В какой-то мере, услышанные истории о приверженцах одного из ответвления “Общества сознания Кришны” становятся если не открытыми толкованию, то хотя бы иллюстративными. Речь идет о двух “преданных”, предавшихся гомосексуальным утехам, которые в ответ на уместные упреки отвечали: “Расслабьтесь, это ведь все Майя”. В этом случае Майя понимается как иллюзия, видимое подтверждение метаморфозы релятивных намерений и состояний оснований мировосприятия.
Но стоит ли современнику расслабляться, (если не подобным, то любым иным способом), тем более что другим толкованием понятия Майя является творение. Со - творенный комментарий если не уведет в пограничную зону оживленного познания, то хотя бы позволит оказаться в пространстве, размеренном афоризмом, без страстей и напряжений, привычных новому независимому человеку.
Изменения в сюжетах персонифицированных форм чувственности обнаруживаются в современных системах толкования. На протяжении столетий персонаж иудейской *демонологии Лилит выступает как суккуб, становясь важной фигурой в каббалистике. Уже в средневековой литературе Лилит приобретает статус соблазнительницы.
В современной астрологии этот символ отождествляется с открытым планетоидом, который становится источником влияния на человеческую судьбу. Согласно известному астрологу С. Вронскому, “ Лилит усиливает тягу к сексуальному разврату, распутству, к различного рода половым извращениям, а также, при неблагоприятном аспектрариуме - к убийству (на сексуальной почве) или самоубийству”. В астрологической традиции истолкования этот образ приобретает свойства библейского змея- искусителя, который стремится сбить человека с истинного пути и заманить в пропасть, откуда нет возврата. В этой традиции воздействие роковой сексуальности приобретает вариативность в интерпретации положения планетоида в зодиакальных знаках и домах гороскопа. Индивидуальные различия проявляются во всех видах соблазнения, совращения, искушения и подчинения, стремления к саморазрушению.
Подобные тенденции в школах астрологии рассматриваются через призму понятия кармы. Во всех описаниях проявления Лилит рефреном звучит: “карма требует”.
Для осведомленного читателя это понятие несет достоверность последовательного учения, предметом которого является практика особого действия. Становясь предметом умозрения, это действие выявляет соотношения и связи разбухающего поля возможностей. Каким же образом это требование несет в себе чистоту знания, вбирающего в себя функциональную ясность любых проявлений обобщенного действия?
Как известно, любая карма - это, прежде всего читта карма, то есть карма мышления. Это чистота мысли, вбирающей в себя все акты мышления, если эти мысли выражали значимость субъективных переживаний. В традиции карма йоги это является моментом величайшей значимости, определяющей характер последующего воплощения. В этом поле значимости субъективный характер нагруженного мотивационным напряжением действия своими компонентами определяет сложную цепочку событий. По своему характеру сложное действие придает этим закономерностям привычное понимание.
Переплетение мотивов, развернутость форм выражения чувств - всего этого недостаточно для формирования единого знания. Ведь возможность эмпирического познания эротических посылов наблюдаемого поведения сомнительна. Но временные разрывы выявляют идею причинности, развивающуюся в совокупности сексуального поведения. Обнаруживаемые в скрываемых представлениях объекты соблазна проявляют последовательность воплощения психологически нагруженных идей. Эти чувственные идеи обычно не осмысливаются и остаются мало осознанными, а проявляющаяся в речевых актах грубая аффективность предрасполагает к поступкам, обычно на грани дозволенного.
Обнаруживаемая в эффектах деятельности объективация понимания раскрывает самодействие языка, конструирующего непроявленной референцией осмысленность чувственного опыта. Возможно ли выявление сущностных критериев в отслеживании языкового (литературного) познания обобщенного опыта сексуальности, во всех своих вариациях: от романтической привязанности до крайних форм сексуального поведения? Общественное пространство, по-видимому, обладает культурными формами, отчуждающими, и одновременно типологизирующими нормативной устойчивостью первородную почву сексуальной импульсивности. В общественно- историческом протяжении размеренность эротического начала является местом сплава и перестройки разнородных течений: институализаций, идеологических движений и столкновений, притязаний и утопий.
Но в интраиндивидуальном разрезе стиль витальных и моральных потребностей характеризует впечатления жизненной ситуации. Этот стиль определяет готовность к деятельности и ее направленность, и участвует в создании личностных установок. Говоря словами Д. Н. Узнадзе, “смысл мотивации заключается именно в этом: отыскивается и находится именно такое действие, которое соответствует основной, закрепленной в жизни установке личности”.
Переживаемое тяготение невозможно выявить однозначно в структуре общественных притязаний; ведь то, что проявляется в акте решения, говорит об определенности, появление которой заслоняет происхождение общественно-культурного поля детерминации.
Говоря об определенности, нелишним будет возвратиться к астрологической традиции истолкования индивидуальных различий. Для современного астролога гороскоп является программой, раскрывающей устремленность жизненного пути. Но в этой устремленности влияние планет возможно видоизменить. В некоторых школах астрологии источник изменений является противовесом Лилит и символизирует силу воли, свободу выбора и решений. Индивидуальные вариации проявляются в представленности моральных качеств, высших чувств, способностей и добродетелей.
В истории астрологии можно проследить конфигурацию особого преодоления. Взгляд осведомленного наблюдателя прослеживает движение качеств и свойств планет к целевой причине; в этом акте именование, дающее свет истолкованию стихийных первоначал влияний и страстей, восстанавливает вещи в их истинном положении. Движение к сути раскрывает правдивость высвобождаемой реальности; стремящиеся к реализации намерения становятся открытыми организующим их смыслам. Но неоднозначность и завуалированность этих явлений может быть сформулирована в контексте рассмотрения совокупности процессов, образующих жизнь человека как личности. В этой связи известный теоретик психологии личности А.Н. Леонтьев указывал, что “смыслообразующие мотивы всегда занимают более высокое иерархическое место, даже если они не обладают прямой аффектогенностью. Являясь ведущими в жизни личности, для самого субъекта они могут оставаться “за занавесом” - и со стороны сознания, и со стороны своей непосредственной аффективности.” Отсюда видно, что прочтение явлений жизненного пути придает видимости распознаваемого опыта уверенность структуры, образующей личность; в своей глубине исходит от голой чувствительности к формам любой истины. Кажущийся беспорядок качественных проявлений и стимулов преобразуется в особые ощущения и стойкие чувства, придающие позиции самонаблюдения действенный способ упражнения. Одним из видов упражнения может стать прочтение размерности, образующей порядок интерпретации в совокупность понятийных действий, придающих неоформленным мотивам вид смыслополагания раскрываемого пространства соблазнительных целей.
В какой-то мере актуальность поставленных вопросов становится не случайной и позволяет увидеть разборчивым взглядом и представить один из способов прочтения теорий классического психоанализа. В этом смысле расширенные представления о теории психоанализа делают эту тему довольно разработанной. На протяжении последнего столетия усилия плеяды практикующих психотерапевтов данного направления придают новый импульс попыткам фундаментального рассмотрения и разработке языка комментирования.
По-прежнему актуальные и справедливые требования моральных норм вводят любого участника и наблюдателя сексуального поползновения в пограничную ситуацию. Размежевание табуированного и вытесненного содержания влечения распределяется в скрытый от пытливого взгляда постороннего зрителя сокровенный мир “личной жизни”. Общественная жизнь в течении столетий остается понятийно распределенным пространством умственных усилий, самоконтроля и произвольного внимания, что не мешает ему постоянно профанировать в технологично выверенную систему идеологически обновленных саморазвивающихся детерминант. Необходимость в развитии способностей и навыков делает контекст образования потенциально экзальтированным и одновременно фрустрирующим опытом становления индивида.
В этой связи будет уместным взглянуть на аппарат психоанализа, который носит в своих структурных узлах символический характер. Как обычно, все недоразумения, связанные с невозможностью выразить языковыми средствами явления вытесненного содержания влечений, прочно блокируются в традиционном слое предметного языка существующих теорий и расхожих предпочтений общественного мнения. Традиция толкования скрытого содержания психической жизни, обращение к материалу сновидений и подавленных воспоминаний подводит к раскрытию и рассмотрению существующих в психической реальности смыслов, укорененных в предметности языковой фокусировки явлений.
Наверное, существующие вариации мировоззренческих дихотомий ставят современника в ситуацию оптимальной значимости душевной работы, при которой поле смыслов сужается в постановке задачи. Развитие технологий, ставящих целью сэкономить время и энергию, приводят к новым возможностям в решении проблем. Рост потребностей и амбиций придает массовой жизни необходимость поиска идеологий немедленного достижения поставленной цели. Как признаются американские психологи, “мы считаем, чем быстрее мы двигаемся, тем больше успеваем, тем счастливее становимся и больше зарабатываем”. Такое положение позволяет ощутить упоение темпом деловой жизни, и, конечно же, уводит от осмысления событий собственной биографии. На каком-то этапе сексуальная жизнь становится показателем успешности, либо замещается деловыми достижениями. Фрейд по этому поводу указывал: “там, где произошел толчок к образованию массы, неврозы слабеют, и, по крайней мере на некоторое время, могут исчезнуть целиком”.
Но нахождение в ситуации врастания в культуру постепенно обнажает структурные элементы особой работы психики, которая проявляется в индивидуации действующего агента познания. Эта работа нуждается в выработанной системе понятий. Структурность языка школ психоанализа является тем способом, который придает психологическим связям ситуации образования смысловую трансформацию фактов обыденного сознания. Несомненно, привязанность к значимым фигурам в процессе взросления говорит о скрытой и явной идеализации, которая является ключевым моментом в образовании системы отношений и определяет ценность и глубину влечений.
В целостности системы отношений прорисовываются связи, которые устанавливаются опытом раскрываемой восприимчивости и влечений. Вовлеченность в сеть общественных отношений обозначает структуру идеалов, не всегда улавливаемую в принятии осознанных решений. Каждая значимая фигура в процессе взросления: родители, учителя, обладая неявно воспринимаемой референцией, с высоты своего авторитета закладывают систему приоритетов.
С позиций классического психоанализа первичные объекты являются модусом либидозного тяготения, формируемое целеполагание характеризуется степенью конфликта между “я” и его “идеалом я”. Как пишет в этой связи Фрейд: “Замена прямых сексуальных стремлений стремлениями, в отношении цели заторможенными, способствует в обоих отделению “я” от “идеала я”, чему уже дано начало в состоянии влюбленности”. Процесс этого отделения обогащается содержанием, образованным значимостью стремящихся к удовлетворению первичных порывов. При этом вытесненная бессознательная сфера становится одной из форм общественного сознания, умножающейся нереализованной и часто фрустрируемой эмоциональностью.
Но чаще всего именно травмирующий опыт заставляет подавлять воспоминания, несовместимые с идеализацией источника общественного опыта и влияния. Последние исследования показывают, что примерно одна из трех американок подвергалась в детстве и раннем отрочестве сексуальному надругательству. Чаще всего виновником бывает взрослый, которого ребенок хорошо знает и кому доверяет. Как указывают психотерапевты, “дети защищают себя в моменты надругательства тем, что как бы “расщепляют сознание”, они делают вид - даже сами для себя, - что спят”. Но при надругательстве может не быть прямого сексуального контакта: надругательство - это когда “взрослые дяденьки” поощряют девочку, например, раздеваться при них, демонстрируют ей свои половые органы и т.п. Ребенок, подвергнувшийся надругательству, испытывает ощущение предательства, ведь их предает тот человек, которому они доверяли больше всего, ребенок всегда доверяет близкому взрослому. Часто дети и подростки в случившемся винят самих себя, и это усугубляет растерянность и страх, которые они испытывают.
В этих случаях психическая травма обнажает значимые связи с объектом идеализации; и разрыв между “я” и “идеалом я” фиксируется в болезненных и порочных отношениях с сексуальными и брачными партнерами.
В этом контексте в систему социальных отношений вводится измерение политкорректности. Вошедшее в обиход новое понимание этических норм, регулирующих непростые нюансы взаимоотношений, становится юридическим и морально оформленным моментом установления границы дозволенного и близости в реальных, психологически обусловленных связях. Произвольно понимаемая и растяжимая формулировка домогательства может стать поводом к обвинению и предметом дальнейшего судебного разбирательства. Строгая и дотошная система превентивного ограничения любых неоднозначно понимаемых порывов является ответом на формируемую в течение последнего столетия тенденцию к принятию и озвучиванию вытесняемой зоны сексуальных переживаний. Морально охраняемое от тревожных поползновений личное пространство становится тщательно регулируемым, и разграничивает сферу самореализации.
В современной ситуации всевозможные источники “непристойностей” давно заняли свободно регулируемые ниши, и перманентная возможность возбуждения эротических фантазий и раскрепощенность в реализации любых сексуальных стремлений уже не является столь явной угрозой и вызовом общественной морали. Скорее всего, потенциальное посягательство на мнительно-ранимое пространство созревания личности в своей связи с чувственным миром, может быть рассмотрено как фрустрирующее вмешательство в зону непосредственного открытия естественных и болезненно чувствительных истин.
Исторически сложившаяся роль церкви в оберегании нравов постепенно отходит на второй план перед витальными течениями общественной жизни. С конца XIX века антиклерикальные выступления прочно укрепляются в общественном сознании. Серии статей о “природе христианства”, где история христианства представляется бесконечной резней во имя Христа, а римские папы - убийцами, кровосмесителями и шарлатанами, приобретают широкую огласку. Известный памфлет Э.К. Хенвуда заканчивается словами: “Почему священники и судьи уделяют такое большое внимание половым органам граждан, совершенно забывая об их желудках и мозге?”
Классики литературы, в частности Овидий, Рабле, Чосер и Филдинг всегда обращают внимание на эротическую сторону жизни современников, не обремененных догматическими наставлениями богословских трудов. Расщепленная богоискательскими веяниями, сексуальность на протяжении веков облекалась в форму инфернальной символики. Чаяния духовной жизни превращали моральный облик общественности в тяготеющий груз “порока” и стыдливости. С. Цвейг в своем посвящении Фрейду писал: “ опасный психоз лицемерия, целые столетия терроризировавший европейскую мораль, рассеялся без остатка, мы научились без ложного стыда вглядываться в свою жизнь…”
Завершенность акта познания в слове, укорененного в церковной модели образования, сменяется познанием жизни в подчинении законам происхождения. Мифологический язык Небесной иерархии, обреченный на закоснелую форму патетики, уступает место прогрессу знания. Либидозные веяния, исторически подавляемые благочестивыми помыслами, находят свое выражение во многих элементах массовой культуры. В культурных течениях происходит своеобразный психоанализ, где между исполнителем, автором и слушателями, зрителями возникает трансфер, т.е. ситуация переноса реальных переживаний на кумира публики. Содержание всех стадий любовных отношений оформляется в работе фантазирования и воображения. Контекст образования в этом случае простирается из исторического пространства познания к образованиям языка в поисках метафоры. В своей статье “О психоанализе” М. Мамардашвили говорил: “ Метафора к тому же еще есть вещественное образование. Метафора - это вещи, заменяющие другие вещи, метафорически заменяющие их… Потому что каждый раз имеются ввиду генеративные, а не отражающие свойства психики”.
Похоже, исповедальность из интимной тишины церкви выходит на подмостки поп- культуры и прочно оседает в лично- выстраданных песнях и книжных строках. Попытки освободиться от догм католического воспитания находят выход в отчаянных актах глумления над портретом папы римского.
Мучительная неудовлетворенность жизнью переходит из альбома в альбом. Как признается Тори Амос: “Стоя в церковном хоре, я чувствовала себя подавленной, и все время ждала, когда же кончится это мучение. Я проклинала эту музыку для старых ханжей”. Каждый альбом является своеобразным поиском новых ценностей жизни. Она запросто размышляет на темы убийства и самоистязаний, секса с Богом. Вообще, богохульственные мотивы обычное явление в среде альтернативной музыки. Хит “JesusFuck” и иконоборческий хит-сингл “Reverence” принесли Jesus &Marychain заслуженную славу. Действительно, сексуальность входит в мир подрастающего поколения с голосом любимого певца. К тому же ирония и изящество часто скрашивают неизбежные тексты о физической любви.
В свою очередь, сенильная история схватки Добра со Злом ради жизни на земле проникает на киноэкраны, но вызывает у зрителя лишь раздражение и быстро утомляет. Как обычно, подобная паранойя политкорректности выливается в невнятную агитку и сводит на нет старания ревнителей религиозных ценностей.
Проникающее в массы острие пронзительно недоговоренных идей оформляется в орудие. Но безудержная эротичность поп- рок культуры в своих поисках любви застревает в конфетно-вульгарных припевах потока клипов. Любовь же, по-прежнему, “хоть и наступило “новое время”, бывает безответной, неразделенной, смертельной”.
Индивид и окружающий мир втягиваются в разрастающуюся близость и связываются в приоткрывающемся заманчивой постижимостью первом чувстве; совокупность немых качеств и свойств характера выдают точно угадываемые формы ранимости. Между манящим предчувствием сладостного слияния и познанием новых граней мира протискивается вероломный пенис насильника.
Проницательный взгляд окружающей действительности скользит по сладострастным изгибам неискушенной натуры. В плоскости неразрывности угадываемой идеальной целостности задерживаются или проскальзывают идеи совместимости и неуместности, отторжения и принятия. В этом пространстве личностной впечатлительности обнажаются нераспределенные обозначения будущих цитат и проповедей.
Теперь уже место авторитетных фигур священников и педагогов остается занятым проблематичностью идеализации. Действительно, заслуженное уважение и признание подопечных не находит воплощения в замалчиваемой недоверчивости. Подавленные чувства заглушаются слишком явно выпячиваемой авторитетностью и склонностью к нравоучениям. Разъятая целостность либидозных стремлений не находит выхода в слепом подчинении и строгости формализуемых правил. Организация чувственных порывов выхолащивается в прокламацию необходимостей.
Но как же происходит узнавание невыразимой мелодии, устремляющее неискушенный взор в сторону незыблемости и открытости слова? Приближается ли основательность Традиции к высказываемой требовательности комментария и песенных строк?
Казалось бы, ценность и значимость исполнения определяется еще и тем, кто и что и в какой степени может себе позволить. В соответствии со своим мироощущением и масштабом.
“Пусть возьмет на зуб да не в глаз, а в кровь.
Коротки причастия на Руси.
Не суди ты нас - на Руси любовь
Испокон сродни всякой ереси”.
Благостные голоса, звучащие с амвона, пока не досягают непроявленной и нерасчлененной горечи. Увлеченные в водоворот безысходности, неприкаянные слова томятся в нерасшифрованных аллегориях и метафорах.
Декламация проблематичной закономерности выпячивается в обвинениях и стремлении к наказаниям, но идеи постыдности и греховности не находят поддержки у современников и оборачиваются поиском страстной правдивости.
Когда же речь заходит об оборотной стороне сексуальных отношений, связанной с болезнями, умирание с диагнозом СПИД вызывает неизбежное потрясение. Ужасающая реальность легла в основу рок-оперы как отчаянный проект Диаманды Галас. Неоднозначность ее творчества и загадочность ее личности способствует слухам и привычному для современника эпатажу. Она справляется с любой текстуальной витиеватостью, бросаемой в вызове Западной культурой. Ее произведения “создают подходы для уяснения глубоко укоренившихся культурных и психологических противопоставлений чистого/нечистого, невинного/виновного, мучителя /жертвы, обвинителя/козла отпущения”.
Певица направляет свою энергию против ханжи и скрытого человеконенавистника. В ее песнях фокусируются мысли об изоляции больных и гомофобия.
“Божественное наказание” написано на основе текстов Левита, Ветхозаветной книги законов, предполагающей изоляцию человека в случае болезни. “Божественное наказание” заканчивается поэмой Галас “SonoL’Antichristo”, в которой жертва соглашается со своей ролью загнанного преступника. Фрагменты готических прелюдий употребляются в ином контексте, чтобы передать гнев Диаманды. Ее произведения, наполненные страданием и гневом, становятся весомым политическим заявлением. Ее творчество становится одним из методов познания Священного текста, оживающим в современной остросоциальной ситуации.
Религиозность, как коллективный феномен, требует многогранности взгляда; как единый процесс - описывается с точки зрения того, как преломляются вечные темы и противопоставления в контексте догматического и неожиданного, особенного и универсального, случайного и закономерного. Тема сексуальности и ее ответвления в каноническом понимании предстают регламентациями и запретами избыточных страстей. Непреложная стыдливость в своей недоговоренности не позволяет увидеть в страстях событийность; детальность физиологического и психологического устраняется косным обобщением и завершается житейскими преамбулами.
Исторические особенности темы сексуальности позволяют достичь сущности в перекрывании дискурсов и перспектив, где знание ядра коллективных феноменов сужается в актуальном понимании и очищенной информации. При множественности подходов и направлений прорисовывается структурность форм опыта и постижимость различения описываемых феноменов. При всем разнообразии поставленных проблем сущностные критерии познаваемого эротизма проявляются в теоретической понятийности интерпретаций, политическом взгляде на злободневную реальность, и в очерченном пространстве мироотношения.
Укорененная в догматическом подходе Традиция застывает консерватизмом заявленной позиции, буквальным пониманием иносказательной особенности Писания, открытого неоднозначному толкованию. Декларируемые в патетическом прочтении озвученные отголоски поиска веры и аскетического опыта преподносятся неоспоримой истиной в единстве понимания. Слушание через запреты, символы, Откровения отчуждаемой и фиксируемой в контексте Слова Божия законсервированной чувственности остается той опорой, которая выстраивает чаяния и негласные намерения богословского образования.
Как пишет М. Фуко: "Мы многие годы комментируем язык нашей культуры точно с того места, где мы тщательно слушали в течение веков решения Слова."
Со времен Просвещения восприятие видящего "обрекает его на бесконечную задачу осмотра и овладения." Объект дискурса постепенно становится субъектом при неизменчивости образа объектности. Структура рассуждений распространяется на индивида и раскрывает многогранность распознаваемой в интерпретациях и разложенной в идеальных истинах объективности. Культурный контекст обнажает свою знаковость в открытости вызреваемых форм опыта и пересекает проблемность в возможностях концептуализации.
Открываемая познанию движимая к систематизации детерминация коллективного сознания фиксирует подвижное, обогащающееся временными вариациями обобщение феноменов. В коллективной сети взаимообогащающихся позиций, взглядов и стремящихся к противопоставлению идеологий открытые индивидуальному сознанию ценностные критерии и смыслы актуальной ситуации в совокупности разнородных событий выделяют и выстраивают свое уникальное целеполагание и суъективную форму суждений. Произрастаемые в взбудораженном поле столкновений недоосмыленных норм и убеждений неоформленные идеи застывают цепью поставленных вопросов. В каждодневном опыте социальных проблем проявляется знаковая фигура, которая является точкой накопления общественных притязаний и центром распространения новомодных движений. Начинает постигаться обобщенное присутствие идеологического напряжения, которое образует сгусток традиционных для ХХ столетия противоречий.
В смутном пространстве идивидуального соперничества, порожденного идеей успеха и самоуважения, вызревает страх неудачи и растет разочарование. В основании современной культуры многовековые каноны поведения и идеалы чувственности обрастают чувством изолированности. Стремление к раскрепощенности, позывы к нонконформизму и поиск новых ценностей в контексте экономического либерализма сталкиваются с потребностью в любви и привязанности. Заново открываемые образцы влечений и выраженных страстей в своей глубине содержат фактические ограничения, которые оформляют противоречие между утверждаемой свободой индивида в поиске новых ощущений и чувств и степенью его ответственности в общественном поле норм. В консерватизме общественных формаций совокупность личностных конфликтов обычно приводит к революционному противопоставлению каноническим моделям культурно-исторического контекста олицетворений аффектов и отношений. Социологический взгляд выхватывает цикличность тенденций молодежного индивидуализма. Общественная апатия и уступчивость скрывает нарастающую агрессию и чрезмерность притязаний.
Поиск общественной вовлеченности и открытости либидозному напряжению выражается в формах недовольства, и полностью погружает активные слои поколения в водоворот революционных брожений и пересекает экономическое и культурное пространство противоречий.
В оживших утопиях контркультурной эклектики прошедшего столетия революционные виды искусства стали формой общения беспокойных умов. Мечты о духовном единстве и идеалы любви на какое-то время способствовали соединению раздробленного западного сознания. Смутная потребность в истинно свободном обществе постепенно обнажала распадающийся изнутри социум. Ограниченные поиском привилегий и узостью круга интересов слои общества исследовались знаковыми позициями, заявленными культовыми альбомами той эпохи. Вызывающе-дерзкий в своей акустичской простоте альбом Дилана «Джон Уэсли Хардинг» стал противовесом неприлично фривольным и кажущимся безответственными Beatles и RollingStones. Дилан искал альтернативу рок-агрессивности вкупе с нараставшей сексуальной революцией, отвратившими от новой молодежной культуры рабочий и средний классы. Как пишет журналист М.Гилмор: «Они обнажили ряд неприятных истин: наркотики не только «просветляют», с тем же успехом они служат и помрачению человеческого разума, кровопролитие же в анархическом – то есть, по их мнению, истинно свободном обществе – столь же реальная перспектива, как равенство, братство и вечный мир». Крах мифов контркультуры ознаменовал гибель надежды на всеобщее единство.
Но, обогатившись новыми видами искусства в слиянии культур, волны психоделической и сексуальной революций стали расширять границы, впитывая новые влияния и порождая ответвления общественных и политических явлений. Закалившись в противостоянии истеблишменту и становясь вызовом традиционным идеологическим образованиям, революционные идеи объединяли массы людей ради высоких целей.
В условиях экономического либерализма и конкуренции поиск раскрепощенности и сексуальных свобод открывает новые истины; образование в своих контекстах перерастает ситуацию обучения и передает словом обнаруженные знания. Переходящая в традицию откровенность в обнажении тела и открытость в познании эротизма закрепляются в формах общественных движений и устремленности к новым ценностям.
Чрезмерные притязания, вызванные самопознанием, сталкиваются со страхом ничего не получить; новые соблазны уводят от обсуждения реальных ценностей. Поиск путей обретения достоинства сопрягается с задачей воспитания в условиях новых личностных конфликтов. Стремление к самовозвеличению и тяготение к эгоцентризму подводят к новому рассмотрению природы личности в контексте традиционных моделей познания человека. В контексте свободы и детерминизма, целостности и фрагментарности модели личности наполняются мотивами отчуждения и беспомощности. Социально обусловленные врожденные потребности и способности преодолевают требования политических идеологий. Обратимые движения личностных путей реализации прорисовывают пространства рационального и иррационального.
В основании подходов, базирующихся на исследованиях ЛСД и др. Психоделиков, различных измененных состояний сознания, лежит попытка построения новых принципов, применимых к расширенной теоретической модели психики. Ньютоно-картезианское научное мышление, берущее истоки в философской традиции построения объекта, рассматривается как система редукционистских интерпретаций в рамках устаревающих парадигм. Философская традиция логического достижения достоверности предстает концептуально зауженным мировоззрением, лежащим в основании западной культуры.
В современной науке применяют патологические критерии по отношению к ритуальной и духовной жизни доиндустриальных культур. Религиозно-культовые традиции в контексте когни- и прагмацентрических концептуальных искажений рассматриваются как регрессия к примитивному и магическому мышлению.
Изучение необычных состояний сознания становится поводом к радикальному пересмотру базисных идей о человеческой психике и природе сознания. Насколько современное научное знание и философский опыт приблизился к рассмотрению оспариваемых фундаментальных метафизических предпосылок? Концептуальные смятения, вызванные данными психоделических сеансов и феноменологией переживаний, подталкивают к скороспелым теориям и объяснениям. Развитие эмпирических техник, оспаривающих общепринятые концепции, ставит западную культуру перед возможностью выстраивания новых парадигм в попытке разработки оригинальных стилей философствования.
Основанные на опыте и данных обычных состояний сознания, модели психики современной психологии базируются на понятии бессознательного, структурно выстраивающем символическую реальность. Глубокая личная трансформация, предстающая в психодуховных кризисах, рассматривается концептуальным пониманием интерпретатора, описывающего психические феномены в контексте многоуровневой природы бессознательного.
Мышление исследователя традиционно отталкивается от социальной проекции сознания испытуемого, становящейся той опорой, которая трансформирует общественно-культурную объективацию в интимно-значимую психическую реальность. Выстраиваемая картина мира, вбирающая в себя ценности и смыслы, делает неявное социальное проецирование фактором и точкой преломления обыденного мышления. Разграничение сферы сознания и бессознательного, проводимого механизмами защиты эго, культурной нормативностью и общественной значимостью, остается важным условием попытки нового обозначения и осмысления опыта традиционных типов мышления. Стратегии самопознания интегрируют опыт символических переживаний психической жизни.
Одним из направлений самопознания является психоделическое движение, опирающееся на исследование влияния ЛСД на психику человека. В выстроенной картографии бессознательного выделены уровни перинатальных и трансперсональных переживаний, подводящих к пределу биографического опыта и пространственно-временным условиям, ограничивающим многомерность человеческого бытия. В картографии С. Грофа сознание расширяет область переживаний, связанных с эмбриональным развитием, животным и человеческим прошлым, филогенетическим и эволюционным опытом, единением со всеми формами жизни. Встречи с метафизическими сущностями, переживания архетипических и мифологических событий – этот процесс трансцендирования является доминантой в процедуре психического целительства и важным этапом в восстановлении целостности мировосприятия. Подобные процедуры расставляют новые акценты в раскрытии доопытных модальностей мышления; в этом обращении к единой реальности, связанной с возможностями метаязыка, кроется неявная разделенность физического мира и мира смыслов, облекающая объектность в формы привычных дихотомий.
Возвращаясь к модели личности в перинатальной картографии, можно увидеть одно из описаний динамики индивидуального развития в пространстве бессознательного обуславливания жизненного пути. Этапы символического рождения-смерти С.Гроф выделил в четыре перинальные матрицы. При всех индивидуальных различиях эти группы переживаний объединяют типичные чувственные образы, подчас в виде мифологических сюжетов, мрачных и драматических приключений. На этапе «прохождения по родовому каналу» испытуемый оказывается вовлеченным в переживания кровавых оргий, титанической борьбы с примесями эротической страсти, ситуаций сексуального насилия, преступлений и извращений.
Таким образом, жизненный путь индивида можно рассмотреть как продвижение через череду бессознательных импульсов, вовлекающих в драматические и подчас роковые события, к поиску потерянного «космического единства». На этом пути страдания человеческого существа являются условием возможностей достижения идеального состояния. Человеческие устремления в своем трансцендировании обретают свою высшую точку, переходя через вынужденное местопребывание психических данностей.
В данном случае биологическая редукция является конструированием реальности, вмещающей возможную конфигурацию психологических смыслов. В совокупности точек зрения культурно- историческое пространство структурируется в плоскости фрагментарной модели интимного опыта областей бессознательного.
Выражение психических состояний и умонастроений проявляется в типичных образах и темах, содержащих элементы динамизма данной теоретической матрицы опыта. Стихийность и духовность устремлений представлены в художественных формах и сюжетах, проливающих новый свет на различные аспекты мировых религий и на течения в искусстве.
Скрытая экзальтированная подоплека общественных амбиций и самоутверждения подталкивает испытуемых к изучению и пересмотру преобладающей в жизни системы ценностей.
Концептуальная редукция обединяет рассмотрение предпосылок к постоянно ускользающему объяснению проблемности и неоднозначности эротического опыта. Как указывает в своих работах С. Гроф:» По крайней мере некоторая часть агрессии во всех эрогенных зонах может быть объяснена через БПМ-3.» «Комбинация либидозных чувств и болезненных телесных ощущений с крайней агрессивстью в этой фазе, очевидно, является главным корнем более поздних мазохистских и садистских наклонностей.»
По-видимому, феноменология этих переживаний становится понимаемой в символизме многих произведений искусства. Идеи, объединяющие качественность данного опыта , пронизывают совокупность биологических элементов и физиологических ощущений, и находят свое проявление в совершении сексуальных актов в атмосфере, изобилующей богохульством, ужасом и смертью. «Видение религиозных церемоний, включающих сексуальность, сексуальное возбуждение и первобытные ритмические танцы от вакханалий древних греков до ритуалов туземных племен - довольно частые символические иллюстрации борьбы второго рождения.»
Двусмысленные символы, представляющие разрушительные элементы, так же как и трансцендирование животной чувственности, придают ускользающей сути данного аспекта возможность концептуализации различных культурных модификаций. Подготовленный таким образом взгляд стягивает в единую структуру различные области скрытого иррационального опыта.
Живое значение стремящихся к манифестации переживаний предстает в новом отношении между говорящим опытом и знаком. Но способ, которым манифестируют, и способ, которым интерпретируют, не всегда сходятся. В основе этого принципиального разделения лежит возможность возникновения очередной феноменологической программы.
Это поле невольного ученичества оказывается разделенным привычной дихотомией мышления и эмоций, сознания и бессознательного, рационального и иррационального. Впрочем, положение оказавшегося перед закрытой областью бессознательных побуждений, предполагает открытость места собирания и систематизации истин. Взгляд, с помощью которого наблюдатель раскрывает свободный опыт познаваемого, формирует подспудное поле контекстов обучения.
Привычность и неизбежность этой ситуации ставит перед необходимостью высвобождения вытесненных желаний и переживаний от оценивающей, измышляющей функции сознания. Мышление, затрагивающее неявные установки и диспозиции, оказывается противопоставленным спонтанным, импульсивным побуждениям мира влечений. Ведь для каждого читателя по-своему известна эта ситуация, когда для того, чтобы отдаться переживанию, необходимо отвлечься от любых рассуждений и сопоставлений, и предпочесть самоконтролю и усилию размышлений безотчетное стремление к предмету соблазна. В этом безрассудном влечении из-под контроля интеллекта и установок сознания вырывается поток образов, впечатлений и ассоциаций.
В наплыве эмоциональности существует принципиальная возможность вовлеченности и захваченности привычным упоением. Но нас интересует скорее включенность наблюдения в потенциальную ситуацию узнавания и осмысления. В какой-то степени эта ситуация позволяет заметить те основания, которые лежат в открываемом пространстве возникновения желания. Ощущение нарастающей потребности может привести к созерцанию обозначения зарождающихся предметов желания; в этом формировании целеполагания следует привести наш взгляд к изначальной позиции познания ненаблюдаемого источника непроизвольного фантазирования.
Ведь теперь терпеливого читателя должна заинтересовать ситуация, когда зарождающаяся страсть позволяет рассмотреть мысленным взором содержание фантазии, стремящееся воплотиться в привычном своей банальностью сексуальном исступлении. Содержание фантазии оформляется в чувственные образы, которые своей зыбкостью и мимолетностью раскрывают неявную причинность, просвечивающую устремленностью эмоционального тяготения. Это притяжение застывает стремящимися к оформлению свойствами предметов соблазна. Предметность соблазнения обнажает лежащую в основании явленность сущего. В этой явленности идеаты вещей прорисовывают сверхчувственный характер актуальной ситуации соблазнения. Подоплека чувственности выявляется неопределенностью соблазнительности. Любые элементы, детали, совокупность пикантных ситуаций определяют степень соблазненности. Этот, казалось бы, устойчивый набор чувственных свойств выливается в принципиальную возможность незавершенности протяженной во времени соблазнительности.
Таким образом, история эротизма транспонируется в двойной реальности соблазна: природной и драматической; так обосновывается истинность чувственного познания и возможность практики в культуре, где уравновешивается система природа- сознание с видимыми, погруженными в невидимое формами чувственного опыта, и система незавершенность –исход, которая предвосхищает сверхчувственное благодаря ориентировке в видимом и ощущаемом. Пересекая невидимое, формы и свойства эротизма отмечают самое удаленное, скрытое за ним, самое позднее. В своем неявном притяжении устанавливается обращенность в захваченость высшими чувствами и устремлениями.
В лингвистической структуре знака обозначается подспудная модальность опыта. Любые формы случая готовятся к проговариванию возможностью различения понимания. Стремящаяся к реализации эмоциональность раделяется теорией и опытом. С одной стороны, важна попытка осмысления и лежащая за ней принципиальная вербальность; с другой стороны – ускользающая модальность опыта определяется возможностью захваченности невербальным постижением. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но в нашем случае познание того, что уже случилось в опыте, происходит в ненаблюдаемой природе мыслимого. Умозрительный характер эротического притяжения указывает на сверхчувственную сторону данной проблемы.
Все эти рассуждения наводят на мысль об области переживаний, которая позволяет проявиться качествам, скрытым от непосредственного ощущения и наблюдения. Весь спектр эмоциональности, который можно объединить понятием эротичного, представлен в нашем восприятии возможностью фокусировки рассматриваемых феноменов. Здесь любые дискурсы современных стилей теоретизирования сталкиваются с тезисами, озвученными в богословских и философских традициях. «Душа переходит в чистое качество». Возможные способы рассуждений резюмируют этот переход, всегда неявный в нашем обыденном восприятии. В подобном метафизическом рассуждении мысль предстает перед возможностью возрождения учения о «скрытых качествах».
Таким образом, становится возможной наука, сопряженная с метафизикой. Ведь знание, которое не всегда видит, вводится в дискурс философии; наблюдение не может быть сведено к эмпирической методологии. Удаляясь от своих исходных истин, в череде доказательств и противопоставлений видно множество противоречащих друг другу спекулятивных теорий. Удержать взгляд познающего в контакте с чувственным миром и постоянно открывать непосредственный ландшафт истины помогает плодотворная непрерывность аккумулирующих свою правоту теорий эмоций. Неразрывное единообразие, сформулированное в «качествах общего целого», утверждает позитивность своего знания. Теперь уже не изобретается, а вновь раскрывается способ организации целого, придающий нашему восприятию возможность символизации и выстраивания сумбурных впечатлений и переживаний в одну из систем метафорического языка и совокупность мифологических сюжетов. Непрерывность опыта качеств подводит к способам постулирования, характерным для богословских традиций.
Чтобы оказаться на одном уровне со своей истиной, необходимо подойти к надэмпирическому взгляду метафизического метода. Язык качеств мифопоэтических традиций символизирует в возможностях олицетворения преобразующее, пробуждающее начало Эроса. Эти свойства «умной вещи» позволяют воспользоваться правами собирания, застывающего в натурфилософском знании. «Делание» эмпирически познаваемых качеств описывается образным языком глубинных переживаний. Процедура подобного осмысления воссстанавливает вечные истины качественности эротического опыта. Жизненный путь познающего оценивается в событийности естественного порядка вещей. При неизбежных забвении, иллюзиях сущностное ядро непосредственной реальности придает личностной истории всеобщий статус культурно- исторической детерминации.
Последовательное изучение захваченности эротическим возбуждением проясняет структуру и смысл завершенности опредмечивания сексуального желания. Начальная точка момента самоисследования подводит к пониманию принципиальной открытости миру и беспредметности актуальной ситуации охваченности. В этом пространстве открытость эротической устремленности организуется упорядоченным проявлением аллегорий, образов и символов. Новизна раскрываемого опыта требует особой практики нахождения метода соподчиненного самообразования со своей специфической структурой и формами анализа и обобщения.
Стихийность чувственных проявлений в прояснении индивидуальных случаев ставит перед необходимостью детализации в своей связи с возможным объяснением. Необходимость обобщения подводит к утверждениям, значение которых проясняется смыслами организуемого опыта чувственности. Стихийная и нерефлексируемая практика противопоставлена объединяемой в коллективном изучении системой убеждений и смыслоустановок. Организумая целостность индивидуальных особенностей демонстрируемых различений закрывается структурой особых чувств и жизненных ориентаций.
Идеальный опыт конституирует возможность сублимации в своей дидактической тотальности. Замещение либидозных стремлений, требующее противопоставить определенности форм соблазна открытую область неявной охваченности истинным энтузиазмом, проявляется в исчерпывающем обзоре всех форм и случаев, подходящих для обучения.
Прямое выражение еще не известных истин в своих способах распределения творческой активности разграничивает сферу скрываемых качеств неудовлетворенности. Природные функции сексуальной чувствительности оказываются спрятанными в индивидуальном опыте, подобно криптограмме. Расшифровка возможных разграничений искажает своей природой способы проявления вытесненных влечений.
В идеальном виде практикующий – субъект случаев своей сублимации; истинная сущность либидо образовывает то, что представлено в восприятии присущим ему целостностью исполнения. Чистое качество души подводит к возможности субстанционального утверждения форм истолковывания различения свойств, которыми она обладает.
Способы расположения добытой истины систематически раскрываются в процессе поиска герменевтических принципов. Описание душевных свойств и качеств персонифицируется в образах бессознательной стороны внутреннего мира. Трансформация смыслоотношений, явленная в принципе Эроса, проявляется в спонтанном потоке взаимосвязанных мыслей и образов. Развитие анимы устремляется к образу духовного проводника, символизирующего мистическое влечение к трансцедентальной истине регулирующего центра, проявляющегося в естественном движении души.
Но в этом театре самопознания и смыслоопределения в начале действия разгадка еще не известна. Необходим долгий поиск отгадок и озарений, требующий своего инструментария.









Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 05.12.2018 Айвис Гришко
Свидетельство о публикации: izba-2018-2431465

Рубрика произведения: Разное -> Философия



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  











1