Ублюдок


Я сидел за кухонным столом и мерно покачивался на табуретке, одной рукой держась за край стола, а второй же вцепившись в зеленую грушу, откусывал от нее по чуть-чуть и внимательно осматривал внутренности груши после каждого съеденного куска. В ближайшей от кухни комнате суетился отец: починял конструкцию шкафа, надоевшую  всем в доме отвратительным скрипом при всякой попытке открытия дверец. Отец торопился: день близился к полудню, а ему нужно было успеть посетить и своё присутствие, и автосервис, и насос поменять для полива огорода, и куда-нибудь ещё, верно. Матери не было дома, ее дома не было, не было дома её, её было – не дома, - я поигрывал словами в бестолковице и откровенно скучал. Штоб развеселиться, попытался повертеться на табуретке таким образом, штоб только одной её ножкой упираться в пол, стараясь при этом как можно меньше держаться рукой за край стола. Последовали ужимки. Груша была терпка, и совершенно мне надоела. Недокромсанный огрызок полетел в мусорное ведро через всю нашу большую кухню, но судьбу его я так и не успел проследить. Балансировать на одной ножке было гораздо труднее, и нужно было приспособить все свое внимание штоб не упасть. Одним лишь мизинцем я упирался в скатерть стола, высунув красивый язык от напряжения и, видимо, покраснев. За окном светило солнышко, ласковое и морозное мартовское солнышко, и всё моё мясо, все мои кости, и все мои наросты трепыхались от предчувствия чего-то неизъяснимого и радостного. Пару раз я негромко взвизгнул вслух, тоже без видимой причины; закатив глаза прислушивался к звукам в доме. Половица под табуреткой тоже взвизгнула, а я только пуще осклабился. 
       В соседней комнате стало подозрительно тихо. Я перестал мучать табуретку и прислушался. В коридоре почувствовались, именно почувствовались, грузные но почти бесшумные шаги. В кухню зашёл отец. 
Нахмурившись, чиркнул меня взглядом как таракана. Ну нет, конешно не как таракана, што я. Как праздного ребенка, как  цветущее дерево, што попадает в глаз не в такт собственным тяжелым мыслям. Его большая фигура наполнила кухню, прошлась, остановилась о чем-то. 
       - Уроки-т сделал, а? Сидит. Мать проверит - смотри. - Отец был недоволен, што было заметно не по интонации его голоса (она почти никогда не менялась), а в особой торопливости движений.
       - Какая мать? - я сделал притворно-удивленное лицо, поднял голову на отца и стал бегать глазами туда-сюда, избегая при том отцовских грубых.
       - Какая. Такая! Дурак! А ну брысь отсель, расселся! - лицо бати потемнело. Тут же он увидел исковерканную грушу, что всё же не долетела до ведра, нахмурился еще более, и, не произнеся ни слова, пнул её ногой. Груша ударилась об ведро (оставив мокрый отпечаток), и осталась валяться подле, как бы упрекая - кого-то в чем-то.
       - Дурак. - снова пальнул отец, но уже более тишайшим тоном. Подошёл к холодильнику, открыл, с усилием достал массивную кастрюлю, поставил ее на стол, за которым и я пребывал, закрыл дверцу холодильника, чуть постоял просто так. Размышлял? Не знаю. Медленно повернулся ко мне, чувствуя што еще не всё сказал.
       - Ты мне эти свои дурости брось! Не уважаешь дело, так сопляк ищё, вырастешь - узнаешь как оно. А языком пустомелить не позволю! Обижайся не обижайся.
       В ответ я состроил плачущую но алчную мину, и сразу же показал отцу язык, стараясь высунуть его как можно дальше, да еще и потрепыхал языком, приятно больня основание этого моего отростка нижними зубами. Кстати, язык аккуратно помещался меж двух клыков. От этого во рту становилось уютно.
       Отец ударил кулаком в стол, но не очень сильно. Хотел сделать еще чего-нибудь впечатляющего, но под рукой были скушные и совсем не боевые предметы, поэтому он ударил стол еще раз, правда, другой рукой; праведный гнев его шелушил кожу на моей воздушной голове, запах его трехдневного пота внушал тревогу и желание поесть снега (я уж не знаю почему). Главное - ударил не по столу, а именно в стол, словно нанося удар живому противнику. Видно было, што его рукам стало больно от таких поступков, но отец постарался не показать виду, постарался забрать с собой в могилу эту грустную одинокую боль.
       - Бать, ты чего. Я просто хотел спросить какую-такую мать ты имел в виду. Чего ты. 
       Я почти што испугался и решил ради аккуратности подыгрывать отцу, штобы в неожиданный момент его еще более огорошить. В чем был смысл этой игры - разве я знал? Мне было хорошо и радостно безо всякой причины, и я хотел раззадорить отца, хотел опустошить его, штобы и он тоже смог вздохнуть этого сливочного ледяного солнца, чирикнуть в ответ невидимым вездесущим птичкам, расхохотаться самому себе. По всему дому (даже и на кухне) были расставлены и развешаны фотокарточки матери, и везде она была счастлива, всюду улыбалась; казалось, для нее не было другой погоды, другого солнца, она и знать не знала ни о присутствиях, ни о насосах. Она знала только это солнце, и какую-то свою материнскую и женину радость. Я смотрел на отца, и мне думалось, што он просто не умеет найти эту простую, а потому сложную лазейку из своих непролазных тяжелых мыслей. Мне было жаль его.
       - Покривляйся мне, покривляйся. - Отец пристально посмотрел на меня держа руку на крышке кастрюли. Уголок крышки блестел от солнца, и это было красиво. Я не хотел смотреть отцу в глаза.
    
      - Вот придет мать, всё скажу.
       
       - А куда она придет? - искренне спросил я, всё не отрывая глаз от кастрюли.
     
       - А увидишь! Раз я сказал - значит, так и есть. Это я знаю. А ты - сопляк. И молчи. Молчи! 
       
       Лицо отца вновь вскипело, его широкое скуластое лицо с бутончиком родинки под нижней губой. Когда я смотрел на эту родинку, то как-то совсем ненарочно ожидал, што она вот-вот проклюнется, и оттуда вырастет цветок, красивый и счастливый цветок.
       - Ну если ты знаешь, то зачем об том говорить? Она ведь на рынок ушла? Ну так и вернется. Чего о том? А ещё нам учитель говорил...
       Отец резко прервал меня:
       - Твоё дело – слушать и помалкивать. А не отца дразнить! Болван! Учитель... (резко присмирел) Что учитель?
       Я немного подождал, помотал головой вправо-влево, штоб внутри все закружилось. Продолжил:
       - Учитель сказал, што слова сбываются ежли в них верить. А как это - верить?
       Отец поднял руку с кастрюли и снова опустил, с малым лязгом. Ах, он совсем и не видел этого волшебного солнца, приютившегося на краешке крышки! Он сел на стул, напротив меня, немножко скрипнув то ль суставом, то ль стулом. 
         - А так. Что если ты чего-то ждешь, то твердо знаешь што так оно и будет. И кто б тебе обратное не доказывал, и как бы ни путал тебя, и как бы он прав ни был - ты всё равно знаешь и ждешь. Вот так. 
       Отец задумался, и пучок морщин над его переносицей раздался ежом во все стороны. Глаза отца были больны, и это тоже казалось мне красивым.
       - Так вот. - начал передразнивать я отца, спокойно и отчаянно в одно время, - Ждешь што если обратное, не доказывал бы тебе, путал не тебя, так а ждешь - и не будет.
       Голос мой был гнусав и насмешлив. Сколько в нем наглости было, как он был безжалостен! Как это было волнительно - наблюдать за самим собой, слушать свой собственный бред, обгладывать собственные слова и не переставать удивляться, до чего этот голос не соответствует тому што во мне происходит. Мне было обидно, што отцу было обидно. Поэтому я это и сказал. Но было поздно. Он резко вскочил со стула, зацепив его ножку и опрокинув. Стул деревянно упал, и отец разозлился еще более.
       - Мерзавец! Ублюдок! Да штоб у тебя язык отнялся! Пошёл вон!
       Но сам же при этом быстрыми неровными шагами двинулся прочь из кухни, признаться, оставляя меня в замешательстве. Уже в дверях он обернулся на меня, мотнув головой, но, увидев как я играюсь с крышкой кастрюли, перекатывая солнце с одного края на другой, громыхнул: "Фу, чорт!", хлопнул дверью и вышел. Я же сидел еще какое-то время, не в силах оторваться от игры. Какие-то редкие мысли лениво проплывали через меня, и я переиначивал их, менял слова местами, прочитывал слова наоборот, и любовался неожиданными смыслами. На минуту мой вертлявый взгляд упал на огрызок груши с уже потемневшей печальной плотью, и смешной комок пощекотал моё горло.
        Я вышел на крыльцо, накинув на себя лишь легкий бесформенный куртец поверх не вполне чистой майки на голую тушку. Подтянув штаны и ёрзнув плечом от морозца оглянулся. Крыльцо выходило на слегка запущенный сад. Деревья, украшенные мягкими аппетитными шапками снегов, казалось, стояли теснее, гуще чем в летнее время, будто грелись друг о дружку. "И у деревьев есть любов, оказывается" - подумал я с внезапной нежностью. Снег искрился всеми цветами, смеялся разными смехами. Я лизнул воздух приветствуя пейзаж, и стал осторожно пробираться, с усилием вышагивая следы отцовскими раздолбанными ботами, но стараясь как можно меньше наступать на этот живой снег. Меня тянуло к сараю, существовавшему на другом конце сада, моя душа пела. Навязчиво думалось об отце, об отце отцепленном от цеппелина цистами. Я играл отцом в словах, но на деле я был грустен. Как же ж я жалел его! Как я хотел, и не мог ему помочь! Я хотел его опустошить. Штоб он стал легким, как этот снег, сияющим как солнце на краешке засранной кастрюли. Штобы он мерцал. Бааатя. Резкая и толковая мысль, уже и раньше зревшая во мне, стала сейчас ужасно отчетливой. Прекрасно отчетливой. 
       Мать. Я не думал о матери. Зачем думать о том, што и так смотрит на тебя из каждой комнаты, с навсегда счастливой улыбкой на плоских фотографиях. Фотографии сотрутся в пыль, но эта улыбка...улыбка… она последней уйдет. Так я думал; и мне не хотелось думать о пыли. Зачем мне думать о пыли, когда весь мой дом из неё сотворен, и всех насосов в мире не хватит очистить его, всех отцов на свете не найдется, штоб перестроить его из какого-то другого материала.
       Сарай. Ещё одна скрипнувшая дверь в этом мире. Починит ли ее отец? Это важно для него. Но я - уже внутри, я уже нюхаю полутьму сарая. Полки с инструментами, щербатый стол, заваленный рухлядью, запах опилок и мышей. Я покружился вокруг себя, высоко задирая ноги поочередно после каждого поворота, размахивая ручонками, напевая горлом невнятный мотив. Голова моя кружилась вместе со мной, вместе с пылью, мною приподнятой в воздух. Всё танцевало, и всё пело. Всё было моей душою, которую не видел отец или же просто не мог её зарисовать в своем квадратном милом уме. Я зацепил рукой одну из полок с инструментами, и што-то упало с неё на деревянный пол. Я остановился любопытствуя в том направлении, часто дыша. Это был, бывший когда-то кухонным, короткий нож для овощей. Отец замотал его ручку изолентой, и пользовал нож уже здесь, навсегда оторвав его от кухни, от сладкого овощного сока, от ласкового материнского взгляда со стены. Я поднял нож, повертел его рукой, небрежно упал на еле живой стул тут же рядом. Чириканье птиц в сарае чувствовалось громче, чем на улице; я посмотрел в потолок чередуя его различные углы, никого не заметил, и снова уставился на нож. Баатенька, протянул я. Нож был вполне острым, и я решился. Я хотел показать отцу его собственную правоту. Широко раскрыв рот, я высунул язык и прикоснулся к нему тусклым лезвием ножа. Плашмя придавил его к верхней стороне языка, подивился прохладе лезвия, покривился от приторно-солёного вкуса металла. Полизал нож кончиком языка. Немного так посидел. Потом переместил лезвие под язык, под самое его нижнее крепление ко рту, под нежную перепоночку, проходящую посреди основания языка. Перепоночка затрепетала. Не то што я. Одной рукой я держал язык за кончик, придавливая его нечищенными ногтями, а второй резко провел в сторону, с усилием нажимая на нож. Складочка рассеклась и нож глубоко порезал язык. В мой рот ворвалась боль, всех оттенков, ракурсов и траекторий. Ослепила меня, начала пульсировать и расширяться, отдавая в зубы и в затылок. Взрыв во рту. Кровь моментально наполнила рот, залила собой эти две ложбинки в нижней полости, частично начала вытекать наружу. Язык конвульсировал, и я вместе с ним. Язык трясся, не понимая своего счастия. Боль склеила мои руки с воздухом, белые мухи в глазах вытекали вместе с горячими слезами из моих глазниц. Я упал со стула и клацал зубами, стараясь попасть в язык, но он уклонялся, вертелся вертясь, и я, по всей видимости, стал похож на рыбу, выброшенную на берег благодарной водой, глотающую чуждый и бесполезный воздух. Чириканье птиц продолжалось вопреки моим упражнениям. Это меня вдохновило. Крови было на удивление много, она проливалась из моего рта без остановки, и лишь две ложбиночки в нижней полости, под языком, образовывали два кровяных озерка. Я старался беречь их, старался не позволить крови вылиться из этих ложбинок. Я чувствовал, как в этих озерках еще кипела непостижимая жизнь; всё было в этой крови: любовь, отцы, фотографии, борьба. Был и свой снег там, были и свои птички, были и деревья, любящие друг друга тихо и незаметно. Но нужно было завершать. Я кашлянул и выплюнул из себя фейерверк крови. Встал на ноги с превеликим трудом, задрожал. Цепнул язык горстью одной руки, опять вытянул его, а второй рукой поднял упавший на пол нож, неуклюже приблизил ко рту и отпилил язык в пять-шесть движений. Оторвал язык с последним лоскутком ткани, недорезанным ножом. Ухнул, булькнул. Язык был в моей руке, скользкий и яростный. Слезы обильно вытекали из глазниц и смешивались с кровью достигнув рта. Я глотал эту смесь и не мог остановиться. Дышал с всхлипами; воздуху трудно было проникать в меня. Я опустил голову вниз, чувствуя што захлебываюсь, и раскрыл рот, позволяя крови течь из меня не попадая в горло. Кровь была изумительно вкусна, но я чувствовал, што мне нельзя её пить. Снова батя. Нужно к бате. Поскорее. Я молчал, я был беззвучен как отцовские шаги.
Ноги будто стали бескостными. Было трудно идти, а воздушность в голове увеличилась чрезмерно. Я поплыл, выпустив из рук нож и крепче сжав уже пригревшийся в другой руке мурчащий язык. Я поглаживал его большим пальцем. Скрипнул дверью, выплыл из сарая, галлюцинируя плавниками в сторону дома. Кругом было всё то же. Солнце так же светило, отражалось от сугробов, деревьев, крыши дома, и улетало обратно космос штобы тотчас вернуться. Все так же птицы обсуждали свои дела, а может, и чужие тоже. Но разве есть в мире што-то чужое? Одно своё. Вот и боль начала приспосабливаться ко мне, она раскладывала свои пожитки в моей голове. На обрубке языка, в челюсти, в горле, на кончиках зубов, всюду. Везде она хотела жить.
Я добрался до крыльца. Чувствовал усталость неописуемую, затмевавшую даже боль. Постоял собираясь с духом. Дверь была незаперта, но я хотел, штоб именно отец открыл ее мне. Постучал в дверь с помощью большого навесного замка, што висел на дверной ручке и никогда не использовался. Батя мог уйти, подумал я. Подождал, постучал опять, стараясь громче и протяженней. Опять те же тяжелые шаги, которые скорее чувствовались, нежели слышались. "Тю! чё за приколы! Это ты?" - неумелый и сердитый голос. Дверь открылась, задев моё плечо и предательски не скрипнув. Я стоял с заляпанным кровью лицом, куртецом и всем прочим. Не ожидая реакции отца протянул ему руку с языком, приятно уснувшим в ладошке. "Бать, а у меня язык отнялся! Гляди, бать!" - пробулькал я, но лишь комическое мычание донеслось до отца, в сочетании с моими блестящими глазами и тусклым дрожащим подбородком. 
       За плечом отца висела мать и счастливо глядела на меня фотографически подмигивая и навечно любя.
Март, 2018





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 30
© 02.12.2018 Руслан Измайлов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428744

Метки: Язык, красота, ублюдок, мать, отец,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ











1