Микки-микки или с Новым годом!


     - Все! Баста! Больше не могу! - командир отдельного батальона связи по имени Валера, в преддверии Нового года устало бросил в сердцах авторучку на стол штабного кабинета и, как в старинных романах, взялся руками за голову.
      Его, вывернутые наизнанку, серые глаза безжизненно повисли над столом, что не предвещало ничего хорошего. Почувствовав тяжелый пульс в висках, майор, как старый полковой пес, до хруста в спине потянулся и вслух изрек:
      - А не идет ли все к чертовой матери? Сидишь тут, как «дьяк в приказах поседелый». Так и оргазм ощущать перестанешь! - по облику офицера было видно, что от службы в «дыре» жизненные «предохранители» у него разъелись солью службы, и он стал взрывоопасным не только для себя, но и для любимого личного состава.
      Комбат, затерянный в советское время в дремучих эстонских лесах, находился в том состоянии жизненной грусти, когда женщины тихо и беспричинно плачут. Мужики же при этом синдроме стресс снимают не психоаналитиками, а старыми дедовским способом. Хлебают от души водки, быстро-быстро «любят» женщину и врезают кому-нибудь в морду.
      Хотя зачем снимать стресс? Лучше его просто не одевать!
      Стоял зимний прибалтийский вечер. Тусклая лампочка в мучительно чистом кабинете комбата тихо умирала. Она посылала матовый - покрытый матом свет за окно облупленного штаба, где сквозь морозные разводы на стекле виднелась старая двухэтажная солдатская казарма.
      Обшарпанная столовая с мохнатой белой шапкой снега на крыше, холерная санчасть и покосившиеся боксы с техникой в инее навевали уныние и тоску. Не отапливаемый клуб с вычурными деревянными колоннами пятидесятых годов двадцатого века и изнасилованным плакатом во весь фасад «Вперед к победе коммунизма!» устало смотрели на заснеженный казенный городок, обмотанный колючей проволокой.
      По примороженному плацу шла вечерняя прогулка личного состава. Падающие одиночные снежинки сверкали алмазным блеском в свете лампочек, которые раскачивались на столбах как повешенные. За строем стелились струи поземки.
Солдаты, словно пленные, брели по прямоугольному периметру, где в середине стояла новогодняя елка. На концах хвойных ветвей, покрытых зимней порошей висели бумажные снежинки с наклеенными фотографиями офицеров и прапорщиков батальона. Это от безделья развлекался очумелый большевик-замполит.
      В вечерней мгле прозвучала команда местного снеговика - старшины третьей роты.
      - Пупкин! Запевай!
      - Без бокала, нет вокала! - Лешка-запевала, кивнув глазами в сторону столовой, бросил реплику из строя.
      - Я тебе сейчас «бокал» сделаю! Уши на задницу натяну, как презерватив на глобус! Всю ночь в очко сортира «вокал» будешь исполнять!
       Алексей, дернувшись будто глиста от тока, во всю луженую глотку начал оглашено орать народные слова на мотив песни «Я люблю тебя жизнь», да так, что на попе мышцы от потуг свела судорога.
                                                                      В свете каждого дня,
                                                                      Мой желудок не знает покоя.
                                                                      Денег нет у меня,
                                                                      Жизнь! Ты знаешь, что это такое?
       «Эт-то тоошно, - мысленно подтвердил Валера, невольно прислушиваясь к голосам подчиненных. - Какая жизнь - такие и песни!»
       Майор вспомнил свои молодые годы «затянутые в ремень», когда он, как его архаровцы, был молодым парнем и жил на три рубля семьдесят копеек в месяц. Пачка «Примы» стоила тогда четырнадцать копеек, а бокал пива двадцать две. Вот как хочешь, так служи и крутись в таких условиях целый месяц, экономя на куреве и конвертах для писем любимой девушке Кате, которая так его и не дождалась.
       Память выуживала воспоминания, словно вытягивала воротом ведро из колодца времени. Ему вспомнились полуголодные молодые годы, когда его кормили едой, которую можно было есть только с комсомольской убежденностью.
       Пюре из сушеной картошки, напоминало крахмальный клейстер. Яичницу из сухого порошка нельзя было отскоблить от ложки. Суп харчо, напоминающий борщ из квашеной капусты, отдавал керосином.
Перловая каша, размазанная по плоской алюминиевой тарелке в виде камбалы, и «овощное ассорти» из гнилой капусты с проголким салом, называемое в солдатской среде «бигусом», застревали в горле.
       Овсянки было съедено столько, что до сих пор испытывал стыд перед лошадьми. Чай вонял компотом, компот - чаем, так как варились они в одном и том же варочном лагуне. Бром, так называемый «антистоин», был по вкусу. Ощущения и запахи не забыть никогда.
                                                                       Я люблю тебя, жизнь,
                                                                       Что само по себе и не ново.
                                                                       Я люблю тебя, жизнь,
                                                                       Я люблю тебя снова и снова.
       «Хорошие слова! Поют как Марк Бернес, стервецы! Но не порядок, за такую самодеятельность надо вздрючитьь, чтобы служба не казалась медом», - ковыряясь скрепкой в лохматом ухе, снова подумал комбат и продолжил слушать лихих соловьев-разбойников.
                                                                       Век учись, век живи,
                                                                       Попивая чаек с маргарином.
                                                                       Так промчится вся жизнь,
                                                                        И умрешь ты дубина дубиной!
       Простужено чихнув, репродуктор голосом замороженного дежурного по части на всю округу скомандовал:
      - Окончить прогулку! Личному составу приготовиться к вечерней проверке! - роты, взбодренные вздрогнувшим матерным воздухом, резко по пушистому снежку потянулись между сугробами в ротные помещения.
       Посмотрев на миниатюрную новогоднюю елочку на столе, комбат вспомнил классическую киношную фразу «Каждое 31 декабря мы с друзьями ходим в баню...» и цинично-трезво спросил себя:
       - А почему бы и нет?
       У офицеров этой дивной советской воинской части понятие «сходить в баню» означало одно - поездку с водкой за десять верст на одинокую лесную заимку к местному леснику. Они четко выполняли армейский закон: «Лучше выпить и жалеть, чем не пить и жалеть!»
       Эстонское гостеприимство, домашняя банька с можжевеловым веником и квасом. Хлебосольный дружеский стол с кабаньим шашлычком и обязательными приправами. Крепкое, не отстоянное пиво с пускаром - домашним самогоном, крутой душистый чай со зверобоем, чабрецом и душицей. Что ещё надо мужской душе, чтобы она успокоилась?
        Сборы в дорогу были недолги. В морозную ночь Валера сел в обмерзший командирский УАЗик и погнал по не разметенной лесной дороге в гости к тихому и спокойному Арве Ыйэстегланеутмеяя или по-простому - к леснику Андрею.
       Предновогодний, сжавшийся от холода лес, качая снежной гривой, казался бесконечным и непроходимым. Таинственная чаща под сырного цвета луной была по райски тиха и безмолвна. Очаровывала красотой, услаждая взор и душу. Казалось, что вот-вот сейчас из нее выйдет лесная эстонская фея - Метсамоор с лесными травами в руках.
      Трудягу «козлика» на снежных волнах бросало из стороны в сторону. Фары вездехода вырывали в ночи призрачные окоченевшие кустарники в искристых кристалликах снега. Сугробы напоминали то медведя, крадущегося по лесной тропе, то зайца-беляка, застывшего изваянием на обочине дороги. Все было причудливо и сказочно. За задним бампером вуалью оседала снежная пороша.
      Как говорили предки: «Достигнуть Нового года можно только тропою ночи!»
      По морозной дороге на заимку Валера представил себе уютную дубовую баньку с жарким камельком и пучками лесных трав, отдающих душицей и мятой. «Увидел» чисто выструганные доски парной, которые источали суховатое березовое благоухание, а пар - запах свежевыпеченного хлеба.
      И пусть это была не древнеримская терма Каракаллы, но все равно, что-то близкое к раю. Комбат прямо ощутил всеми клетками поношенного службой тела, как неторопливо разденется, почешет своего «гвардейца», которого женщины военного городка называли «хорьком».
      Возьмет войлочные рукавички, наденет специальный колпак на голову и тихо посидит в предбаннике, выбрасывая из головы служивые заботы. Зайдет в парилку, плотно закроет дверь, обитую войлоком, плеснет ковшиком на стенки, и они сразу же запарят, даря необыкновенные запахи. Камелек будет пылать жаром.
         Он вытянется на полОке и блаженно, без мысли в голове, начнет покоиться на банном ложе. Подождет, пока тепло проберется внутрь и расслабит тело. Потом будет греть свой решетчатый геморрой, исходя на пот и расслабленность.
Валера представил себе, как лесник «Андрюша» будет его парить «в две руки» распаренными дубовыми вениками, с вплетенными в них полынью и чистотелом. Каменка при этом приятно будет фырчать как маленький котенок. Душистый пар - клубом бить в деревянный потолок, а оттуда мягко оседать на его грешное уставшее тело.
      Затем, разгоряченный мужик в одеянии Адама, бросится в кристально чистый снежный сугроб. После этого почувствует, что мясо на ногах начнет остывать, а банное тепло в костях будет гореть жаром.
       Покормив корочкой хлеба заиндевелую деревянную скульптуру оленя с велюровыми губами перед избушкой, Валера рогами  стучит в дверь. Входит в крепко сбитую из лиственницы бревенчатую заимку со снежной шапкой снега набекрень.
       В каморе - главной жилой комнате избушки русский офицер в толстом бушлате цвета хаки снимает ушанку. Сбивает сосульки с усов, улыбается и по-эстонски здоровается:
      - Тере!
      Взору русского офицера предстает умиротворенная картина жизни и быта простых эстонцев, написанная в умиротворенных прибалтийских тонах.
       Было сумеречно. Традиционные для прибалтийского дома металлические литые светильники не горели. Тени далеких предков гуляли по углам большой комнаты со звериными шкурами на стенах. Около домашнего очага-камина, за которым прятался домовой, на лавках за дубовым столом собрались друзья «Андрея».
       На столешнице стояли соленья, маринады, блюда из рыбы и дичи. Были здесь жаркое из медвежатины, домашние колбаски, замороженная клюква в сахаре, терпкий морс из брусники и традиционные эстонские сладости - красочные фигурки из натурального марципана.
       В углу изумрудная новогодняя елочка в дешевом серпантине и клочках ваты, скромно наряженная ягодами и орехами из папье-маше, вызывала детское чувство ожидания чуда, радости и счастья.
       Погруженные в приятную карму ауры, кряжистые рассудительные хуторяне курили деревенские почерневшие трубки с душистым самосадом. Чувствовалось, что они ждали маленьких гномов - пякапикудов с подарками из соседней Лапландии.
Между затяжками неспешно, по-крестьянски рассказывали семейные легенды, вспоминали прошедший год:
        - Хоорошо, ч-что в этом году на Б-белое озеро при-летали ж-журавли. Значит, н-ноовый год будет х-хороший, х-х-леборобный.
      - Эт-то т-ты, верно, за-заметил дорогой Пююююстмяэ. На Ляг-гушачьем руч-чейке, о-опять, кааак в добрые времена Калева за-заработала в-водяная ме-льница.
       Когда неторопливая беседа прекращалась, то можно было услышать, как за окном эстонский Дед Мороз - Йыулувана, бродя по подворью, искал выпившую внучку Снегурочку. Столетние ели в снегу скрипели, нашептывая друг другу старинные народные саги и сказки. Они не только ели, но и пили.
      За старинными часами, стоящими на деревянной полке, перебивая звук механизма что-то бормотал во сне пьяный сверчок. В комнате пахло ароматом березовых поленьев, сухих грибов и корицы. Слышался тихий треск тлеющих углей, отблески которых бегали по пергаментным лицам присутствующих, как солнечные блики.
      Общение хуторских мужиков сопровождалось изящной деревянной посудиной - братиной, в которой плескался пускар. Зная народную мудрость: ничего так не сплачивает людей, как выпивка, каждый из присутствующих пригублял своеобразную «новогоднюю чашу», помня, что еще должен был произнести тост-байку. Братина, как олимпийский огонь «переходила» из рук в руки.
      Очередь доходит до русского комбата. Хрустнув соленым огурцом как сушеным тараканом, Валера встает. Чешет фаберже. Благоговейно берет в руки чашу. Не отличая архитрав от амфибрахии, думает - «Может рассказать мужикам про то, как я традиционно встречал Новый год на Дальнем Востоке?»
      Разница с Москвой там была семь часов и все хотели мысленно «чокнуться» бокалами с близкими на «Западе». Это было ни много, ни мало, а в семь часов утра по местному времени.
       За семь часов вдрабадана происходило многое, и потому к утру не каждый мог сказать даже «мяу». Надо отдать должное молодости - некоторые это делали, но через пять минут, разметав в сторону остатки винегрета и селедки под «шубой», мертво падали в недоеденный, чисто русский салат Оливье.
       Зная, что плохой тост лучше хорошего некролога, майор предлагает:
       - Давайте я подыму чисто армейский тост!
      - Хясти, хорошо! - утвердительно машет головой «Андрюша».
      - Не знаю ребята, как у вас, но мы на Дальнем Востоке встречали Новый год под застольную игру «Мишка пришел», - Валера делает психологическую паузу, чтобы присутствующие настроились на чисто русский юмор.
       - Собирались за новогодний стол. Клали на блюдце по рублю, наливали по рюмке «шила», так мы называли спирт, настоянный на морских звездах и сушеных трепангах. Выпивали и тут ведущий тамада, говорил: «Мишка пришел», - комбат, посмотрев на аскетическое католическое распятие на стене заимки, хмыкает и продолжает.
       - После этих слов вся компания, как по команде, лезла под стол. «Мишка ушел», продолжал тамада, и все вылазили из-под стола. Опять шел разлив по ендовам, естественно с рублем-взносом, и снова спирт в рот и слова: «Мишка пришел». Все опять лезли под стол. «Мишка ушел». Народ старался вылезти. При встрече Нового года, как и во время полового акта - главное не останавливаться!
       Приникнув холодным ухом к заиндевелой форточке избушки, Йыулувана со снежной порошей на плечах, с любопытством прислушивался к словам русского офицера. Нашедшаяся Снегурочка невдалеке искала в сугробе потерянный стакан. Она не знала, как помягче надо будет сказать присутствующим в заимке, что в новом году их ждут одни неприятности.
        - После седьмой-восьмой рюмки из-под стола вылезало все меньше и меньше народа. Люди «уставали» и там тихо засыпали.
      - Н-не м-может быть! - не выдерживает один из гостей.
      - Моожет - не моожет! Не переб-бивай! В-видишь - в-врет, как д-дышиит, - медленно, с прибалтийским акцентом обрывает дружбана другой талапонец-крестьянин.
       - Когда заканчивалась пятая-шестая бутылка «шила», стойких «ленинцев» оставалось, как правило, один-два человека, которые все-таки выползали по-пластунски из старого года. - Валера делает вид, что не замечает реплик. - Последний, который все-таки еле-еле выбирался, поздравлял с Новым годом всех пластом лежащих и забирал с блюдца весь выигрыш-банк!
        Громко звучат последние слова комбата. Слышится одобрительное уханье филина за окном, после чего Валера солидно делает паузу и проникновенно продолжает:
       - Так встанем и выпьем за то, чтобы в нашей компании в Новом году проигравших не было! - и резко, залпом выливает все содержимое братины дружбы в нутро мамоны, после чего с удовольствием крякает.
       Закурив знаменитые папиросы «Север», бывшие «Норд», победоносно смотрит на присутствующих, мол, учитесь - вот так поздравляют с Новым годом русские офицеры! Это вам не рюмку ликера «Вана Таллинн» цедить сквозь зубы весь вечер! От дыма сигареты начинает пахнуть горелой человечиной.
       Все происходит настолько внезапно, что присутствующие не успевают охренеть. В комнате и так было тихо, но тут в воздухе повисает ледяное безмолвие, которое забивает уши. Все теряют дар речи, как выключенный холодильник. Часы перестают тикать. Заимка начинает представлять собой публичный дом с черного хода при входе роты русских стройбатовцев на окраину Таллинна.
        Ничего, не поняв, но, что-то почувствовав, Валера недоуменно смотрит на хозяина, гостей и невинно спрашивает:
- Что случилось?
       Бледный «Андрюша» с белесыми, как у моли ресницами ничего вымолвить не может. Онемело оседает на лавку, так как скелет осыпается в трусы. Лесник судорожно хватает ртом воздух, проглатывая окаменевшую слюну. Взяв себя в руки, тихо шепчет Валере:
       - Микки-микки, - что в переводе с эстонского означает «надо было по чуть-чуть!»
      В глазах эстонских ребят начинает плескаться тихий ужас, будто перед ними предстал знаменитый таллиннский Палач. Сознание притухает. Домовой обескураженно выглядывает из-за камина. Наступает полный советский союз!
Все спиртное, что было в доме в начале вечера, вылито в братину и одним гигантским глотком отправлено. Куда? Правильно - в матушку Россию.
       Вот незадача! За столом горячительного больше нет и не предвидится. До ближайшего хутора, десятки километров глухим лесом по заснеженной ночной дороге. Новый год как бы откладывается.
      - Андрей! Я что-то не так сделал? - как ни в чем не бывало, спрашивает Валера, озабоченно глядя на хмурую компанию.
       - П-просто на тебе з-закончился не то-только с-старый год, но и.... в-в-водка! - с выражением глубокой скорби, отвечает ему лесник упавшим до подпола голосом, но еле-еле очухавшись от душевного потрясения, добавляет. - Л-ладно, как го-говорят р-русские - это ээээрунда.
       - Э, нет, дорогой. Ерунда - это «чекушка» на троих! - и зовет водителя, который в уголке комнаты прикинулся выключенным торшером. - Эй, ты, нищета трамвайная! Тащи-ка лучше нам ящик «Столичной» из машины. Видишь - ребята что-то приуныли. Не забудь, крендель, пиво и мандарины на заднем сиденье!
         Надо было видеть смятение в глазах непорочных детей балтийских островов и голубых озер. Они не могли представить себе даже в страшном сне, что так можно встречать Новый год.





Рейтинг работы: 7
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 27
© 02.12.2018 Леонид Лялин
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428419

Рубрика произведения: Проза -> Юмор











1