Повесть о моем либидо. 9. Соседка


     Мы с ней жили в одном и том же пятиэтажном доме, в соседних подъездах, она с самого рождения, я же с семьей переехал туда за два года до знакомства с ней. И вот мы два года прожили в одном доме, в соседних подъездах, прежде чем я впервые увидел ее, а до этого ни разу не встречал ее ни во дворе, ни на улице, ни в магазинах, по крайней мере, я этого не помню.
     Это было мельком: был конец лета, она сидела на лавочке перед подъездом, а я проходил мимо, и помню, что она мне очень понравилась, хотя я обратил на нее совсем немного внимания.
     Второй раз, месяца через четыре, было так. Я гулял со своей двухмесячной дочкой в коляске, она - со своим сыном, чуть постарше, тоже в коляске. У нас был предлог - мы оба гуляли с маленькими детьми, - и мы использовали его: поздоровались, разговорились и потом долго гуляли вместе.         Подходил ее муж и потом моя жена, они уходили, а мы продолжали ходить рядом, катая две коляски. Было начало декабря, вечер, и поэтому скоро стемнело. Подошла моя старшая, трехлетняя, дочка и играла рядом с нами. Потом она стала капризничать, и чтобы утешить ее соседка дала ей поиграть какое-то очень красивое зеркальце. Когда мы расставались в этот вечер, она не попросила его назад. Я не исключал, что она не сделала этого нарочно, чтобы у нас с ней был еще один предлог встретиться завтра, и конечно же я его использовал, и мы снова гуляли всместе.
     Гуляли мы и в последующие дни. Я чувствовал, что у меня к ней что-то особенное и очень хорошее, совсем не такое, как к моей жене.
     Перед новым годом я решился. Однажды во второй половине дня я, как обычно, вышел во двор со своей младшей дочкой. Я ждал соседку, но она не выходила. Тогда я сам вошел в ее подъезд и позвонил к ней в дверь. Она вышла в халате и сказала, что сегодня не выйдет гулять. Я сказал: "Приходите завтра ко мне в гости. В двенадцать часов. Жены не будет дома," - но она, как будто в моей фразе "жены не будет дома" не было ничего особенного, ответила, что ей некогда, что завтра она будет готовиться к Новому году, "готовить б л ю д а ”(ударение на А). Сказать, что взгляд у нее при этом был стеклянный, было бы слишком, но во всяком случае я видел, что она не хочет этого. До сих пор мы были на вы, и общение наше носило характер очень корректный, но тут я сказал: “Ну приходи!” - а она ответила: “Что значит, приходи!” Я постоял еще немного, попрощался и ушел.
     Через несколько дней, перед сном, я намекнул жене, что влюбился в другую женщину. Она стала распрашивать, и я в конце концов сказал: “А почему бы и нет? Ты, что, думала, что всю жизнь все будет гладко? Жизнь такая вещь, что в ней иногда что-нибудь случается.” Потом я заснул.
Часов в шесть утра она разбудила меня и дрожа, но решительно сказала:
    - Ты должен сказать мне, кто она!
     Она, оказывается, не спала все это время.
     Я сказал, что ни в кого я не влюбился, а сказал это просто так, а она и поверила, что если бы я знал, что она так сильно прореагирует, я бы не говорил.
     Больше я не гулял с соседкой, и когда мы с ней встречались и здоровались, я сразу же опускал глаза, и на моем лице появлялась чуть заметная тень улыбки отвергнутого влюбленного, и у нее на лице также бывала тень улыбки, но несколько более явная, чем у меня.                                                                
     Прошло несколько месяцев, наступила середина мая. Однажды я гулял по дворам и улицам со своей маленькой дочкой в коляске, стараясь по возможности выбирать самые тихие и зеленые места в этом обычном районе большого индустриального города с огромным количеством предприятий и машин на дорогах. У меня была с собой книга “Двенадцать стульев” и “Золотой теленок, “ которую я недавно купил с рук на улице у одного мужчины. Покупая ее, я был в сомнении, хорошо ли я поступаю, потому что мужчина, очевидно, продавал ее, потому что нуждался, или, может быть, она была краденая, но, как бы там ни было, я ее купил. Иногда, если дочка спала или вела себя спокойно, я останавливался, доставал книгу из сетчатого багажника коляски и читал ее, сидя, если рядом была скамеечка, или просто стоя рядом с коляской. Я прочитал уже почти всю книгу, мне оставалось страниц тридцать, но этих-то тридцати страниц я так и не дочитал, потому что в это время случились события, занявшие меня в гораздо большей степени, чем то, что происходило на ее страницах.
     Возвратившись к нам во двор, я увидел, что соседка тоже была там с коляской. Я подумал, что за эти несколько месяцев уже показал свою силу воли и теперь могу подойти к ней.
     Она сидела на скамейке, я поздоровался с ней как ни в чем не бывало, и мы стали разговаривать. Сначала мы говорили о вещах безразличных, но потом вернулись к событиям пятимесячной давности. Я не выходил из роли отвергнутого влюбленного и ни на что не претендовал, но она сама неожиданно сказала что-то вроде того, что пересмотрела свое решение и теперь, пожалуй, согласна на то, на что не соглашалась тогда. В это время я увидел, что нужно было помочь моей старшей дочке, которая тут же каталась на качелях - не то раскачать ее, не то снять с качелей, - и я пошел к ней, и когда я шел к качелям, я чувствовал, что у меня отнимаются ноги.
     На следующий день я ходил с коляской по дорожке перед домом и смотрел в ее окна - она жила на первом этаже - а она ждала меня. Наконец я вошел к ней вместе с обеими дочками, которые в случае чего должны были служить нам прикрытием. Мужа, разумеется, не было дома. Я стал неловко обнимать ее и целовать, и через некоторое время мы прошли в спальню, в то время как дети оставались в большой комнате. Моя старшая была занята новыми для нее игрушками, соседкин сын тоже сидел тихо, но моя младшая дочка вдруг проснулась и так раскричалась, что нам пришлось вернуться. Она как будто стояла на страже и не давала мне изменить маме.
     В этот вечер так ничего и не получилось: моя младшая дочка уже не засыпала, настрой у соседки был испорчен, да и нам с детьми пора уже было уходить.
     Придя домой, я обнаружил, что моя рубашка пахнет ее духами, снял ее и положил в корзину для грязного белья, в самый низ, хотя надевал ее только один раз.

     Мы договорились сделать это через два дня рано утром, в семь часов, когда ее муж уже будет на работе, перед тем, как мне самому тоже ехать на работу. Она сказала, что мужа точно не будет дома, что он работает на таком каком-то производстве, типа военного, что им, чтобы выйти с завода, даже если что-нибудь и случится, нужно сначала заказывать пропуск и ждать несколько часов, пока его подпишут, так что ему все равно не выйти оттуда, пока не кончится смена, но я все же настоял, чтобы она в знак того, что все в порядке, повесила на кухне на занавеску полотенце.
     Накануне вечером я был во дворе и прыгал со скамейки на перекладину и цеплялся за нее руками. Перекладина была далеко от ее окон, но я видел ее, и она видела меня. Жена тоже видела меня из нашего окна на четвертом этаже и иногда смеялась и кричала мне что-то. Я нервничал и думал о таблетках, которые соседка посоветовала мне купить, чтобы не произошло осечки. Сейчас мне начинало казаться, что, может быть, все-таки следовало их купить, но было уже поздно и к тому же я забыл, как они называются, я вообще не собирался их покупать, потому что никогда не испытывал потребности в таких средствах.
     Ночью я почти не спал, думая в частности о том, как я буду вылезать в окно, если муж все-таки вернется, и что будет, если это увидят соседи.
     Утром я встал, как и запланировал, в половине седьмого, даже раньше, но провозился со сборами и опоздал к ней на двадцать минут. Полотенце висело на месте, во дворе никого не было, я вошел в подъезд и очень коротко ей позвонил. Она тут же открыла дверь и впустила меня. Она была встревожена и недовольна тем, что я опоздал. Видно было, что она тоже была неспокойна все это время.
     Я так перенервничал за последние полсуток и был в таком напряжении от всей ситуации, что мне было почти не до того, для чего я собственно пришел, и я не сразу справился со своей задачей, но все же справился, и затем с необходимыми предосторожностями - она выглянула сначала в окно и потом вышла на лестничную клетку посмотреть, нет ли кого - покинул ее квартиру и подъезд. Выйдя из подъезда, я быстро пошел вдоль дома, прижимаясь к стене, в направлении, противоположном от моего подъезда, затем свернул между домами, и как можно дальше прошел наискосок вглубь массива. Потом возвратился на свою улицу, но довольно далеко от нашего дома, и вышел к остановке, не к своей, а к предыдущей, если ехать в сторону моей работы. Садясь в троллейбус и в троллейбусе я немного нервничал по поводу того, что вдруг на нашей остановке в него войдет жена, и придумывал, как в таком случае объяснить ей, почему я уже в троллейбусе и еду с этой стороны, хотя можно было не нервничать - жена, конечно же, спала сейчас. Я проехал две остановки и успокоился.
     Я ехал и думал о том, что случилось, и что это дало мне совсем не то, что я ожидал, и в общем-то почти совсем ничего не дало. Я пытался найти в своей душе чувство любви к ней и не находил.
     Я ехал часа полтора на троллейбусах и еще шел полчаса деревенскими улицами и рощей и все думал об этом, и потом еще на работе и по дороге домой - и все больше разочаровывался.

     В этот день мы, по-моему, больше не виделись или виделись очень мало. А на следующий день мы гуляли с ней (и разумеется с детьми в колясках), и она спрашивала, почему я молчу, и я рассказал ей анекдот про пожарника, которого пригласили выступить в театре в массовке. В театральной практике имеется такой прием: артисты, изображающие толпу, бормочут вполголоса: “Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить, когда нечего говорить?”- и так далее, и издалека создается впечатление говора толпы. Но пожарник не понял задачи, на спектакле вышел на авансцену и громко и выразительно продекламировал: “Что говорить, когда нечего говорить?” Она поняла и сказала: “Вы получили, то, что хотели, и потеряли интерес.” Мы сделали еще один круг вокруг домов, и она сказала, что надо прощаться. “Когда мне нужно с кем-то порвать,- сказала она, - мне, чтобы забыть, нужно всего двадцать минут.” Потом она ушла.
     Я еще ходил с коляской, и минут через пятнадцать увидел ее в окне. Она, какая-то очень радостная, два раза энергично двинула в мою сторону обеими руками, каждый раз раскрывая ладони и показывая мне все пальцы. Я понял, что этим она хотела сказать, что двадцать минут скоро истекают.

     На следующий день, к вечеру я стал ощущать, что мне ее не хватает. Вечером у них с мужем были гости, и все они вышли во двор и сели на лавочки. Я с коляской ходил тут же и, увидев ее, очень явственно почувствовал, что ошибался, когда полагал, что у меня к ней ничего нет. Я смотрел на нее и взглядом пытался передать ей это, но она не смотрела на меня.
     В этот вечер мне так и не удалось поговорить с ней, но на следующий день во время прогулки я радостный подошел к ней и сказал, что ошибался и вижу теперь, что у меня к ней чувство. Но она реагировала довольно вяло, и когда я спросил, что с ней, она сказала: “Вы сами виноваты, вы убили мою любовь.” Я сказал: “Но ведь я же не знал!” Мы ходили по дорожкам между домами, и я старался оживить то, что убил.

     Чтобы нам легче было встречаться, она сблизилась с моей женой. Они стали подругами, и мы часто гуляли втроем, не считая детей. Иногда приходя с работы, я заставал их во дворе, где они вместе смотрели за детьми и разговаривали. Я попробовал также подружиться с ее мужем, говорил с ним о футболе - как раз шел чемпионат Европы, - и предложил ему совершить выход на природу нашими двумя семьями, но он отнесся к этому предложению без энтузиазма. По-моему, он что-то подозревал.
     Однажды она пригласила нас к себе на какой-то праздник. Не то это был день ее рождения, не то день рождения ее ребенка. Мы пришли, сидели за столом, гостей кроме нас не было, и почему-то мужа ее тоже не было, а потом и моя жена ушла зачем-то, и это было очень неудачно, потому что тут как раз пришел он. Жена должна была служить нам щитом, было бы очень хорошо, если бы, когда он пришел, она была здесь, но она вышла за десять минут до его прихода. Правда мы ничего предосудительного не делали. У соседки как раз засорилась ванна, и я, засучив рукава выходного пиджака и рубашки и в галстуке, пытался прочистить трубу. Ванна была наполовину наполнена грязной водой, я возился в ней, и тут пришел он. Он, по-моему, даже не был предупрежден о том, что мы будем у них в гостях, и не ожидал меня увидеть. Он психанул, сказал, что сам может прочистить трубу, я вымыл руки, откатал рукава, забрал детей и ушел.
     Кстати и у жены настроение тоже было плохое: ей не понравилось, что я, идя в гости к соседке, надел галстук. Обычно я не носил галстука, а тут вдруг надел. Для меня было неожидано, что она обратила на это внимание: что ж такого, что человек, идя в гости, надел галстук? Я говорил ей, что мы с ними едва знакомы, и поэтому я полагал, что должен был показаться в приличном виде, но жену это не убеждало, да и сам я теперь, когда жена обратила на это внимание, видел, что сделал это для соседки: мне хотелось лучше выглядеть, чего раньше со мной никогда не бывало. Помню, что и все застолье проходило как-то невесело и даже не из-за жены, а из-за самой соседки, у которой настроение тоже было почему-то нерадостное, я видел, что ей было почему-то не до гостей и что она исполняла роль хозяйки по обязанности, только потому, что уже пригласила нас, так что этот день рождения не удался. Я и сам не испытывал подъема, может быть из-за женщин, а может быть просто день был такой - солнечное излучение или что-то в этом роде, - когда вообще все чувствуют подавленность. Придя домой, я спросил у жены, почему она ушла, и сказал, что раз она ушла, так и мне нечего было там делать, поэтому и я ушел.

     В это время соседка была беременна - не от меня, а от своего мужа, и собиралась сделать аборт, и мы с женой оба знали это. Сначала об этом узнал я, потом она рассказала жене, как своей подруге, а жена рассказала мне. Я, кажется, сделал вид, что это для меня новость, но прореагировал довольно безразлично: только поднял брови и покивал немного головой, как бы говоря: “Вот видишь как! Ну, ладно.” Я вообще на все, связанное с ней, старался при жене реагировать как можно более безразлично, никогда не показывал, что рад ее присутствию или что мне не хочется, чтобы она уходила, я напускал на себя такой вид, как будто стараюсь быть приветливым с ней ради жены. Я старался представить все так, будто я рад, что она нашла себе подругу, которая в общем-то и мне самому нравится - по-человечески, - но что если бы, например, жена раздружилась с ней и мы бы тоже перестали с ней встречаться, я бы не сильно расстроился. У меня была такая особенность: как только у нас с женой речь заходила о какой-нибудь женщине или девушке или актрисе в кино, которая мне нравилась, я начинал улыбаться и даже смеяться и ничего не мог с собой поделать. Так что, как только в таких случаях я начинал улыбаться, жена сразу понимала, что эта девушка или женщина мне нравится. Правда, она была уверена, что это у меня бывало только слегка, поверхностно, и сама смеялась, хотя иногда, когда я улыбался уж очень сильно, ей это не нравилось. Но тут я никогда не улыбался, потому что для меня было слишком важно, чтобы она ни о чем не догадывалась.
     Хотя, может быть, было не так, я сейчас не очень хорошо помню. Может быть, жена сообщила мне, что соседка собирается сделать аборт, а я сказал: “Я знаю.” - “Откуда?” - “Она сказала. А что особенного?”

     Как и всякая женщина, она думала о своем статусе. Она сказала мне однажды: ”Я ваша любовница.” Но я возразил: “Л ю б и м а я любовница !” - и она, по-моему, была удовлетворена моим ответом, потому что видела, что я в самом деле люблю ее.
     Любила ли она меня? Да, любила, во всяком случае, достаточно для того, чтобы дать мне шанс. Я думаю, что у меня – по крайней мере, в первые две недели – был, если можно так выразиться, стартовый капитал, и от меня зависело, вырастет он или я его потеряю. Она сказала однажды: "Мне надо, чтобы меня взяли за шкирку - и вели," - насколько я понимал, муж ее этого не мог, и она надеялась, что может быть, я смогу.
     Как-то я сказал ей, что не понимаю, зачем нужна моя жена, и что, наверное, почти все женатые мужчины, которые познакомятся с ней (с соседкой), скажут то же самое о своих женах. Тут она оживилась и в подтверждение моих слов рассказала мне о каком-то своем родственнике, кажется, двоюродном брате. Они не виделись с детства, потом встретились, и через несколько дней после этого он сказал ей, что теперь не может больше смотреть на свою жену. Он должен был зайти к ней еще раз, но не зашел - трус, побоялся встречи с ней.
     Узнав об этом, я выразил опасение, что имея такой большой успех, она может предпочесть меня другим мужчинам - кажется, я сказал "изменить мне", хотя такие слова мог бы употребить тот, кому она принадлежала, а я был еще не очень уверен, что она мне принадлежит, - но она успокоила меня: "Если у нас с вами будет все нормально, то ничего не будет," - и я чувствовал, что это в самом деле так и есть.
     Есть у меня и прямые доказательства ее любви: одно более слабое - она как-то смеясь сказала: "Во всяком случае я люблю вас больше своего мужа," - и другое, более сильное - она рассказывала, что ей снилось, как меня убили, а она плакала: “А я реву, реву...” И это она рассказывала в присутствии моей жены, во дворе, но это, наверное, должно было восприниматься как проявление простой дружеской симпатии ко мне, дескать, мы все такие хорошие друзья. Или она хотела немного поиграть с огнем? Или просто не могла сдержаться и хотела сказать правду, и пусть бы жена это слышала?
     Да, она любила меня. Были даже такие дни или, может быть, часы, о которых я могу сказать: “Это было тогда, когда она любила меня больше, чем я ее”.

     Вообще, характерным для этого периода у меня было то, что я тогда не испытывал по отношению к ней чувства любви, состояния, подобного, может быть, наркотическому опьянению. Я никогда не пробовал настоящих наркотиков, но наркотик любви был мне знаком с детских лет, и с детских лет я гонялся за этим состоянием. Но здесь его не было. Если говорить о чувстве в таком, "наркотическом" смысле, то его тогда не было. Было чувство, относящееся к любви: чувство, что это любовь, что это то, или, например, что меня тянет к ней, но самого чувства любви, этого "наркотического опьянения" не было. Можно сказать, что я тогда знал, что люблю ее, но не чувствовал этого. Мало того, не только не было чувства любви, то есть того, что я ценил в любви прежде всего, но даже чувство, относящееся к любви - чувство, что это любовь, - иногда слабело, а то и вовсе исчезало.
     В этот период она сказала однажды, что у них где-то за городом есть дача, и я мог бы туда к ней приезжать. Я тогда воспринял это предложение без энтузиазма, мне казалось, что это было бы слишком далеко ездить, да и жене нужно было бы как-то объяснять свое отсутствие, и где была гарантия, что муж туда не заявится, когда мы будем там? И вообще я чувствовал себя перед лицом какой-то большой темной силы, которой не нравилось то, что я делал сейчас, и мне не хотелось ничего устраивать специально, чтобы быть еще более неправым перед этой силой, а пусть бы все получалось само собой.

     Дни нашего трехнедельного романа - если говорить о той его части, когда мы были вместе - шли за днями, и постепенно становилось ясно, что ситуация такова: есть я, есть она, мы любим друг друга, но не можем быть вместе только потому, что нам негде быть вместе. Раньше я никогда бы не поверил, что такой пустяк, как отсутствие места может служить препятствием для настоящей любви, мне казалось, что это всегда можно устроить, но тут я видел, что нам в самом деле негде было бывать с ней наедине. У нее или у меня это было рискованно, она говорила, что у нее есть подруга, и возможно, мы могли бы встречаться у нее, но она не хотела довериться этой подруге, так как не была в ней уверена. У меня тоже не было никого, кто мог бы нам помочь, о ее даче мы почему-то больше не вспоминали, у меня на работе было нельзя, она вообще не работала, а где еще? Я искал и видел, что просто негде.
     Мы с ней могли только гулять вместе - с колясками - и разговаривать, обычно я даже не мог взять ее за руку. Иногда мы уходили довольно далеко, за много улиц к какой-то речке, но и там нас могли увидеть какие-нибудь знакомые.
     Такие обстоятельства были тем более неблагоприятны, что я был плохим конспиратором. Однажды, когда мы были на большой спортивной площадке за соседним домом, мы с ней учили мою старшую дочку ходить по бревну. Мы поддерживали ее с двух сторон, и я иногда обнимал соседку, и как раз в это время мимо проходил сосед по моему подъезду с первого этажа. Это был мужчина лет под шестьдесят, он часто бывал выпивши и тихо сидел на скамейке перед своим окном, и я никогда не замечал, чтобы он был неприятным человеком, но через пару дней после этого соседка сказала, что он при встрече "так на меня посмотрел! Наверное, видел, как вы меня тогда...”
     Еще через несколько дней наша соседка по лестничной клетке, тетя Клава, когда я с ней поздоровался, сказала: “Володя, дру-ужишь!” До этого у нас были хорошие отношения, у нее была внучка одного возраста с нашей старшей дочкой, и они иногда играли вместе, мы помогали друг другу по мелочам, и она помогала нам советами, но тут мое отношение к ней сразу же испортилось.
     Очевидно все шло к тому, чтобы тайна наша была раскрыта. Конечно, наши муж и жена, как обычно, должны были узнать об этом в последнюю очередь, но соседи, разумеется, уже говорили о нас, однако я об этом не думал, а просто гулял с ней, когда было можно.

     Это время я не спал с женой, объясняя это тем, что сублимируюсь - в творческих целях. Когда я сказал ей об этом, она немного удивилась, но сказала: “Ну, ладно.” Вообще обманывать ее было довольно легко, потому что она любила меня и была уверена, что я ее тоже люблю, ей казалось, что кроме нее мне не могла быть всерьез интересна ни одна женщина, и я не старался разубеждать ее в этом, особенно теперь. Я думаю, что даже если бы она застала нас в объятиях друг друга, я смог бы убедить ее в том, что мы, например, ее разыграли, или что мы репетировали какую-то сценку, или что я, скажем, утешал соседку, потому что она рассказала мне, что несчастна в своей личной жизни.
     Помню, в общежитии жена застукала меня с одной девушкой. Это было на празднике, я был пьяный, девушка сидела на кровати, я стоял перед ней на коленях и держал ее за руки. Когда вошла жена и увидела нас, я встал, подошел к ней и сказал ей на ухо: “Тс-с...” Потом вывел ее в коридор и сказал: “Это для Игоря. Только смотри, Наташке не говори!” Жена посмотрела на меня, сообразила и ахнула: “Ах, он такой! Надо же!” - “Только тихо!”
     Иногда, идя с женой по улице и сталкиваясь с проблемой, известной мужьям, а именно с необходимостью как следует рассмотреть какую-нибудь интересную женщину, в то время как жена была под боком и мешала поворачивать шею, я разрешал ее тем, что указывал жене на эту женщину и говорил: “Вот посмотри, какая у нее блузка (или юбка, или туфли),” - и она верила. Да, вера ее была безгранична, она простиралась так далеко, что она сама тихонько указывала мне в троллейбусе на грудь какой-нибудь девушки в прозрачной кофточке, чтобы я понял наконец, что такое бюстгалтер         а н ж е л и к а .
     Так что проблема была не в том, как обмануть жену, это было бы не трудно, во всяком случае, если бы наша связь носила характер не такой серьезный. Проблема была в другом. Любовь моя становилась все глубже, и я видел, что это ведет к тому, что я должен выбирать между соседкой и семьей, но я не мог выбрать соседку, с ней надо было кончать.
     Однажды вечером я ходил по детской площадке метрах в двадцати от дома перед ее окнами и думал об этом. Я видел ее в окнах. Мне очень хотелось к ней, я хотел сейчас же сказать ей, что мы не можем быть вместе, и я всем своим видом показывал, что мне нужно с ней поговорить, но она ходила по комнатам, занималась какими-то делами и не обращала на меня особого внимания. Когда я понял, что она не собирается выходить, я подумал, не зайти ли мне к ней самому, и в общем-то это было возможно, потому что она была одна, но та же темная сила, которая помешала мне принять ее предложение встречаться с ней на даче, мешала мне и сейчас. Идти к ней значило делать нечто запрещенное, в каком-то смысле нехорошее, это было преступление, и чтобы совершить его преднамеренно, мне нужна была поддержка. Если бы она позвала меня или если бы я видел, что она тоже хочет ко мне, я бы пошел, но по ней я не видел этого, и этого не было, на другой день она сказала:”Вы хотели ко мне? Почему же вы не зашли?” Для нее это было так легко - я мог зайти, а мог и не зайти.
     Я ходил и принимал героическое решение. В общем-то я принял его давно, но все продолжал ходить и принимать его и, проходив так до позднего вечера, ушел домой.
     Я сообщил ей о нем на следующий день. Я сказал: “Я люблю вас, но мы не можем быть вместе, потому что я выбираю семью”. Я сказал это очень определенно, и даже каким-то сердитым тоном и сразу же отошел от нее, но, кажется, в тот же день вернулся и сказал, что не могу без нее.
Вероятно, эти мои колебания расшатывали ее любовь ко мне, которая и без того была не так уж крепка - помню, в этот период я как-то сказал ей: “Вы не любите меня так сильно, как я вас,” - и она ответила: “Нет, конечно!”
     Однажды я тосковал по ней, пришел к ней домой, она была на кухне и мыла посуду, и, помню, у меня возникло одно специфическое желание - мне вдруг сильно захотелось целовать ее ноги, но у нее было плохое настроение, мы поссорились, и она выгнала меня, и тогда я подумал, что, наверное, я не тот человек, который может взять ее “за шкирку” и вести.
     Не помню, было это до этого случая или после, но мы сидели на скамейке перед ее подъездом, было прекрасное утро, не скажу: как в счастливом сне, - но как в сне о счастье, - и я сказал:“Я хочу все время быть с вами,”- а она ответила:” Но это невозможно.” И это было контрастом к тому, что она сказала однажды, еще на заре наших близких отношений - недели две назад. Она сказала тогда: “А, может, поставить все на свои места?” Она имела в виду: на место моей жены поставить ее, а на место ее мужа - меня. И еще она тогда, подбрасывая своего ребенка передо мной, говорила: “Папа Вова, папа Вова!” - но, очевидно, за эти две недели у нее ко мне что-то изменилось, и теперь она уже не хотела ничего менять, а хотела оставить все, как есть. И, кажется, она еще сказала - не две недели назад, а теперь: ” Если вы расскажете вашей жене, между нами все будет кончено.”

     Наконец одним вечером я рассказал жене. Я не помню всех деталей, но помню, что был такой момент, когда она в ужасе спросила, указывая на мои руки: “И ты обнимал ее в о т э т и м и руками?!”
     Помню также, что в этой тяжелой ситуации я не потерял чувства юмора, и мне пришло в голову сказать ей: “А ты хотела бы, чтобы я обнимал ее какими-нибудь другими руками?” Правда, я этого не сказал.
     Потом мы долго не спали, и мне было странно, что мы могли быть вместе и разговаривать много часов в таких обстоятельствах, когда, казалось бы, нам было невозможно пробыть вместе больше одной минуты.
     Она говорила, что мы женились по любви, что я любил ее, что я сам тысячу раз это говорил, а мне было странно, что она об этом говорит. Она ведь сама должна была понимать, что это нельзя было воспринимать буквально - ведь почти все женятся без любви, любовь вообще не так уж часто встречается, а взаимная любовь, как известно, это редчайшая, почти невозможная вещь, бывает, конечно, что один из двоих любит, но чтобы оба - почти никогда: из двоих один любит, другой тешит, - а жениться все-таки надо, и при этом положено признаваться друг другу в любви, но разумеется, не нужно принимать это за чистую монету, это просто условность, и когда муж говорит жене, что любит ее, то делает это не потому, что действительно ее любит, а для того, чтобы оказать ей уважение, так сказать, отдать честь, а честь, как известно, отдают мундиру, а не человеку, что вообще она не такая, какую можно любить, что бывают женщины, которых можно любить, то есть такие, что они способны пробуждать любовь, и почти все мужчины влюбляются в них – это, так сказать, белая кость - и таких женщин меньшинство, а бывают такие, каких нельзя любить, то есть такие, которые не способны пробуждать любовь, и таких большинство – это черная или, скажем, серая кость - и она одна из них (правда, я видел, что она этого не понимает, и такое непонимание я встречал не только в ней, но и в других женщинах этой серой кости, и оно всегда удивляло меня: казалось бы они должны знать свое место, а они, как это ни странно, претендуют на то, чтобы их любили), а соседка как раз такая, что ее можно любить, и все в нее влюбляются, и я влюбился, и я всегда влюблялся в таких, в каких и все влюбляются, и это совершенно естественно.
     Наконец где-то под утро мы перестали разговаривать. Свет был выключен, я лежал в постели, она была на кухне, все было похоже на то, что происходило полгода назад, и, по-моему, я уже заснул, когда она пришла ко мне и дрожащим голосом сказала: “Пожалуйста, не бросай меня!” - и меня потрясло, до какого унижения я ее довел. О, если бы можно было все вернуть! Мне ничего не надо, только бы не было этого унижения, только бы она не произнесла этих слов! Но было поздно, это уже случилось. В то же мгновение я решил отказаться от всего, но тут же вспомнил, от чего я должен отказаться и зарыдал. Засыпая, я уже настроился на то, что все устраивается, наш союз с женой разбивается, и я становлюсь свободен, и у меня на душе становилось спокойно и даже хорошо, хотя на кухне плакала жена и вставал вопрос, что будет с детьми. Но на то, что жена плакала, нечего было смотреть - так было надо, без этого было нельзя, ей надо было пройти через это, и я относился к ее страданиям довольно равнодушно, как к стонам больного, которому врач делает необходимую операцию, что же касается детей, то и с ними тоже все должно было устроиться, я не знал как, но чувствовал, что вообще все устроится, а тут у меня вдруг забирали то, что, как я думал, уже мое. Жена сидела на постели, и, кажется, она взяла меня за руку. Наверное, она ждала, что я брошусь к ней на грудь, но вместо этого я провыл: “Но ты лишаешь меня смысла жизни!” - и она снова ушла на кухню.

     В конце концов я опять уснул, а когда проснулся, она вернулась откуда-то и сказала:
    - Сейчас видела твою, хотела сказать ей пару ласковых!
     Я ответил:
    - И сделала бы ошибку, - я уже видел, что хотя я и не могу отказаться от своей любви, но и с женой порвать тоже не так просто, и решил пока что вернуть все на прежние позиции. - Неужели ты поверила?
     Она стояла и смотрела на меня, не зная, как это воспринимать, и мне понадобилось не менее полутора минут, чтобы убедить ее в том, что я все придумал.
    - Так это неправда? Что, ничего не было?
    - Конечно, не было.
    - Но зачем, зачем ты это сказал?
    - Но мы же с тобой все время ссоримся, так жить нельзя. Я хотел порвать с тобой окончательно... Я поражаюсь твоему легковерию. Как ты могла поверить, что у меня могло быть что-то с ней? Неужели это возможно? И к тому же - ты сама подумай - мы же с ней на вы. - Это было так, несмотря на то, что мы были любовниками, мы продолжали с соседкой оставаться на вы.
     Чистая радость ребенка - вот то состояние, в которое она пришла после этих слов.
     Я видел, что мне удалось именно то, чего я желал несколько часов назад, когда восклицал: “ О, если бы можно было все вернуть!” - то есть удалось все вернуть, и удалось очень легко, и я знал, что в моей власти оставить все в таком состоянии навсегда.
     Я продолжал играть роль мужа, который хотел порвать со своей женой из-за того, что они слишком много ссорились, но который увидел, что порвать невозможно, потому что есть что-то более важное, чем то, ссорятся они или нет. Вид у меня был нерадостный, но она должна была истолковывать это так, будто это оттого, что я понял, что мне никуда не деться, что судьба моя такая - продолжать вести эту душу выматывающую, проклятую жизнь, когда люди, созданные друг для друга, любящие друг друга, не могут жить в мире.
     Кажется, она так и не ложилась в это утро, а пощебетав с полчаса и выпив чаю, упорхнула не то в консерваторию, не то по магазинам.
     Как только она ушла, я пошел к соседке, вызвал ее и сказал ей, что все рассказал жене, но жена слишком тяжело прореагировала - между прочим даже хотела подойти к ней и устроить скандал, - и мне пришлось солгать ей, что я все придумал. Наверное, у нас нет другого выхода, как продолжать все по-старому - тайно.
    - Вы все рассказали жене?! Зачем?
    - Я не мог больше так.
     Я объяснял, зачем я это сделал, а соседка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как на человека, сделавшего невероятную глупость. Я говорил, что любовь настоящая, и я не хотел ее больше скрывать, но она не стала меня долго слушать.
    - Это могло бы продолжаться сколько угодно, - сказала она, - но теперь вы все испортили. Если ваша жена подойдет ко мне, я буду все отрицать.

     Я был во дворе, когда жена, радостная, пришла со стороны остановки. В руках у нее был сверток, это была какая-то металлическая полка, которую она купила в хозяйственном магазине. Она разворачивала сверток, показывала мне, как собирать полку и какие у нее преимущества, и я видел, что она совершенно счастлива. Я слушал, трогал полку, и думал о том, что соседка в эти дни должна была делать аборт. Я не знал, когда это будет - завтра или послезавтра, или, может быть даже сегодня. Когда несколько недель назад она сказала мне, что беременна, но что ребенка не будет, мне это очень понравилось, мне было хорошо оттого, что она не хочет ребенка от своего мужа, и к тому же мне хотелось надеяться , что на это ее решение повлияло то, что мы с ней стали вместе. Но я тогда не думал о том, что ей предстоит операция, а теперь я думал именно об этом. Меня сильно тянуло к ней, не только потому, что я вообще любил ее, а и потому, что я переживал за нее, как переживают за по-настоящему близкого человека, когда здоровье его подвергается серьезному испытанию. Если бы я мог, я бы очень хотел быть с ней сейчас, но теперь это было совершенно невозможно.
     Я слушал щебет жены и соглашался, что полка хорошая, но потом, когда наступила пауза, вдруг ни с того ни с сего спросил: “А когда соседку будут резать?”
     И тут жена все поняла. Нет, она поняла не так, что это был мой ребенок - правда потом она спросила меня об этом, в общем-то сама будучи уверена, что это не так, и я сказал, что это не мой ребенок, - нет она поняла именно так, как было, то есть она увидела, что мне не безразлично, что соседку будут резать, и ей стало ясно, что правда то, что я ее люблю, а не то, что я ее не люблю.
     Потом я долго не мог простить себе, что не смог лгать до конца, не смог оставить ее в ее счастливом состоянии всю ее оставшуюся жизнь.
     То, что было потом, было очень тяжело. Я еще пытался отрицать, что что-то было, но жена мне уже не верила. Потом я перестал отрицать и говорил, что во всяком случае порву с соседкой и правда хотел порвать, но всякий раз, когда мне удавалось хотя бы на короткое мгновение вырваться из-под надзора жены, которая стала теперь шпионить за мной, я рвался к соседке, чтобы поговорить с ней. Однако мне это никак не удавалось. Я ходил под ее окнами, смотрел в них, видел ее, взглядом приглашал ее выйти ко мне. Однако, сколько я ни пытался вызвать ее, она не выходила. По ее болезненному, безрадостному лицу в один из этих дней я понял, что она уже сделала аборт, и как будто при этом она оторвала от себя не только своего ребенка, но и меня тоже, по ее лицу я видел также, что между нами действительно все кончено.
     Жена, когда была дома, следила за мной постоянно. Помню, однажды, еще когда я надеялся, что соседка захочет со мной поговорить, мы с женой и с младшей дочкой в летней коляске, стояли во дворе. Жена собиралась уходить в консерваторию, а я в страшном возбуждении ждал, когда же она наконец уйдет, чтобы бежать под окна к соседке. Наконец она пошла к остановке. Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась за оградой техникума рядом с нашим домом и сразу же бросился с коляской к соседкиным окнам. Я шел очень быстро, и маленькие колеса летней коляски, едва справляясь со скоростью, гремели по асфальту. Я еще не дошел до ее окон, как меня догнала жена. Она, оказывается, только сделала вид, что ушла, а сама притаилась за оградой и следила за мной. Если бы она подождала еще немного, у нее, вероятно, было бы больше улик против меня, по крайней мере она могла бы застать меня за заглядыванием в соседкины окна, но она почему-то этого не сделала, может быть, потому что для нее не дать нам встретиться было важнее, чем получить против меня больше улик - так что мне пришлось оправдываться только в том, что я так быстро шел.
     В тот же день, когда жена все поняла, она вдруг пропала с детьми на много часов и потом, возвратившись, сказала: “Если я только узнаю, что ты к ней подходил хоть раз, мы уедем, и ты нас не найдешь, ”- и я очень испугался. Может быть, не в первое же мгновение, а несколько позже, но я ощутил какой-то абсолютно глубокий, тоскливый ужас, идущий от самого моего основания, причем это был не только страх потерять детей, но страх за семью. С этим страхом не могло конкуррировать ничто, испытывая его, я забывал о своей любви. Я, правда, не поверил, что это всерьез, и к тому же, говоря практически, я всегда смог бы их найти, но я еще яснее увидел, что выбора между любовью и семьей избежать невозможно.
     И вместе с тем я спрашивал, почему собственно это невозможно? При чем тут дети? И зачем все осложнять? Моя жена и ее муж должны понимать, что мы любим друг друга, и должны самоустраниться без всякого драматизма, но кроме этого ничего больше не надо ломать. Почему из-за нашей любви должны страдать дети? Мы с ней любим друг друга, мои дети любят меня и маму, ее ребенок - ее и своего папу, почему мы не можем жить все вместе, и я, и жена, и соседка, и ее муж, но так, чтобы мы с соседкой жили бы как муж и жена, а я с женой - как родители наших детей, как брат и сестра, и так же и она с мужем? И я ведь и правда люблю свою жену - как мать наших детей, - у меня к ней доброе отношение, и наверное, у соседки то же самое к ее мужу, так почему же мы не можем все устроить по-хорошему, по-дружески? Ну, пожалуй, жить в одной квартире это было бы слишком, но мы ведь соседи, это же так удобно: мои дети могли бы жить один день у меня, другой день у мамы, и то же самое с ее ребенком. Хотя тогда нам нужно было бы три квартиры. Но это не важно, все это можно устроить, было бы разумное, благожелательное отношение друг к другу.
     Но его-то и нет. Вместо этого поразительный, оголтелый эгоизм! “Мы уедем, и ты нас не найдешь.” А о детях она подумала? (Избитый вопрос). Она уязвлена, оскорблена мной и поэтому хочет разлучить меня с моими детьми! Но ведь они же любят меня, и я люблю их, как же она может нас разлучать? При чем здесь это, зачем это смешивать? Ведь я же изменил только ей, а не и детям тоже. Если бы ситуация была обратная, то есть если бы не я ей изменил, а она мне, то - даже если бы я и любил ее - мне бы и в голову не пришло на этом основании разлучать ее с детьми. Я бы сделал все, чтобы они имели как можно лучшие отношения как со мной, так и с мамой, чтобы катастрофа в отношениях между мамой и папой наименее пагубно отразилась на детях. Не говоря о том, что мстить кому-то за то, что он любит не тебя, а кого-то другого, это ограниченность.
     Однажды она пропала, не ночевала дома, не вернулась и на следующий день. Я ходил в милицию, но там у меня между прочим спросили, не ссорились ли мы. Я сказал, что ссорились, и они сказали: “Ну, вот видите, скорее всего она у кого-нибудь из знакомых.”
     Через два дня она вернулась. Она и правда жила эти дни у наших знакомых в соседнем доме. Я рассказывал ей, как ходил в милицию, а она говорила, что видела, как я шел по двору, но не окликнула меня. Она, наверное, хотела, чтобы я понял, как боюсь потерять ее, и не понимала, что если бы она в самом деле исчезла, и не на время, а навсегда, это было бы единственное, чего я от нее желал.
     Казалось бы, за эти два дня, пока жена отсутствовала, я мог бы встретиться с соседкой, но кроме того, что я боялся, что жена или ее шпионы узнают об этом, сама соседка полностью затворилась от меня. Она совершенно перестала гулять. Меня удивляло, что она не заботится о здоровье своего ребенка - ему ведь нужен был свежий воздух, - или он был это время у какой-нибудь бабушки? И так же, как и прежде, я никогда не встречал ее ни на улице, ни в магазинах. Похоже было на то, что она вообще не выходит из дому. Когда жены не было дома, я ходил с коляской под ее окнами и смотрел в них так, что только что не влазил в них, но она упорно игнорировала меня. Конечно, я бы не вел себя так, если бы мы с ней выяснили отношения - мне казалось, что они все еще не выяснены, несмотря на то, что она сказала мне при последней встрече, и на то, что я увидел по ее лицу.
                                                                                                                                                                                                                                                                                     Между тем работа, которая началась, вернее возобновилась во мне четыре недели назад (три недели, которые мы были вместе, плюс несколько дней) продолжалась, и ко мне пришло наконец «наркотическое опьянение», я стал испытывать к ней чувство любви.
     Совсем недавно - спустя уже много лет - мне вдруг пришло в голову, что тут, наверное, все-таки сыграло свою роль то обстоятельство, что я ее потерял. Нет, я здесь вовсе не хочу сказать, что мы начинаем ценить то, что потеряли. Многие, например, моя жена, могли бы сказать: да уж конечно, небось не потерял бы, так так бы и не почувствовал, - но она, по-моему, вообще неправильно понимает, она, например, говорила: я слишком легко тебе досталась, поэтому ты так ко мне относился. Здесь дело не в этом, ведь если бы не было любви, я не смог бы ее почувствовать, несмотря на то, что потерял. Просто то, что я ее потерял, увеличило напряжение и ускорило процесс ее созревания, но она, конечно, и без этого набрала бы свою силу, хотя и несколько позже.
     Я знал, что люблю соседку с нашего первого разговора, а может быть даже с первого взгляда, но почувствовал это только теперь, когда уже потерял ее, не потому, что потерял, а просто прошло время, и любовь моя созрела.
     Раньше я был уверен, что у меня в любви почти не бывает того, что можно было бы назвать инкубационным периодом, а тут мне понадобилось целых четыре недели чтобы чувство мое набрало силу. Ну, что ж, значит, до сих пор я знал себя хуже, чем теперь.
     Никогда я не был так близок к царству божию на земле - говорю так потому, что и рай я понимаю как вечное, непрерывное ощущение счастья, и к тому же не думаю, чтобы на небе, если бог все-таки есть, я мог бы ощутить что-то лучшее, чем то, что я мог бы ощутить на земле с любимой женщиной.
     Но, конечно, то, что я был близок, не значит, что я был там. Если человек испытывает чувство любви, это еще не значит, что он счастлив, состояние, в котором я тогда пребывал, нельзя было назвать наслаждением любви, потому что ее не было со мной. Однако это было состояние, в котором это наслаждение могло реализоваться, причем, так сказать, в кратчайшие сроки, потому что я был в высшей степени готов к этой реализации: эти четыре недели, пока машина моей любви раскручивалась, я разогревался и, разогревшись наконец, постоянно пребывал в разогретом состоянии, так что, если бы я теперь получил ее хотя бы на самое короткое время, реализация эта состоялась бы немедленно. Я даже не имею в виду в постели, но если бы я просто мог встретиться с нею, смотреть на нее близко, держать за руки, обнимать.
     Я думал о том, как бездарно я использовал ее общество тогда, когда мог бывать с ней: все эти секунды, минуты, часы и дни, которые были тогда для меня почти ненужной роскошью, в то время как теперь для меня достаточно было бы одной минуты или даже нескольких секунд, проведенных с ней, чтобы попасть в рай.
     Я вспоминал, как однажды она пришла ко мне домой с ребенком, якобы предполагая, что жена дома, но на самом деле зная, что ее не будет - мы заранее договорились об этом. Старшая дочка была с мамой в консерватории, так что нам никто не мешал. Это был, по-моему, наш второй и последний раз, сколько я ни пытаюсь, я не могу вспомнить еще разов. Я тогда потому, что просто-напросто ничего не чувствовал, повел себя так, что у нее от этого пропало желание, и она предоставила мне действовать самому, сказав: ”Пусть хотя бы один из двоих получит удовлетворение.”
     Да, теперь было бы совершенно невозможно, чтобы произошло что-либо подобное!
     Я потом сказал жене, что соседка приходила к нам, думала, что она дома, посидела немного и ушла. Мы и не собирались скрывать того, что она у нас была.
     На следующий день, придя с работы, я позвонил, и дверь мне открыла не жена, а соседка. Это было таким прекрасным, совершенно неожиданным сюрпризом! Это был единственный случай за все время моей жизни с женой, когда я был рад, что пришел домой. Она сказала, что пришла к моей жене поздравить ее с успешной сдачей экзамена по специальности. Она подарила ей цветок. Я был так удивлен и так рад, что она здесь и что она, очевидно, не придает значения тому, что вчера я все испортил. Они уже сидели за столом, и я присоединился к ним...
     Я вспоминал этот случай и потом еще наш первый раз, когда я так нервничал и тоже ничего к ней не чувствовал.
     Ну что же, я тогда еще не мог быть с нею счастлив, я был еще не готов к этому.
     А теперь мог бы - все эти дни я стоял на пороге счастья, но она не приглашала меня войти.
     Это было даже странно: во мне все было готово для того, чтобы я испытал то особое возбуждение нервной системы, которое должен испытывать человек при удовлетворяющейся взаимной любви, тот экстаз счастья, за которым я безуспешно охотился всю свою жизнь - и мне не давали его испытать. И ведь для того, чтобы это состоялось, не требовалось ничего особенного, нужно было только чтобы произошло то, что уже происходило много раз и еще так недавно: чтобы она и я оказались вместе, - но этого не происходило.
     Я думал о том, что если бы я не поспешил рассказать жене, если бы подождал неделю или, может быть, две, то состояние готовности пришло бы, и это бы состоялось. Но мысль о том, что я это сделал, была настолько дикой и несообразной,
что я не останавливался на ней надолго.
     И ведь ситуация была такая редкая! Я имею в виду сами по себе наши отношения. Такое, так сказать, удачное расположение звезд: я любил ее, и она, сама по себе была не против того, чтобы быть со мной, по крайней мере только что так было. Какая удача! Какая невероятная удача! И только с внешней стороны что-то мешало - ну, то есть если бы не было ее мужа и моей жены, мы наверное были бы сейчас вместе.
Теперь я все время испытывал чувство любви, постоянно был в каком-то облаке, все время горел сладким огнем, который тем не менее нельзя было назвать огнем наслаждения, потому что это был огонь неудовлетворенного желания, которое иначе называется томлением. Я могу только предполагать, что бы я испытал, если бы она тогда была со мной, но ее не было.
     Дома я делал что-нибудь, занимался детьми, ходил по квартире, и мне казалось, что я ношу с собой свое состояние, Мне было даже забавно, насколько оно реальное: я как будто мог смотреть на него, как на какую-то реальную, видимую вещь. Движения мои были минимальные и замедленные, как будто оно не позволяло мне двигаться активно. И как будто центр его был сосредоточен у меня где-то в области шеи, поворачиваясь, я старался не поворачивать головы, а только двигал глазами, или, если этого было недостаточно, поворачивался всем телом.
     Моя нервная система была настроена на нее и, так же, как мотор, который включили, но держат, чтобы он не крутился, гудит и не понимает, почему ему не дают хода, моя нервная система гудела и не понимала, почему ее нет со мной. Я все время ждал ее, хотя и знал, что она не придет. Я был так настроен на нее, настолько готов к ее восприятию, что почти видел ее перед собой, почти воспринимал ее, ее обаяние, как будто она была здесь передо мной. Я весь превратился в чувство любви к ней, в желание ее, был переполнен энергией, предназначавшейся ей, и не мог отдать ее.
И в таком состоянии я должен был еще и стараться налаживать отношения с женой, быть к ней нежным, пытаться исправить то, что исправить было нельзя.
     Жена, по-моему, не замечала моего состояния. Я думаю, что я сам по себе, не как изменивший ей муж, а просто как человек, который сейчас, может быть, по-настоящему любит, не интересовал ее совершенно. Во всем этом событии она видела только то, что ее предали, оскорбили и так далее. Я теперь снова скрывал от нее свою любовь, и она, находясь рядом со мной, наверное, не догадывалась, что я испытывал, даже тогда, когда я почти что галлюцинировал.
     Она не уходила и не уезжала с детьми, я видел, что она, так же как и я, не хотела, чтобы наш союз распался, по крайней мере прямо сейчас, и я одновременно с тем, что надеялся возобновить отношения с соседкой, старался восстановить отношения с женой. Я знал, что восстановить их в первоначальном, идеальном виде, в каком они были до того, как я спросил, когда будут резать соседку, было невозможно. Для того, чтобы иметь их в таком виде, не надо было спрашивать об этом. Но как бы там ни было, нам, очевидно, предстояло идти дальше вместе, а для этого надо было перевести наши отношения в такое состояние, которое для этого более или менее подходило.
     Постепенно я избрал такую тактику: на все ее вопросы упорно отвечать, что ничего не было и что я не понимаю, о чем идет речь, а если и говорить о том, что было, то только в шутку - несмотря на драматизм положения, моей глубины уже не хватало, чтобы относиться к нему всерьез, - например, я говорил: “О, уже я забыл, а ты все помнишь!” Или однажды я сказал ей, что мы с соседкой играли роль влюбленных, выполняя одно спецзадание, но я не могу рассказать ей, какое это было задание, потому что это государственная тайна (кажется, это было не оригинально). Причем, у меня как ни странно, была в глубине души надежда, что она поверит. Но это было слишком, и она не поверила, а я не настаивал. Иногда я смотрел на нее из другого конца комнаты и говорил: “Чо надулась!” - и меня самого начинал разбирать смех, а она смотрела исподлобья и не знала, как себя вести. Или я вдруг говорил что-нибудь громко и весело, и она не возмущалась. Ей и самой уже было трудно все время сохранять серьезность, хотя она и старалась напускать на себя суровый вид.
     Откровенных разговоров у нас больше не было, только однажды, попавшись в ловушку, я проговорился, хотя и не прямо, а только косвенно. Жена спросила, как я думаю, любит ли соседку ее муж, и я не подумав, сказал: “Конечно, любит!” - “Потому что ее нельзя не любить?” - и этот вопрос застал меня врасплох, потому что, не отдавая себе в этом отчета, я имел в виду, что именно поэтому.

     Боялся ли я жены? Да, боялся. Причем теперь, когда я анализирую свой страх перед ней, я вижу, что боялся ее даже и не потому, что она могла сделать то или другое: например, разрушить мою семью - нашу с ней семью - забрать детей - в общем-то единственное, чего следовало бояться - а просто боялся, как боялся родителей в детстве, сам не зная, почему. Хотя, пожалуй, ее я боялся больше.
     Но боялся я не только жены, но и той большой темной силы, о которой я уже говорил - не так непосредственно, как жены, которая была вот тут, но гораздо больше. Эта сила, когда мои действия увеличили угрозу развала семьи, подвинулась ко мне ближе и показалась еще грознее.         Представителями этой силы были соседи, родители, вообще все люди, в том числе и те, кого я не знал, никогда не видел и не увижу - все общество. Каждого из этих людей в отдельности я боялся бесконечно меньше жены, то есть практически совсем не боялся, даже родителей - их полицейское время прошло, - хотя объясняться с ними по этому вопросу было бы и неприятно, и уж, конечно, мне было практически полностью наплевать на Клаву или на пьяного соседа, но каждый из них делал в эту силу свой вклад, и в целом она была огромной, как тяжесть всей земли по сравнению с моим собственным весом.
     Правда теперь, когда я заявил, что отказываюсь от соседки, когда перестал открыто вести запрещенные действия, опять стал паинькой, я перестал бояться как жены, так и общества.
     Или, может быть, это было не общество, а что-то в генах? Не знаю.

     Я все думал, как бы мне встретиться с соседкой или хотя бы поговорить с ней по телефону. Наши соседи по лестничной клетке - не Клава, а другие, - уехали на несколько дней и оставили нам ключи от своей квартиры, чтобы мы могли поливать у них цветы, и я иногда занимался там на скрипке. У них в квартире был телефон, и я мог бы позвонить ей, хотя я не знал, что делать, если трубку поднимет муж, и кроме того я не знал ее номера. Она не стояла в телефонной книге ни под своей девичьей фамилией, ни под теперешней, и я никак не мог узнать его.
     Это было смешно и неправдоподобно, но я не мог этого сделать. Это было похоже на то, как мы с ней не могли найти места, где нам можно было побыть наедине. Я звонил в справочное, но там мне не помогли. Я, конечно, мог бы спросить у соседей, они, наверное, знали, но это было исключено. А где еще я мог узнать? Когда-то давно, еще две недели назад, я просил ее дать мне свой телефон, но она сказала, что даст мне его только когда мы будем уезжать (мы хотели поменять квартиру на юг, к моим родителям).
     И вот теперь, находясь в квартире у соседей, я смотрел на телефон, по которому мог бы услышать ее голос когда угодно, хоть сейчас, и не мог этого сделать только потому, что не знал номера. Мне казалось, что если бы я только добрался до нее хотя бы по телефону, то все бы сразу же наладилось, наверное, потому что разрыв наш произошел как-то внезапно и был очень похож на недоразумение.
     Я играл и думал об этом и вообще о том, что я люблю ее и не могу быть с ней. Погода была великолепная, роскошная, чувствовалось, что находиться в четырех стенах было непростительно, почти грех, яркое солнце лежало на полу косыми четырехугольниками, и вся обстановка, в которой я находился, была как будто создана для счастья, и не хватало только одного - самого счастья.
     Иногда приходила жена, слушала и говорила, что у меня уже лучше получается. Наши отношения, насколько это было возможно, налаживались, они уже были проникнуты грустью. Может быть, она надеялась, что наша любовь выдержит этот удар, ей, наверное - так же, как и мне в том, что у меня произошло с соседкой - казалось, что происшедшее было просто недоразумением. Но, конечно, если бы она знала, что было у меня в душе, она бы не приходила.
     У меня был отпуск, и когда жена была дома и я не мог гулять перед соседкиными окнами, я целыми днями гулял с младшей дочкой за домом вокруг детского садика и по самому садику, надеясь, что она все же выйдет гулять и подойдет ко мне, но она не выходила.
     Любовь моя все разгоралась. Она достигла наконец своего полного расцвета, и возлюбленная моя была совсем рядом, она спала в двадцати метрах от моей постели, вниз наискосок, в соседнем подъезде, и еще десять дней назад я мог обнять ее, но теперь это было невозможно. Я думал о том, можно ли было сказать, что исполнилась мечта всей моей жизни - обладать в постели любимой женщиной, - и видел, что не мог сказать этого, потому что обладал ею тогда, когда еще не любил ее по-настоящему, а теперь, когда люблю - не обладаю ею. Если бы я верил в судьбу, то подумал бы, что она подшутила надо мной.
     Была вторая половина июня. Стояли жаркие, солнечные, безветреные дни. Было очень много тополиного пуха. Он всюду летал по воздуху, скапливался на земле между заборами и клумбами, у стен домов и вообще по всем местам, где мало ходили и ездили, обширными ровными облаками, я поджигал его и следил, как эти облака сгорают во все стороны. Это была шалость, и в общем-то опасная, и я как взрослый человек должен был это понимать, но искушение было велико. Между некоторыми облаками бывали иногда чуть заметные перемычки, мостики из пуха, когда одно облако догорало, пламя по такому мостику переходило к следующему, и после того, как огонь, казалось, уже полностью угасал, он вдруг оживал с новой силой.
     Помню, одно из облаков уже догорало, и пламя, не имея питания, уже исчезало, когда я загадал, что если оно все-таки переползет к следующему облаку, она будет моей. Перемычка между ними была не видна, казалось, что между ними вообще нет пуха. Пламя, съев последние остатки уже невидимого топлива, угасло, и я подумал, что судьба не хочет утешить меня даже в такой малости, как загадывание желания, как вдруг, пламя вспыхнуло и, все больше разгораясь, стало поглощать следующее облако.
     На какое-то мгновение я ощутил радость, но как и всегда в подобных случаях, она была слабой и тут же стала проходить, уступая чувству реальности. Мне было совершенно ясно, что она не будет моей, хотя и было непонятно, почему - ведь стоило только ей выйти и мы бы встретились.
     Я по-прежнему хотел отказаться от любви ради семьи, но теперь я видел, что это не зависело от моей воли, что это зависело от нее, что если бы она только захотела, то могла бы разрушить мою семью, и дети не смогли бы удержать меня, потому что когда любовь такая, как у меня, то выбирают любовь, а не детей. Но она не хотела, и я оставался с семьей.
     Когда жена сдала выпускные экзамены, мы уехали к моим родителям на юг. Там мы были два месяца, и все это время я продолжал любить соседку. Жена ездила на несколько дней в Крым искать места и вернулась с новой прической, которая изменила весь ее облик. Я смотрел на нее в изумлении - она была совсем другая, но все же это была она, и я ее по-прежнему не любил.
     Помню, что я тогда читал романы о любви - кажется это были “Дама с камелиями” и “Анна Каренина”, - и глубоко переживал любовные драмы героев, и что я ходил под верандой, укачивая свою младшую, девятимесячную дочку, прижимая ее к груди и думая о соседке. Сохранилась семейная кинохроника этого времени, и когда я просматриваю ее, то вижу в своих глазах то, что я тогда испытывал.
     Конечно же я думал тогда о том, что будет, когда мы возвратимся домой, и при этом отмечал противоречие в своей психике: хотя я был совершенно уверен, что потерял ее навсегда, надежда не оставляла меня.

     Вечером того дня, когда мы вернулись в Н-ск, я увидел в окно, что соседка стоит во дворе почти против нашего подъезда и разговаривает с соседями. Я схватил ведро и пошел выносить мусор. Через двор и обратно я шел, не глядя на соседку, зная, что жена может за мной следить, но войдя в подъезд, встал в дверях и с полминуты смотрел на нее. Жена не могла меня видеть. Я смотрел на соседку как можно выразительнее, и она мне даже слегка улыбнулась, но больше я ничего не дождался и когда почувствовал, что дольше стоять уже опасно, пошел наверх.
     Когда я вошел домой, жена спросила: ”Что, на нее смотрел?” - “Почему?..” - “А что так долго не был?” - и мне снова пришлось отрицать и оправдываться.

    Мы прожили там еще год, и в этот год я видел ее почти так же редко, как в те первые два года, когда еще не был с ней знаком, и ни разу не говорил с ней.
     Однажды я увидел ее из окна во дворе. Помню, она как-то сказала, что ей нравится романс Свиридова. Я тогда удивился, что ей нравится такая пошлятина, но тут я раскрыл окно настежь, подбежал к пианино и заиграл его как можно громче. Пока она шла по двору, я бегал от пианино к окну и обратно, снова играл и снова смотрел на нее, но она не услышала или не обратила внимания.
     Потом мы переехали к моим родителям, что собирались сделать уже давно. Нам удалось обменять квартиру тройным обменом, с большими потерями. Я уехал, так и не узнав номера ее телефона.

     Прошло десять лет. Я уже жил за границей и был в разводе с женой. Я шел по дороге над морем и думал о том, что жизнь моя проходит без любви, а между тем есть на свете женщина, которую я любил, и которая любила меня, хотя и не так сильно, как я ее, и эта любовь, наверное, оживет, стоит только нам встретиться опять.
     Я думал об этом уже несколько лет, но тут позвонил наконец в Н-ск своему приятелю, бывшему товарищу по работе, и попросил его найти ее и передать, что я хочу поговорить с ней по телефону. Я хотел пригласить ее к себе на несколько недель, чтобы посмотреть, оживет ли любовь.
Он нашел ее. Она жила уже по другому адресу и с другим мужем, у нее был от него ребенок. Она сказала обо мне: “Он от меня уехал.” Говорить со мной она не захотела.

     Прибл.1997 – 2018 гг..





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 79
© 04.12.2018 Владимир Плясов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2430615

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1