Николай Iи поручик М.Ю. Лермонтов, или Как поссорился Николай Павлович с Михаилом Юрьевичем


Николай Iи поручик М.Ю. Лермонтов,
или Как поссорился Николай Павлович с Михаилом Юрьевичем

Это то, чего никогда не было, но зато всегда есть
Гай Саллюстий Крисп.
Грубые факты губят красивые теории
Гексли

Доктор юридических наук, криминалист и терроролог, специалист в области национальной безопасности Н.Д. Литвинов в статье «Николай I и поручик М.Ю. Лермонтов» (Мир политики и социологии, 2016, № 9, с. 45-56) озаботился причинами «острой неприязни» мстительного императора к строптивому поэту, которые-де и привели к его убийству. Эти важные обстоятельства автор упустил из виду в своей «монографии» «М.Ю. Лермонтов. Величие и трагедия» (Воронеж, 2014 - 485с.).
В нынешних маргинальных опусах о жизни и гибели поэта в ходу давнишняя версия, еще времен советского лермонтоведения, что у могущественного и злопамятного императора не было иных дел, как изощренно изводить Лермонтова. Царь настолько проникся «острой неприязнью» к поручику, что «ликвидировал» его после хитроумной и многосложной «спецоперации» (термины из террорлогии), с участием бездны лиц, начиная с начальника его «спецслужбы» - читай, Шефа жандармов и начальника III Отделения собственной Е.И.В. канцелярии графа А.Х. Бенкендофа - и кончая тупым «орудием Провидения» наемным «киллером» Н.С. Мартыновым. Однако Николай I мог бы разделаться с беспокойным поэтом куда проще и «благопристойнее»: скажем, приказать послать его на Кавказе в жаркое сражение против горцев или отправить в экспедицию на Черноморское побережье, где вскоре поэт отдал бы Богу душу от малярийной лихорадки, как в 1839г. декабрист поэт А.И Одоевский, многие офицеры и сотни рядовых. Еще известный кавказский генерал А.П. Ермолов говаривал про войну с горцами: «…там есть такие дела, что можно послать, да вынувши часы считать, через сколько времени посланного не будет в живых. И было бы закон­ным порядком».
Автор – террорлог и мыслит суровыми категориями «спецопераций», а потому ему всюду мерещатся коварные заговоры императора и прочих «темных сил» против Лермонтова. Между тем, его «красивая» теория о причастности Николая I к убийству поэта губит один «грубый» факт: император узнает о пребывании поэта в Пятигорске и его дуэли с Мартыновым лишь 1 августа, из рапорта коменданта города полковника В.И. Ильяшенкова и донесения подполковника Корпуса жандармов А.Н. Кушинникова, т.е. спустя две недели после гибели поэта…
Автор, как юрист, разделил «возможные царские мотивы необходимости ликвидации Лермонтова» на три категории: «политические, личные и литературно-мировоззренческие». «Естественно, - пишет он, - у царя могли быть и несколько мотивов ликвидации Лермонтова».

1.

У автора первая «мотивация ликвидации» поэта, как следствие «острой неприязни» императора к Лермонтову – политическая. Возникает после гибели Пушкина и стихотворения «Смерть поэта», где дерзкий корнет «…не только не увидел в царе человека, выступающего от имени Бога», но прямо таки «призвал к Богу наказать развратившуюся элиту Российской империи». И, - о, ужас! – «одновременно пригрозил (!) и царю, и всей его «опоре трона», грозным судом Высших сил».
Правда, после ареста Лермонтов изрядно испугался, и когда ему приказали назвать распространителей стихотворения и пригрозили отдать в солдаты, он вспомнил бабушку, которая этого бы не перенесла, и выдал своего приятеля С.А. Раевского, отправленного внаказание служить на север в Олонецкую губернию.
Само собой, что «светская элита империи собственноручно вырастила и взлелеяла убийцу Пушкина». Плюс к тому, император «приложил руку» к «закреплению гомосексуальной связи поручика Дантеса и барона Луи Геккерена (!)».
Начальники Жоржа Дантеса, начиная с командира лейб-гвардии Кавалергардского полка, высказывали по команде свое мнение, как его наказать, и эти определения наконец добрались до таинственного «Старшего войскового начальника (?!) Генерал-аудиториат А.И. Ноинского», который «изменил санкции» и 17 марта 1837г., как пишет автор, «утвердил приговор». А днем позже император«утвердил» доклад Ноинского.
Итак, выясняется, что автор ничтоже сумняшеся пишет о военно-судном деле, которого не знает. Иначе бы он не говорил, что А.И. Ноинский единолично «утверждает приговор», а потом его «приговор» зачем-то утверждает император. Давайте разберемся с этой мешаниной домыслов. Во-первых, автор не потрудился хотя бы заглянуть в Адрес-календарь Российской империи, скажем, за 1836г. (с. 157), где значится подлинная, а не мифическая, должность Адама Ивановича Ноинского - «генерал-аудитор Аудиторского департамента Генерал-аудиториата». Во-вторых, А.И. Ноинский значится последним из девяти членов коллегиального (!) генерал-аудиториата, подписавших 17 марта 1837г. всего лишь определение «По военно-судному делу о поручике бароне де Геккерне и инженер-подполковнике Данзасе». А первым в этом списке стоит председатель генерал-аудиториатагенерал от инфантерии князь Шаховской. Свое заключение генерал-аудиториат представил как всеподданнейший доклад на Высочайшую конфирмацию, и император собственноручно написал 18 марта 1837г.: «Быть по сему, но рядового Геккерна, как не русско-подданного выслать с жандармом за границу, отобрав офицерскиепатенты». А.И. Ноинский, как младший в генерал-аудиториате, подписал отношения к командующему Отдельным Гвардейским корпусом и Дежурному генералу Главного штаба Е.И.В. с изложением Высочайшей конфирмации по делу о дуэли. А еще скрепил рапорт военного министра графа Чернышева в Сенат с изложением сути дела и упомянутой конфирмации монарха[1].
И все же автор усомнился в том, что стихотворение «Смерть поэта» «могло сформировать у императора мотив наказания Лермонтова, вплоть до убийства». Ведь «в противном случае «он не вернул бы Лермонтова с Кавказа, а оставил бы его там «на убой». И вообще «документального подтверждения политическая версия мотива убийства Лермонтова не имеет». Попутно заметим,что Лермонтов всецело был обязан Шефу жандармов графу А.Х. Бенкендорфу за свое прощение и возвращение в гвардию. Свойственник поэта, адъютант великого князя Михаила Павловича писал жене: «…граф Бенкендорф …просил доложить Государю, что прощение этого молодого человека он примет за личную себе награду».
Автор не замечает, как сам себе противоречит. В самом деле, вначале Лермонтов у него – едва ли не карбонарий, который грозит царю и «всей опоре трона». Спрашивается, эти угрозы – всего-навсего, пылкие поэтические гиперболы, или политическая демонстрация? Если это невинные вирши, то почему тогда император получает экземпляр стихов с надписью: «Воззвание к революции», и отправляет поэта подальше от столицы.

2.
Если первая причина «острой неприязни» императора к поэту и «мотивация его ликвидации» – унылая политика (Лермонтов против растленного царского двора и его окружения) и для читателя совсем неинтересная, то вторая «мотивация», как выяснил автор, куда более важная и увлекательная – личная, «связанная с интересами семьи самодержца».
А случилось, рассказывает автор, вот что. «В ночь с 1 на 2 января 1840 г. Лермонтов присутствовал на новогоднем бал-маскараде в Дворянском собрании. Здесь собралась высшая элита империи. В числе участников новогоднего бала были Николай I, руководитель спецслужбы А. Бенкендорф, члены царской семьи».
Две дочери царя в масках «зацепляют» поручика Лермонтова, тот лихо подхватывает одну из них под руку и нагло прохаживается с ней по залу, рассказывает девице эротическую историю из жизни поручика Ржевского и в концевопрошает: «Отдаться не интересуетесь». А таинственная незнакомка, которую поэт, разумеется узнал, - старшая и любимая дочь императора, великая княгиня Мария Николаевна, и ««телесное с ней соприкосновение было неслыханной дерзостью» со стороны поручика, который. Маски - Мария Николаевна и ее сестрица Ольга - «побоявшись, что гусар целоваться полезет, или за груди девичьи дочери царской лапать начнет, …быстро сделали ноги».
Само собой, царь, начальник «спецслужбы» и бдительный великий князь Михаил Павлович, следивший на балах за поведением гвардейских офицеров, видели это неслыханное безобразие! Об этом шептались в столичных салонах и гостиных! Наслышаны и все «отцы-командиры». Вы думаете кто-нибудь из них возмутился, осудилдерзкого поручика, которому император пожаловал этот чин 6 декабря 1839г. Отнюдь! В «узком кругу» они «поржали по поводу домогательства поручика к царской дочери», вспомнили свою забубённую молодость, рассказали эротический анекдот про поручика Ржевского и пожалели, «что поручик не довел дело до конца» сами понимаете какого… «А ведь какая вышла бы польза для всего офицерства гвардии», - восклицает автор! Император мог бывсем повысить жалованье!
Вы думаете Мария Николаевна оскорбилась. Нисколько! Домогательство поэта «послужило для последней некоторым развлечением в повседневной монотонной жизни Зимнего дворца».
Еще Гексли говаривал: «Ничто так не возбуждает фантазию, как отсутствие фактов». Сюжет о мифическом происшествии на маскараде придумал в 1891 г. «увлекаюшийся и увлекающий других», как прозвали его современники, первый биограф поэта П.А. Висковатов, который, в духе своего времени, фрондировал против тогдашней власти и поэтому изыскивал происки и заговоры Николая I против Лермонтова, не глушался править сочинения поэта, ничтоже сумняшеся придумывал факты для доказательств собственных фантазий и выдал поддельный список лермонтовского «Демона» за последнюю редакцию поэмы.
Еще давным-давно, 55 лет назад (!), Э.Г. Герштейн разобралась с этим анекдотическим пассажем на «бале-маскараде». Так вот, Лермонтов ну никак не мог прилюдно «лапать» Марию Николаевну «за груди девичьи». Некостюмированный бал в Дворянском собрании был 30 декабря 1839г. А первый маскарад в этом собрании – 9 января 1840г. Маскарад с 1 на 2 января 1840г. был в Большом театре.
И на бале 30 декабря в Дворянском собрании и на маскараде с 1 на 2 января в Большом театре не было императрицы и дочерей. Императрица болела. Мария Николаевна обвенчалась с герцогом Лейхтенбергским 2 июля 1839 г в наспех отстроенном после пожара Зимнем дворце, и в декабре была уже на седьмом месяце беременности, а 28 марта 1840 г. родила дочь. Семнадцатилетняя Ольга Николаевна болела, к тому же находилась еще под строгим надзором воспитательниц и никто не позволил бы ей «зацеплять» мужчин на публичном балу или в маскараде[2].
30 декабря 1839г. на некостюмированном балу в Дворянском собранииприсутствовали император, командир Отдельного Гвардейского корпуса и главный начальник Лермонтова великий князь Михаил Павлович, Наследник Александр Николаевич и герцог Лейхтенбергский.
Император был на новогоднем балу 30 декабря в Дворянском собрании (на котором побывал и Лермонтов), как то записал в гардеробном журнале его малограмотный камердинер: «…Вечеру после сабрании*) изволил одеваться: 1-й Преображенский мундир лацкан закрыти, изволил ехать на бал в Дворянской собрании» (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, № 1743. ч. V, л. 92).*) «сабрании» - это в семейном кругу. В гардеробном журнале Наследника камердинер отметил 30 декабря 1839г.: «…Вечером был в собрании императрицы. После Собрания поехал на бал дворянского собрания – 11 ½.; возвратился – 2 ч. 20 мин; лег почевать – 2 ч. 50 мин» (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, № 1552 а. Гардеробный журнал Наследника Александра Николаевича, 1839-1843гг.).
Император встретил Новый 1840 год в семейном кругу (в собрании). В гардеробном журнале за 31 декабря камердинер записал: «…Поутру шли пешком. Изволили одеваться в конногвардейском 2-мсертуке у обеде изволили быть в конногвардейском 2-м зеленом виц мундире и триковый ритузи. К выезду и после обеденного стола изволили быть в конногвардейском 2-м же сертуке, к обеденному столу и вечеру у сабрании изволили быть в старом сертуке» (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, № 1743. ч. V, л. 92об-93). В гардеробном журнале Наследниказа 31 декабря камердинер отметил: «…В Собрании был вечером - 9 час. Возвратился из Собрания- 12го ½ часа. Лег почивать 1го50мин» (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, № 1552 а. Гардеробный журнал Наследника Александра Николаевича, 1839-1843гг.).
На маскарад в Большой театр в ночь с 1 на 2 января, император отправился с Наследником как то видно из записи камердинера в гардеробном журнале: «Его Императорской Величества изволил одеваться: Поутру в Церковному выходу 2-й Казачей Генеральской Кафтан в ленте, и в Шарфе. К обеденому столу изволил быть в старом сертуке и к Вечеру в том же. После вечерни собрании изволил одеваться: 2-й Преображенский мундир, Лацкена на Лицо и одевал Томино), изволилехать в Большой Театр в Маскерат» (ГАРФ, ф. 728, оп 1, № 1743, ч. VI, л. 2). «Томино» - маскарадное домино. В гардеробном журнале Наследника помечено: «… вечером был Собрании затем уехал в маскарад в большом Театре» (ГАРФ, ф. 728, оп. 1, № 1552 а. Гардеробный журнал Наследника Александра Николаевича, 1839-1843гг.).
Итак, главный персонаж новогоднего водевиля автора – великая княгина Мария Николаевна – на авансцене отсутствует. Но автор этого не ведает и «с учетом острой ненависти» царя-батюшки к Лермонтову, история на мифическом маскараде с 1 на 2 января в «Дворянском собрании» получает у него сенсационное продолжение: «Поручик И.Ю. Лермонтов соблазнил царскую дочь! Именно поэтому она на виду у всех берет его под руку, - это был «душевный порыв «красной девицы». Как тут не воскликнуть: Остановись мгновенье, ты прекрасно! Не будем пока разочаровывать автора, а посмотрим, какие речи он поведет дальше.
Попудно автор пояснил, что Лермонтов не мещанин во дворянстве, а «довольно таки тесно соприкасался с Правящим домом Романовых. Он входил в состав высшей дворянской элиты России».
Таким образом, Лермонтов тискает царскую дочь за «груди девичьи» в Зимнем дворце и Царском селе, где стоит его Гусарский полк, императрица умиляется ее счастью, а император в Высочайших приказах «поощряет поэта». А «за что поощрял про только царь знает».
«А теперь внимание!» – восклицает автор. И начинает перечислять«поощрения»: 6 мая, 9 мая, 12 июня, 13 июня 14 июня и 21 октября 1939г. Это значит, объясняет автор, «что корнетаЛермонтова поощрял лично царь». Итут же задает себе вопросы: «Откуда такая любовь царя к корнету? За что лично поощрял корнета Лермонтова? Корнет не успевал на лошадь гусарскую взобраться, как тут же следдовал царское поощрение».«Так кто же обращался к царю с просьбами лично поощрить Лермонтова?»
Разумеется, автор знает ответы на все вопросы: - за поэта просили «собственная жена императора и одна из собственных дочерей великие княгини Марии Николаевны или Ольга Николаевна». Ведь «в это время, – подчеркивает автор, - корнет Лермонтов был любовником одной из царских дочерей. А конкретно Великой княгини Марии Николаевны». В Царском селе поручик «знакомил царскую дочь с особенностями гусарской жизни». Догадываемся, что «знакомство» происходило на конюшне… «После каждой встречи счастливая царевна бабочкой порхала по Зимнему дворцу и восторженно рассказывалав састре и маме, как хорош был корнет. А какой он охальник! А какие он стишки рассказывал». «Напомним, - говорит автор, - что со времен военного училища Лермонтовы был известен как эротический поэт, писавший сексуальные вирши». Само собой, поэт читал царевне свою барковщину на сеновале…
Папенька-император и маменька–императрица таяли от восторга и, видимо, уже прочили в мужья старшей дочери«охальника» - поручика, который, как-никак, «входил в состав высшей дворянской элиты России». «Утром за завтраком жена и дочери наседали на императора, чтобы он поощрил корнета. Так и появлялись непонятно окуда «высочайшие поощрения». А великий князь Михаил Александрович (sic) командир Отдельного Гвардейского корпуса, в Лермонтове души не чаял. «А князь – пояснил автор, - это сын бывшего царя Александра I»…
И вся эта пастораль разлетелась в пух и прах после новогоднего бала-маскарада. И не по вине Марии Николаевны. «Судя по всему, - пишет автор, - офицер перестал интересоваться царевной. И она на балу, на виду всех, сама подошло к нему. Заглянула в бесстыжте глаза поручика». Знала бы царь-девица как Лермонтов с другими женщинами обращался, так не удивлялась бы и не укоряла бесстыжего поэта…
Однако сексуальные вирши-виршами, но могут быть и дети! 28 марта 1840г. у великой княгиня Мария Николаевны рождается дочь, и, как тут не верти, автору надобно признать - это ребенок великого поэта!
После всего, что учудил поэт, как не понять справедливое возмущение императора: «Сначала увлекся царевной Машей. Царь вначала благодарит его за это царскими указами, поощрения объявлял. А когда гусар «оставил деву, как Ариадну, преданную гневу, за ним гонялись Маша, и царь». «Может, поэтому царь так свирепо относился к поручику»? – вопрошает автор. Само собой, скажет читатель так ведь есть же за что! Император его пооощрял, поощрял, императрица обожала, а он -«охальник» и стихоплет, дочь соблазнил, обрюхатил и бросил!
Воскликнем еще раз: Остановись, мгновенье, ты вдвойне прекрасно!
*
А теперь, читатель, посмотрим на «грубые» факты, которые, как говаривал Гексли, «губят красивые теории». Согласитесь, как все заманчиво начиналось – «любовник царской дочери…»! Ну, прямо, как в романе А. Дюма. И чем все обернулось…
Сначала мы надеялись, что автор просто-напросто развлекается между утомительными учеными изысканиями в национальной безопасности и юридическими экзерсисами, и, как нынче говорят, тролит умственноневинную публику. Ан нет, выясняется, у него всё на полном серьёзе…
В сочинении автора нам, по совести, больше всего жаль герцога Максимилиана Лейхтенбергского. Ведь этот несчастный рогоносец ну ничегошеньки не ведал, что у него под носом вытворяла его беременная жена с «охальником» поэтом, да еще при попустительстве самого императора (!), который еще недавноназывал герцога «пятым сыном», произвел в генерал-майоры и назначил Шефом Киевского гусарского полка!
Несколько слов о бедолаге-герцоге. Император Наполеон сделал своего пасынка Евгения де-Богарне (1781-1824) (отца Максимилиана)вице–королем Италии, и в войну 1812 г. с Россией тот командовал 3-м корпусом французской армии.После низложения Наполеона в 1814 г., Венский конгресс выплатил Евгению за итальянские владения 5 миллионов франков, но он отдал деньги баварскому королю Максимилиану I, на дочери которого был женат, и взамен получил в собственность ландграфство Лейхтенбергское и княжество Эйхштадское.
Помолвка Марии и Максимилиана сладилась поспешно, потому что жених сразу же согласился жить и служить в России. Император вписьмах в Варшаву, к наместнику Царства Польского князю Варшавскому графу Паскевичу-Эриванскомупросит «отца-командира» устроить герцогу, племяннику прусского короля, подобающую встречу, тепло отзывается о нем - «добрый малый и мы все его любим»[3].
Видеть счастливой любимую старшую дочь, пожелавшую услаждать родительскую старость, было верхом мечтаний императора, о чем свидетельствуют выдержки из его писем к «отцу - командиру» графу Паскевичу-Эриванскому в Варшаву незадолго до бракосочетанияи сразу же после него:«13-го /25 июня. 1839.«…Готовимся к свадьбе дочери. Моим женихом я отменно доволен и, кажется, могу надеятьсясчастьем дочери»;11-го /23 июля 1839. «…По телеграфу я тебя уведомил о благополучно совершившимся бракосочетании дочери; надеюсь на милость Божию, что нам в утешение на старые годы»; 22 декабря 1839. «…надеюсь, что мы не ошиблись в нем и что надежды утвердить счастье дочери оправдаются».
Лермонтов был по отцу из рода хоть и древнего, внесенного вVI-ю, самую почетную, часть Дворянской родословной книги по Тульской губернии, но бедного и захудалого. Поэта ни разу не приглашали на большие и, так называемые, малые эксклюзивные (это слово уже тогда было в ходу) балы в императорский Аничковый дворец. Такой чести удостаивались избранные офицеры гвардии, все, не в пример косолапому Маёшке, как на подбор - красавцы и хорошие танцоры. Им выпадала честь танцевать не только с фрейлинами и гостями, но и с царскими дочерями, а иногда, в знак особой милости, дозволялось пройтись в котильоне или кадрили с императрицей.
Соученик Лермонтова по Московскому Благородному пансиону поручик лейб-гвардии Преображенского полка Г.П. Самсонов вспоминал: «После произошедшего в Зимнем дворце пожара государь император перенес свою резиденцию в Аничков дворец. Роскошные приемы и балы, украшенные тремя царскими дочерьми, привлекали к нашему двору много иностранных принцев. Получить приглашения на эти балысоставляло верх желания светской молодежи. Для нас военных существовала двоякая форма приглашений: на большие была назначалось по столько-то офицеров от полка, а на малые- призывались избранные лучшие танцоры, в число которых по временам попадал и я. Аничковые вечера были особенно оживлены участием в них их императорских величеств. Государыня императрица танцевала котильоны и кадрили, а государь император Николай Павлович становился обыкновенно в первой паре гросфатера, и здесь возникало полное непринужденное веселье. … Я иногда имел честь танцевать с великими княжнами, но никогла не удостоился чести быть кавалером ее величества. Один раз, когда я в котильоне что-то напутал, государыня, ударив меня слегка по руке, сказала: «Vous êtes unmaladroit». Это, впрочем, напоминает случай с одним ординарцем одной высокой особы. Его спрашивают в казармах: - Говорил с тобой его величество? – Как же, - отвечает он: - говорил. Я подавал ему шинель, а он сказал: не так, болван!»
На такие малые балы приглашали, на зависть поэту, его сослуживцев по полку - двоюродного дядюшку, любимца женщин, А.А. Столыпина и поручика А.Ф. Тирана, которого поэт в отместку немилосердно «тиранил» стишками и насмешками.
Лермонтов видел Марию Николаевну на обручении 4 декабря 1838 и бракосочетании 2 июля 1839г., когда ее и герцога Лейхтенбергского поздравляли все офицеры гвардии. И один раз вблизи, на свадьбе своего свойственника А.Г. Столыпина с княжной М.В. Трубецкой, где присутствовало все августейщее семейство, а император и императрица были посаденными отцом и матерью жениха и невеесты.
Мы уже убедились в необыкновенной легкости мыслей автора, но никак не ожидалиот него такого чистосердечного незнания общедоступных фактов. Высочайшие благоволения (а не поощрения) получали все офицеры гвардейских полков (в частности, лейб-гвардии Гусарского), и, само собой, Лермонтов, за участие в парадах, маневрах, церковных парадах, и смотрах, а вовсе не за любовные шашни с царской дочерью. Если бы автор потрудился хоть раз заглянуть в формулярный список поэта за 1840г., то прочитал бы шаблонную фразу: «За бывшие в Высочайшем присутствии смотры, маневры и ученьи удостоившись получить в числе прочих офицеров Высочайшие благоволения, объявленные в Высочайших приказах...». Далее указаны год,месяц и число приказов. Высочайшие благоволения у гвардейских офицеров исчислялись десятками. Так, у Лермантова за 1835-1840гг. их набралось 44, а у Мартынова, за 1836-1839гг. почти вдвое меньше - 26. Автор объявил читателю, что Лермонтов, оказывается, был отмечен не только Высочайшими «поощрениями», а еще и таинственными «царскими указами».Хоть бы одним глазком на них взглянуть! Но, увы, они надежно скрыты в спецхране, куда вхож только автор, а нам, недостоиным, путь туда заказан…
Великий князь Михаил Павлович, который временами и «любил», по-своему, «демонического» поэта, не сын Александра I, аего младший брат. Будем считать, что это досадная аберрация…
Автор обнаружил, «дополнительную причину» личной неприязни императора к Лермонтову - стихотворение «Как часто, пестрою толпою окружен…», или «1 января», посвященое «пребыванию поручика на новогоднем бал-маскараде», где «Лермонтов в очередной раз оскорбил всю элиту». Досталось всем и царским дочерям, которые под масками «прикасались к поручику и заигрывали с ним».
Тут автор отвлекся от главной идеи своего повествования и явил глубокое познание психологии женщин с «пониженной социальной ответственностью»: «Женщина испытывает эротический трепет при редких прикосновениях к мужчине. Холодные бестрепетные руки это признак городских шлюх, которые часто прикасаются к разным мужчинам, а потому не испытавают перед ним трепета».
А стихотворение «1 января», считает автор, чудовищно смелое. В самом деле, поэт, неслыханное дело, обозвал «шлюхой дочь царя»!
Автор вначале искренне поразился своему открытию: «почему это цензура не увидела явной крамолы в таком стихотворении». А потом высказывает плодотворную мысль: «А может быть, уровень демократии и свобода слова в империи были столь велики, что разрешалось говорить правду об аристокартии». Выходит, за «Смерть поэта», где поэт«уже в первых строках обвиняет свет, придворные круги, ближайшее окружение царя и высшую аристократию» в клевете, император упек его на Кавказ. И вдруг, откуда ни возьмись, такая великая «свобода слова в империи»…
«Совершенно непонятно, - недоумевает автор в примечании, почему это светскую повесть графа В.А. Соллогуба «Большой свет», написанную по заказу беременной великой княгини Марии Николаевны, считают «посвящением Лермонтову, а офицера Леонина – прототипом Лермонтова». «Повесть, - пишет он, – вовсе не ответ Лермонтову за стихотворение «1 января». В самом деле: «Кто читал «Большой свет», тот однозначно сделает вывод, что между Леониным нет никакого сходства. В отличие от литературного Леонина, Лермонтов не был бедным человеком. У него были лушие лошади в Петербурге, он спокойно поигрывал в карты большие суммы денег. И, кстати, сам Лермонтов не видел себя в Леонине».
*
А теперь - «грубые факты».В.А. Соллогуб признался: Леонин - это Лермонтов. А в повести-пародии вывел его светское значение и амбиции, и этот замысел имел бы успех только при условии, что узнаваемы не только главный герой, но и другие персонажи. Но автор-террорлог с графом категорически несогласен. Оно и понятно - автор по роду своей профессиональной деятельности не знает в чем суть жанра пародии. А применительно к светской повести В.А. Соллогуба, пародия основана на карикатурном подчеркивании и утрировании личности Лермонтова и его поступков.
Мария Николаевназаказалаграфу В.А. Соллогубу светскую повесть «Большой свет -литературный памфлет на Лермонтова, где тот выведенв образе жалкого и бедного армейского офицера Леонина, который барахтается в «светской тине» (выражение поэта) между былыми провинциальными привязанностями и увлечениями столичного «большого света». Но в итоге остается у разбитого корыта: позабыл свою невесту «ангела» Наденьку,волочится за ее сестрой графиней Воротынской, мечтает перевестись в гвардию, покататься с английских гор, завести визитные карточки с гербом и золотыми буквами и попасть на придворные балы в Аничково – т.е. весь набор карикатурных унизительных качеств.А кончает тем, что ста­новится жертвой интриги, от отчаяния хочет стреляться с близким другом, но графиня Воротынская доносит о поединке начальству и Леонинаспроваживают на Кавказ.
СебяВ.А. Соллогуб вывел в лестном образе вальяжного циника Сафьева, которыйдает Леонину уроки светской жизни, ну прямо как гетевский Мефистофель - Фаусту. В Настасье Александровне, бабушке Леонина, легко опознать бабушку поэта Елизавету Алексеевну, а это доказывает, насколько хорошо граф был осведомлен о жизни Лермонтова. Для интриги в повести действует блестящий светский лев князь Щетинин, влюбленный в Наденьку. Князь – хороший приятель Леонина, с которым в развязке повести едва не стреляется на дуэли, потому что обидел друга, когда насмехался вместе с графиней Воротынской над его простотою. Считается, что под личиной князя выведен друг и родственник поэта красавец А.А. Столыпин-Монго, вхожий в Аничковый дворец. На «роль» графини Воротынской прочат графиню Э.К. Мусину-Пушкину (1810-1846), в которую, со слов В.А.Соллогуба, Лермонтов «…страстно был влюблен и…следовал за нею всюду, как тень». А в Наденьке видят Софью Михайловну Виельгорскую, фрейлину императрицы. «Большой свет», будто нарочно, вышел в 1840 г. в мартовском номере журнала «Отечественные записки», когда поэт был арестован за дуэль с Барантом! Само собой, граф, вероятно, постарался, чтобы поэт увидел начало пародии в рукописи, иначе какой смысл было ее писать!
Мария Николаевна в марте была уже на сносях и обиделась вовсе не за стихотворение «1 января», которое она, наверняка, и не читала. «Очевидно, - отмечает Э.Г. Герштейн, стихотворение, - «Как часто, пестрою толпою окружен…» только по инерции связывают с маскарадом… Прежде всего, в стихотворении описан не конкретный бал. Это лирическая медитация, посвященная самаоощущению поэта на публичных балах.На это указывают такие обороты: «Как часто… когда… И если как-нибудь… удастся мне забыться…Когда ж, опомнившись, обман я узнаю, и шум… вспугнет мечту мою…». Тут собирательное повторение одинаковой ситуации. …Если обратитьсяк стихотворению Лермонтова непредвзято в нем нельзя найти ни одного признака маскарада. Сравним его с двумя произведениями Лермонтова, непосредственно посвященными, маскарадам, - «Из-под таинственной, холодной полумаскки…» и драмой «Маскарад». … Тут «шум музыки и пляски», а в маскарадах не танцуют. … Даже «пестрая толпа» лермонтовского стихотворения не соответствует цветовой характеристике маскарадных балов».
По мнению Э. Герштейн, «эта медитация могла быть навеяна балом у Баранта». Напомним, что по одной из версий, Лермонтов, по приглашению французского посла Баранта, якобы появился 1 января 1840г. на его балу, о котором написал стихотворение «1-е января». Когда императору донесли о возмутительном визите гвардейского офицера в посольство недружественной державы, то он страшно прогневался. О присутствии Лермонтов на балу в посольстве никаких аутентичных доказательств, кроме единственного голословного заявления Грегора Моргулиса - автора статьи «Лермонтов и Наполеон», не существует. К тому же, Моргулис утверждал, что бал был 2 января, а в действительности он состоялся 1 января[4]. П.Д. Дурново записал 1 января в дневнике: «…вечером большой бал у французского посла. Много народу и ужасная жара».
Наследнику очень хотелось попасть на бал к французскому послу, однако, как сообщил 13 января 1840г. вюртемберский посланник Генрих Гогенлоэ-Кирхгоф в депеше своему королю, император возмутился: «Как, великий князь, наследник престола, начнет новый год в доме посланника короля Луи-Филиппа, нет, это уж слишком». И хотя его Императорскому высочеству, удостаивающему своим присутствием почти все балы, весьма хотелось последовать примерусвоего сиятельного дяди, великого князя Михаила, он вынужден был подчиниться недвусмысленному приказу его Императорского величества: часть вечера он провел в семейном кругу, а затекм вместе со своим августейшим родителем появился на мскаоаде в Большом театре». Бал не был «весел и блестящ», как это утверждает Г. Иоргулис. Скорее всего представители высшего света или не посетили бал вообще, узнав о приказе императора, или уехали раньше на новогодний маскарад в Большой театр. Именно так поступил Гогенлоэ: в его депешах есть упоминание и бала у Баранта, и маскарад, на котором был царь[5].
Разумеется, Лермонтов-офицер не явился на бал в посольство недружественной державы, где ожидался его строгий начальник командир Отдельного Гвардейского корпуса великий князь Михаил Павлович, и помятуя о запрете императора. Попутно напомним читателю, что в это время отношения между Францией и Россией были из рук вон плохими, о чем все были осведомлены. Отъезд российского посла Палена в Париж откладывался уже шестой месяц. Положение Баранта-посла с каждым днем ухудшалось, а французский парламент требовал от короля его отозвать, чему монарх всячески противился. Вюртембергский посланник князь Генрих Гогенлоэ-Кирхгоф сообщал в депеше № 3 от 13/25 января 1840г.: «…отсутствие в Париже императорского посла дурно сказывалось на положении господина де Баранта по отношению к его правительству, и в последнее время он стал поговаривать о своих планах путешествия на лето и о том, что он, возможно, больше в С.-Петербург не вернется. Но может случиться и так, что барон де Барнат, сознавая себя фигурой, подходящей для русского двора, надеется подобными разговорами добиться уважения к послу короля французов и улучшить отношения между дворами». Очевидно, что в такой ситуации Барант-отец о кознях против Лермонтова даже не помышлял, поскольку как огня боялся любых осложнений, не дай Бог, дуэли поэта со своим сыном, и отдавал себе отчет в том, чем все это для него может обернутся – скандальным отзывом из России, как голландского посла Геккерена после гибели Пушкина, и, возможно, крахом дипломатической карьеры[6].
По одной из версии Мария Николаевна решила высмеять ухаживание Лермонтова за фрейлиной С.М. Виельгорской (1820-1878), пассией графа В.А.Соллогуба. Её приняли фрейлиной к императрице 1 января 1838г. и общение с Лермонтовымпредопределили непростые отношения поэта с её будущим мужем писателем графом В.А. Соллогубом. Свадьба В.А. Соллогуба и С.М. Виельгорской состоялась 13 ноября1840 г. и посаженным отцом невестыбыл император.
Несомненно, причина недовольства герцогини Лейхтенбергской была куда серьезней – поэма «Демон», раз она решила так унизить поэта, с которым не была лично знакома[7].
Лермонтов отдал «Демона» для чтения в августейшее семействе в конце 1838 начале 1839г. Троюродный брат поэта А.П. Шан-Гирей говорит об этом лапидарно в своих воспоминаниях: «Один из чле­нов царской фамилии пожелал прочесть «Демона». <…> Лермонтов принялся за эту поэму в чет­вертый раз, обделал ее окончательно, отдал переписать каллиграфически и <…>препроводил по назначению».
В.А. Соллогуб получил «высочайший» заказ на памфлет в январе-феврале 1839г., когда «Демон» прочитали Мария Николаевна и императрица, записавшая об этом8 и 9 февраля 1839г. в своем дневнике. К концу мая граф споро закончил первую часть повести, и в начале августа читает ее в рукописи «трем звездам» - императрице и великим княжнам Марии и Ольге: звезде России, звезде поэзии и звезде красоты. Вторую часть написал позже, поскольку разъезжал по служебным делам. Повесть закончена осенью 1839г., как явствует из пометы в конце рукописи[8].
Кто именно в августейшем семействе пожелал прочесть поэму, и кто ее передал, А.П. Шан-Гирей не сообщает, потому что в детали, разумеется, поэт юногородственника не посвящал. П.К. Мартьянов уверял, что поэму передалсвойственник поэта генерал-майор А.И. Философов, воспитатель малолетних детей императора (назначен 19 марта 1838 г.)., великих князейНиколая и Михаила Павловичей. А.И. Философов и его жена, Анна (Аннет) Григорьевна Столыпина – объект юношеской страсти Лермонтова – в почете при дворе и обществе по заслугам мужа. Скромный А.И. Философов одним из первых оценил талант своего юного родственника и безропотно хлопотал за него – вызволял из разных служебных передряг и первой кавказской ссылки[9].
Перечислим и других возможных добровольных посредников, с которыми поэт встречается в салоне Карамзиных, где 29 октября 1838г. прочитал своего «Демона», и дамы пришли от поэмы в неописуемый восторг.
С.Н. Карамзина, фрейлина императрицы, дочь знаменитого историка, могла быне только передать императорскому семействусвое восхищение «Демоном» и поэтом – «блестящей звездой на нашем литературном небосклоне», - но и пробудить желание прочесть поэму. Бывшая фрейлина А.О. рСмирнова-Россет (1809-1882), которой Лермонтов посвятил стихи, и после замужества в 1832г., по-прежнему, была вхожа во дворец, где развлекала императрицу и императора своими похождениями и чтением книжных новинок. В 1840 и 1841гг. пылко заступается за поэта перед императором, что дало повод для весьма соблазнительных, но, конечно же, неосновательных, предположений об их отношениях. Нужно упомянуть и подругу С.Н. Карамзиной, непременную гостью ее салона, фрейлину А.И. Шевич – падчерицу Марии Христофоровны Шевич (1784-1841), сестру Шефа III отделения А.Х. Бенкендорфа. Ее брат, Егор Иванович (1808-?) – ротмистр Лейб-гвардии Гусарского полка, был сослуживцем Лермонтова.И другие женщины готовы бескорыстно славить гонимого и талантливого поэта,пострадавшего за патриотические стихи на смерть Пушкина, а недавно заявившего о себе «Песней…о купце Калашникове».Скажем, фрейлиныА.А. Оленина, или С.М. Виельгорская, будущая жена графа В. А. Соллогуба.Рискнем предположить, что и В.Е. Жуковский знакомил с новинками поэзии и литературы августейшее семейство, который числился воспитателем Наследника, а также читал лекциии старшим дочерям императора – Марии и Ольге.Можно назвать еще Марию Васильевну Трубецкую, сестру приятеля поэта Сергея Трубецкого, – в Адрес-календаре значитсяфрейлиной императрицы, но еще и как фрейлина ее дочери – великой княжны Марии Николаевны.Она обручилась 24 сентября 1838 г. сротмистром Лейб-гвардии Гусарского полка А.Г. Столыпиным, родственником и сослуживцем Лермонтова. По преданию, именно он уговорил поэта вступить в военную службу, а до начала 1839 г. они вместе квартировали в Царском Селе. В обручении и в свадьбе Марии Трубецкой, которая состоялась 22 января 1839 г., живейшее участие приняло все царское семейство и особенно императрица Александра Федоровна («…как будто невеста – дочь нашего дома»). Венчание происходило в церкви императорского Аничкова дворца. Присутствовало все августейшее семейство, а в списке приглашенных родственников значится «Л. Гв. Гусарского полка корнет М.Ю. Лермонтов…»[10].
Упомянем и Анну Алексеевну Оленину (1808-1888) – фрейлину с 1825 и до замужества в 1840г., которой поэт адресовал шуточный экспромт ко дню рождения 11 августа 1839г.
Не столь уж и важно, когда и с кем Лермонтов передал в императорское семейство «придворного» «Демона». Главное, что, во-первых, поэма попала по назначению. И, во-вторых, нет ни малейшего сомнения, что «Демон» был приуроченк обручению Марии Николаевны (первое такое событие в семействе Николая I), о чем недвусмысленно намекала и датировка поэмы – 4 декабря 1838г.
Не удивительно, что Лермонтова желал занять при дворе не положение блестящего танцора, а как властитель дум и приемник Пушкина. Об этом говорит в своих воспоминаниях А.Н. Муравьев: «Ссылка его на Кавказ наделал много шуму; на него смотрели как на жертву, и это быстро возвысило его поэтическую славу. <…> Лермонтов был возращен с Кавказа и, преисполненный его вдохновениями, принят с большим участием в столице, как бы преемник славы Пушкина, которому принес себя в жертву…»[11].
Аллюзия на грядущее венчание Марии Николаевны в сюжетной коллизии поэмы – не комплиментарна или сервильна, как принято в подобных случаях, а вызывающе дерзкая, двусмысленная и зловещая своим предвещанием: гибель накануне свадьбы властителя Синодала – жениха княжны Тамары, которой уготована не менее печальная судьба монастырской схимницы, пожалевшей коварного Демона, но им соблазненой, а затем погубленной. Надо признать, что намеки на участь безвольной героини поэмы повергли бы в уныние любую девицу накануне бракосочетания: гибель жениха, удаление в монастырь, сомнительная честь пожалеть лукавого дьявола в обмен на «пучину гордого познанья»,титул «царицы мира» в «надзвездных краях» и сожительство в аду «страдая и любя», откуда без сожаления взирать на людские пороки и преступления. И в конце – неизбежная гибель. Печальный финал поэмы не изглаживают даже обещанные автором спасение души героини и одиночество посрамленного Демона…
Понятно, что после своей помолвки и в ожидании свадьбы, набожная (а еще, вероятно, и суеверная) девятнадцатилетняя Мария Николаевна приняла мрачные аллюзии в «Демоне» на свой счет исильно обиделась на автора. В самом деле: невзрачный и захудалого рода офицер – жалкая пародия на своего героя – эпического красавца Демона, дерзко проповедует слабому полу свои шокирующие любовные «парадоксы», мечтает попасть на Аничковские балы,и мнит себя, неслыханное дело, наследником Пушкина!
Несомненно, что «княжна Мэри» затаила обиду, которой, надо думать, поделилась с отцом-императором. Не удивительно, что Николай I разделил чувство негодования своей любимицы. «Демона» при дворе прочитали, возвратили автору и присоветовали «…писать в духе «Бородина» или «Песнипро царя Ивана Васильевича»[12].
Этот отзыв неких высочайших особ Д.А. Столыпин будто бы слышал от А.И. Философова (и пересказал П.К. Мартьянову): «Поэма — слов нет, хороша, но сюжет ее не особенно приятен. Отчего Лер­монтов не пишет в стиле «Бородина» или «Песни про царя Ивана Васильевича»?Однако в рукописи П.К. Мартьянова, как мы установили, написано иначе: «Государь Император Николай Павлович, по словам А.И.Философова, отозвался так: - Поэма, слов нет, хороша, но сюжет ее мне не нравится. Отчего Лермонтов не пишет в стиле «Бородина» или «Песни про царя Ивана Васильевича»[13].
Если верить П.К. Губеру, «Большой свет» появился в согласии с пожеланием императора. Об этом, возможно, граф намекает в повести: «Если б я писал повесть по своему выбору, я избрал бы себе в герои человека с рыцарскими качествами, с волей сильной и твердой, как камень… Истина, грозная истина, которой я не смею осушаться, приказывает мне без ложных прикрас изобразить вас в моем правдивом рассказе».И это не удивительно: любимая дочь рассказала о «демоническом» презенте Лермонтова своему отцу, которого, естественно, возмутили дерзкиенамекигусарского корнета.Тогда понятно, почему граф так рьяно принялся за «светскую повесть»[14].
Великий же князь Михаил Павлович, отличавшийся, как известно, остроумием,возвращая поэму, сказал:— Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился рус­ский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли — духа зла или же дух зла — Лермонтова?
Обиженная Мария Николаевна не случайно выбрала графа в «мстители». Модный литератор, вхож в интимное окружение императорского семейства, участник маскарадов, пишет водевили и куплеты для придворных празднеств, набил руку в популярном жанре «светской повести»,знается с Лермонтовым и, на удивление, сведущ в его семейных и амурных делах.«С Лермонтовым я сблизился у Карамзиных, - вспоминал Соллогуб, - и был в одно время с ним сотрудником «Отечественных записок». Наконец, у В.А. Соллогуба были личные причины опасаться Лермонтова как соперника на поприще «придворного» литератора и, конечно же, как «губителя» сердца его пассии, фрейлины Софьи Михайловны Виельгорской, что не было секретом в обществе и, разумеется, при дворе. И после замужества графиня С.М. Соллогуб, удалившаяся от соблазнов света в семейную жизнь,просила поэта умерить свои «демонические» чары в присутствии мужа, который жену уже разлюбил и по этой причине изливал на нее свое недовольство.
В.А. Соллогуб упомянул о «заказе» Марии Николаевнемимоходом, одной фразой, но многозначительно. И, конечно же, неспроста умолчал, зачем великой княжне вздумалось мстить невзрачному гвардейскому корнету(!),кто надоумил ее ответить на поэтическую аллегорию прозаическим памфлетом, и почему, наконец, великая княжна именно графа избрала в исполнители. И тут же, как бы в свое оправдание, прибавляет (оговорка по Фрейду), что он-де все сочиняет только «…по случаю или заказу – длябенефисов, для альбомов и т.п.» и что «…всегда считал себя не литератором ex professo (профессионалом), а любителем, прикомандированным к русской литературе по поводу дружеских сношений». А потом небрежно бросает замечание, что-де и Лермонтов «почитал себя не чем иным, как любителем, и, так сказать, шалил литературой», что гибель его, конечно же, не меньшая утрата, чем смерть Пушкина и Гоголя, но, вообще-то, нужно оплакивать не того поэта, которого «мы знаем, <…> а того «кого бы мы могли знать». В письме 1874г. к П.В. Шумахеру В.А. Соллогуб о поэте разоткровенничался: «Он был человек бесхарактерный и жертвовал своим убеждением в угоду нашей грамотной челяди»[15].
В записках граф пространно говорит о своих нашумевших повестях «Тарантас» и «История двух галош», но ни слова – о «Большом свете», оставляя будущих литературоведов в недоумении о причинах такой таинственности. Как человек умный, циничный и проницательный, В.А. Соллогуб понимал, что поступил дурно, поскольку преследовал повестью и собственные эгоистические интересы, но о содеянном помалкивал, а потому невзлюбил Лермонтова как один человек другого за то зло, которое он ему причинил. С другой стороны, объявить о причастности «Демона» к личной жизни Марии Николаевны было решительно невозможно, не навредив своему положению при дворе. И вместе с тем, не хотелось брать на себя одного ответственность перед историей за появления «Большого света»: потомки и так быразгадали прототипы повести и назвалисвою причину ее появления-творческая зависть графа пополам сревностью к погибшему поэту. Граф не раскрыл тайны и ограничился полуправдой.
Очевидно, в душе графа копошились и зависть и ревность, хотя в воспоминаниях он кокетливо утверждал, что с Лермонтовым они на литературном поприще – всего лишь дилетанты. Подчеркивал свои дружеские отношения с поэтом, где, мол,нет и тени литературного соперничества, а напротив – некое творческое содружество и тому, дескать, есть пример: сначала Лермонтов поправил первое стихотворение графа и перевел на его французский язык, а потом они написали стихи уже вместе…
Знатный граф из древнего польского рода очень дорожил расположением августейшего семейства, где, разумеется, не было места двум литературным знаменитостям: на ристалище талантов, а не родовитости, светскости и красоты, он, наверняка, оказался бы в проигрыше. Скажем, в обзоре российской словесности в первом номере немецкого журнала «Arhiv für wissenschaftliche Kunde von Russland» (вышел в начале 1841г.), издаваемого при содействии министра финансов графа Е.Ф. Канкрина, автор расточаетвосторженные похвалы Лермонтову на полстранице, а В.А. Соллогуба упоминает одной строчкой.
Несомненно, что наблюдательный и любопытныйграф знал о придворном «Демоне»[16].И уж точно подметил недовольство поэмой царского семейства! А если пойти чуть дальше в наших предположениях (возможно, и неверных), - то «любезно» помог истолковать аллюзии поэмы в неблагоприятном для «конкурента» смыслеитут же предложилпланоригинальной литературной мести, дабы еще больше утвердится в августейшем «цветнике».Тут-то «светская повесть» и пришлась как нельзя кстати: во-первых, модное чтиво, а, во-вторых,читателям предлагалась увлекательная игра в угадываниепрототипов персонажей, которых не возбранялось высмеивать.
В.А. Соллогуб все же оставил для Лермонтова и немногих посвященных прозрачное указание на то, что в подоплеке «Большого света» - именно обида Марии Николаевны на поэму и ее автора,и что поэт для Двора – вовсе не эпический Демон – губитель наивных и невинных дев, каким он тщеславно себя выставляет.
Свой намек граф вложил в иронические слова графини Воротынской, обращенные на маскараде кего прототипу – Сафьеву:
- Здравствуй, Мефистофель, переложенный на русские нравы!Кого бранил ты теперь?
- Тебя, прекрасная маска.
- Ты не исправишься, Мефистофель, ты всегда останешься насмешливым, холодным. Всегда ли ты был таков, Мефистофель? Не обманула ли тебя какая-нибудь женщина?
«Мефистофель, переложенный на русские нравы» - это перифраз выражения великого князя Михаила Павловича о «русском Демоне».
В.А. Соллогуб посвятил «Большой свет», «трем звездам» августейшего семейства (на небе и в его душе) – императрице и ее дочерям, Марии и Ольге, а прочитал «заказчикам» первую главу в апреле-мае 1839г. Светская повесть-памфлет получилась талантливой,злой и верной, а потому обидной, как бы там потом не возражали литературоведы.
Делать нечего, Лермонтов прикинулся по расчету равнодушным, понимая, кто в действительности стоит за В.А. Соллогубом. А еще и рассудил здраво, что пародия пойдет ему на пользу и прибавит популярности в свете, куда стремился и который ненавидел не по принципу, а по недостижимости.
3.
Наконец, последняя причина «неприязни» царя к Лермонтову и «литературно-мировозренческая мотивация ликвидации» поэта, - конечно же «Герой нашего времени». Император прочел роман 13-14 июня 1840г. на борту парохода «Богатырь» по пути из Германии в Россию, и первый том ему понравился. «Хорошо написан», - записал он в своем дневнике. А когда прочел во втором томе «КняжнуМери», рассердился: «Такие романы портят нравы и ожесточают характер, а герой романа «вполне достоин быть в моде». Было бы странно услышать от самодержца иное мнение: ведь он не обыватель, а мнит себя отцом нациии обязан стоять на страже закона, нравственных устоев и благонамеренности своих подданных. Николай I по-военному лаконично изложил проницательный отзыв своейумной старшей сестры Марии Павловны (1786-1859), великой герцогини Веймарской: «…В сочинениях Лермонтова не находишь ничего, кроме стремления и потребности вести трудную игру за властвование, одерживая победу посредством своего рода душевного индифферентизма, который делает невозможной какую-либо привязанность, а в области чувства часто приводит к вероломству. Это — заимствование, сделанное у Мефистофеля Гете, но с тою большой разницей, что в «Фаусте» диавол вводится в игру лишь затем, чтобы помочь самому Фаусту пройти различные фазы своих желаний, и остается второстепенным персонажем, несмотря на отведенную ему большую роль. Лермонтовский же герой, напротив, является главным действующим лицом, и, поскольку средства, употребляемые им, являются его собственными и от него же и исходят, их нельзя одобрить»[17].
Тут автор отвлекся от темы «мотивации ликвидации» и удивился почему это царь возвращается «на гражданском теплоходе, а не на крейсере или эсминце. У него, что в балтийском флоте и приличного военного корабля не нашлось? Шел бы на военном корабле, дополнительная развлекалочка. Мог самолично из пушки пострелять по проходящим мимо судам, да по рыбкам. Мог бы какой-нибудь потопить. А чего, царь все-таки».
Плавать на военном корабле в мирное время, без всяких удобств, прилично простому пассажиру, но не императору. А если царь в пьяной «развлекалочке» палит по встречным кораблям, так это, вероятно, подспудная мечта автора. Вспомни, читатель, хрестоматийного Мишу Бальзаминова: «Будь я царь, то приказал бы богатым жениться на бедных, а бедным на богатых». Еще автора возмутило, как террорлога: зачем это император пугает корабельной кошкой графа А.Х. Бенкендорфа. Ведь начальник его «спецслужбы» может обидиться и откажется защищать царя-батюшку отпроисков и покушений супостатов-террористов. А Шеф жандармов – еще тот чудак: дал бы матросу «рублевик» и кошка – в топке или за бортом… Возможно, автор на месте Бенкендорфа так бы и поступил…
В конце статьи автор огорчился: «по непонятной причине, негативное отношение к русскому офицеру и великому поэту М.Ю. Лермонтову до сих пор перекочевывает из одной книги в другую». Помилуйте, ну почему же негатив? Радость-то какая: поэт – любовник царской дочери и отец ее ребенка! Сплошной позитив…
***
В чем автор несомненно преуспел – так это в стилистических изысках: «лермонтоведы в поисках заказчика убийства Лермонтова нередко упираются в императора», «применительно к уровню царя», «сформировать у императора мотив наказания Лермонтова, вплоть до убийства»,«мотив обоснования ликвидации поручика Лермонтова», «поэт обосновал право на сопротивление», «корнет показал и механизм формирования высшей аристократии», «губернский секретарь Раевский, запустивший это стихотворение в массы»,«к укреплению гомосексуальной связи поручика Дантеса и барона Луи Геккерна снова же приложил руку государь император», «телесное соприкосновение с великой княжной», «при наличии стандартной фигуры», «светский народ потянулся к Демону после того, как тот побывал в Зимнем дворце», «заглянула в бесстыжие глаза поручика», «в официальных стихах», «побоявшись, что гусар целоваться полезет, или за груди девичьи дочери царской лапать начнет, «маски <Мария Николаевна и ее сестрица Ольга> быстро сделали ноги», «когда гусар «оставил деву, как Ариадну, преданную гневу, за ним гонялись и Маша и царь».
Список литературы

  1. Алексеев Д.А. «Демон». Тайна кода Лермонтова. – М.: Гелиос АРВ, 2012. – 368 с.
  2. Алексеев Д.А. «Демон». Тайна кода Лермонтова. – Воронеж: НПП «Аист», 2012. – 240 с.
  3. Алексеев Д.А. Лермонтов. Исследования и находки. – М.: Древлехранилище, 2013. – 644 с.
  4. Алексеев Д.А. Лермонтов. Поиски и открытия. – М.: Древлехранилище, 2015. – 698с.
  5. Алексеев Д.А. Лермонтов. Потаённые материалы. – М.: Древлехранилище, 2015.– 182 с.
  6. Алексеев Д.А. Лермонтов. Находки и открытия. В двух томах. – М.: Древлехранилище, 2016; Т.1 - 506с.; Т.2 – 506с.
  7. Алексеев Д.А. Лермонтов и его окружение. Биографический словарь. В двух томах. – М.: Древлехранилище, 2017; Т.1- 496с.; Т.2- 488с.
  8. Алексеев Д.А. Летопись жизни и творчества Лермонтова. Комментарий. – М.: Древлехранилище, 2018. – 464с.
  9. Андреев-Кривич С.А. Загадочная пометаЛермонтова // Дон, 1975, № 8, с. 170-181.
  10. Висковатов П.А. Лермонтов. Жизнь и творчество.- М., 1891. С. 317-338.
  11. Герштейн Э. Судьба Лермонтова. – М.: Советский писатель, 1964. – 496с.
  12. Герштейн Э. Судьба Лермонтова. 2-е изд. – М.: Художественная литература, 1986 – 351с.
  13. Герштейн Э.Г. Память писателя: Статьи и исследования. 30-90-х гг. – СПБ.: Инапресс, 2001. С.189-198.
  14. Глассе А. Лермонтовский Петербург в депешах вюртембергского посланника (По материалам Штутгартского архива) // Лермонтовский сборник - Ленинград, 1985. С. 287-314.
  15. Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837г. Репринт. изд.1900 г.: Сборник документов / Предисл к репринт изд. и очерки. Д.А. Алексеева. – М.: Международная педагогическая академия, 1994.
  16. Захаров В.А. Летопись жизни и творчества Михаила Юрьевича Лермонтова. – М.: Центрполиграф, 2017. – 799с.
  17. Лермонтов М.Ю. Энциклопедический словарь / Автор персоналий и ред. Д.А. Алексеев. – М.: Индрик, 2014 – 940 с.
  18. Лермонтов М.Ю. в воспоминаниях современников/ Сост. Д.А. Алексеев. – М.: Захаров, 2005. – 524 с.
  19. Лермонтов М.Ю. Полное собрание воспоминаний современников. В двух томах / Сост. и авт. предисл. Д.А. Алексеев. – М.: Древлехранилище, 2015; Т.1- 496с; Т.2.– 496 с.
  20. Мартьянов П.К. Последние дни жизни М.Ю. Лермонтова / Сост. Д.А. Алексеев. – М.: Гелиос АРВ, 2008. – 384 с.

Условные сокращения:
РГВИА – Российский Государственный Военно-исторический архив
РГИА – Российский государственный исторический архив

Главный редактор журнала «Вопросы биографии М.Ю. Лермонтова,
Лауреат литературно-общественной премии «Герой нашего времени»
за архивные изыскания в лермонтоведении,
Член Союза писателей России
Дмитрий Анатольевич Алексеев


[1] Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном. Подлинное военно-судное дело 1837г. Репринт. изд.1900 г.: Сборник документов / Предисл. к репринт. изд. и очерки Д.А. Алексеева. – М.: Международная педагогическая академия, 1994. С. 140-145. [2] Э. Герштейн. Судьба Лермонтова.- М., 1986. С. 43-49. [3] Письма Николая ПавловичаИ.Ф.Паскевичу (1832-1847) // Николай I и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. Т. 1. - М. 2000. С. 495, 497; Н. Тальберг. «Человек вполне русский»: Император Николай I в свете исторической правды. - Николай I и его время. Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков. Т. 1.- М., 2000. С. 358-359. [4] Gregoire Morgulis. Un chantre Russe de L′Empereur: Michel Lermontoff (1814-1841) // Revue des êtudes Napoleoniennes, T. XLVI, Janvier-Février 1940, p. 31; Э. Герштейн. Судьба Лермонтова.- М., 1986. С. 43-49. [5] А. Глассе. Лермонтовский Петербург в депешах вюртемберского посланника // Лермонтовский сборник. – Ленинград, 1985. С. 308. [6] А. Глассе. Лермонтовский Петербург в депешах вюртемберского посланника // Лермонтовский сборник, Ленинград, 1985. С. 302-308; Д.А. Алексеев. Лермонтов. Находки и открытия. В двух томах. – М.: Древлехранилище,2016. Т. 2. С. 24-25. [7] Д.А. Алексеев. «Демон». Тайна кода Лермонтова – Воронеж: НПП «Аист», 2011. [8] РГИА, ф. 1349, оп 3, № 2109. Формуляр № 10 графа Соллогуба, 1848; см. такжеР.Б. Заборова. Неизвестное стихотворение Лермонтова и В.А. Соллогуба // Литературное наследство, Т. 58. 1952. С. 372; Р.Б. Заборова. Материалы о М.Ю. Лермонтове в фонде В.Ф.Одоевского. Лермонтов и В.А.Соллогуб. // Труды Госуд. Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. Т. V(8). 1958. С.190-199. [9]Д.А. Алексеев. Лермонтов и его окружение. Биографический словарь. В двух томах. – М.: Древлехранилище, 2017, Т. 2. С. 415-420.
[10] Э.Г. Герштейн. Лермонтов и петербургский «свет» // Исследования и материалы. – М., Наука, 1979. С.178-182; Герштейн. С. 84-86. Э. Герштейн.. Судьба Лермонтова. 2-е изд. – М.: Художественная литература, 1986. С. 55-59. [11] М.Ю. Лермонтов. Полное собрание воспоминаний современников. В двух томах / Сост. Д.А. Алексеев -2015. Т. 1. С. 270. [12] П.К. Мартьянов. Последние дни жизни М.Ю. Лермонтова / Сост. Д.А. Алексеев. – М.: Гелиос АРВ, 2008. С. 220. [13]РГВИА, ф. 181, оп. 1, № 203, л. 95об. Черновики главы «Висковатовский список поэмы М.Ю. Лермонтова «Демон» в публичной библиотеке» для 3-го тома книги «Дела и люди века». [14] П.К. Губер. Граф В.А. Соллогуб и его мемуары. Вступительная статья к изданию // В.А. Соллогуб. Воспоминания. - М.-Л., 1931. С. 38, 39. [15] Щукинский сборник, вып. 10-й. - М., 1912. С.90. [16] В начале января 1839г. В.А. Соллогуб писал князю В.Ф. Одоевскому, одному из редакторов «Современника»: «Императрица просила стихи Лермонтова, которые Вы взяли у меня, чтобы списать, и которые, что более соответствует моему, чем Вашему обычаю, Вы мне не вернули». [Р.Б. Заборова. Лермонтов и Соллогуб // Труды Государственной Публичной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина. Т.V(8). С. 191; см. также Э.Г. Герштейн. Судьба Лермонтова. - М., 1964. С. 67-68]. Возможно, среди упомянутых Соллогубом стихотворений был и «Демон», которого, напомним, императрица читала 8 и 9 февраля 1839г. [17] Э.Г. Герштейн. Судьба Лермонтова. – М., 1986. С. 72-73.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 11
© 03.12.2018 Дмитрий Алексеев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2429758

Рубрика произведения: Поэзия -> Авторская песня











1