ЦУГЦВАНГ


~ ~ ~

Работа не показалась Нике такой тяжелой, как думалось вначале.
Она быстро составила алгоритм движения от хаоса в бумагах, оставленных Вязниковой, к четкому порядку. Этому её учили в школе.
К тому же ей нравилось работать с цифрами. Кто-то любит нанизывать бисер на нитки, кто-то вязать ряды цветных узлов на коврах, а Нике нравилось выстраивать правильные ряды цифр на бумаге. В этом она находила внутреннее умиротворение и красоту, потому что считала, что правильные действия приводят к правильным результатам.
Быстро покончив с текущими делами, Ника начинала ходить от стены к стене по унылой казенной комнате. В комнате стоял стол, торцом к окну, за ним - шкаф, такой же, в кабинете географии, где училась Ника. Шкаф был хлипкий, поскольку был сбит из тонких досок. Он дрожал, когда кто-то шел по коридору, нудно скрипел и перекашивался в сторону входной двери. И еще его стеклянные дверцы постоянно открывались и хлопали, как крылья.
Рядом со шкафом стоял металлический стеллаж, заваленный старыми документами.
Свободного пространства кабинета от стены к стене было на три шага. Раз, два, три. Поворот. Раз, два, три. Поворот. Это было похоже на вальс. И Ника сама не замечала, как начинала кружиться в танце. В эту минуту исчезала маленькая комнатка, похожая на крошечное ласточкино гнездо под крышей каменной глыбы Дворца культуры. Ника видела перед собой не стены, покрашенные масляной краской в два цвета: синий - до макушки Ники, а выше – белый. Она видела бескрайнее небо с облаками.
« Всё», - спокойно и отрезвляюще говорил кто-то внутри Ники.
С недавних пор, это слово стало главным в её жизни. Оно заменяло ей те слова, которые она еще ни разу не произносила.
«Всё», - выдыхала Ника, прерывисто дыша, и замедляла шаги.
Тотчас свои места вдоль стен снова занимали: шкаф с бумагами, стол и металлический стеллаж, заваленный справочниками и документами.
Нике понадобилось несколько дней, чтобы навести порядок во всех бумагах: приказах, инструкциях, зарплатных ведомостях, табелях и прочее, прочее. В неряшливых стопках, пропахших духами «Ландыш» и тонким запахом табака, она находила скомканные фантики от конфет и записки фривольного содержания, написанные грубым почерком.
Устав кружиться, Ника садилась на широкий подоконник, над которым с потолка свисала штора, похожая на ванильный зефир. Нырнув головой за неё, Ника разглядывала невзрачную улицу с каким-то тихим умилением и спокойствием.
Второй этаж Дома культуры был достаточно высоким, как третий в обычных домах. Ника видела дорогу под окном, больную оспинами рытвин. У дороги не было привычных тротуаров для пешеходов, а была грунтовая обочина, по которой неспешно, даже как бы с ленцой, шли люди. Тут же, кидая тощие шеи в разные стороны, деловито вышагивали пестрые куры. Потом, расправив крылья, куры вдруг бросались через дорогу, рискуя попасть под колеса машин. Из-за ям, разбросанных по дороге так искусно, что объехать их было невозможно, машины тоже ехали медленно, качая грязными боками. Их колеса крутились, как пластинки. Нике казалось, что она даже слышит музыку. В автобусе ехал хор. Люди одинаково качались и открывали рты. А в легковушках ехали солисты.
Ника мурлыкала себе под нос какую-то песню, и все вокруг ей казалось праздничным, словно посыпанным конфетти. А большой, красивый город, в котором она жила раньше, стал для нее серым и скучным. И его небо, придавленное крышами высоких домов, стало душным. Вся её короткая прошлая жизнь отодвинулась куда-то в небытие, как перевернутая страница. И стала такой неважной, суетной и мелкой, что она сама удивлялась, как такое может быть. Важным было одно: видеть Стина. Всегда.
График работы Стина был ненормированный. Его оформили бетонщиком третьего разряда. Он мог пропадать на объекте целыми сутками, изредка возвращаясь в общежитие, чтобы помыться и переодеться. Поэтому Ника, сидя на подоконнике, старалась высмотреть в толпе его легкую, изящную фигуру хоть на секундочку, хоть на мгновение.
Стин строго-настрого запретил Нике приходить и даже приближаться к его комнате в общежитии. Для этого были свои причины.
Через несколько дней по приезду, после работы, Ника решила заглянуть в комнату Стина. Её тянуло к нему, и она ничего не могла с собой поделать.
В тот день штатному составу стройки выдали зарплату. Общежитие гудело и ходило ходуном, как большой улей летним днём. Мимо благодушной комендантши туда-сюда сновали мужики с подозрительно позвякивающими раскладушками. Глаза их блестели, и сквозь черную кожу щек пробивался малиновый румянец.
Ника потопталась у входа, сделав вид, что ищет ключ. И как только комендантша стала кому-то звонить, прошмыгнула мимо. Комната Стина была на первом этаже, в дальнем крыле. Окна комнаты удачно выходили на небольшой магазин с вывеской «Продмаг» К продуктам причислялись и пиво с водкой. Жильцы этой комнаты, отправляясь в магазин, просто выпрыгивали в окно. И тем же путём возвращались обратно. Поэтому от окна до магазина шла тупиковая, но довольно утоптанная тропинка.
Дойдя до нужной комнаты, Ника задержала дыхание и робко приоткрыла дверь. И тут же отшатнулась от зловонного запаха табака, ударившего ей в лицо. Сизые тучи дыма расползались по комнате и висели под черным потолком. В помещении было четыре койки, с брошенными поверх солдатскими одеялами, и грубый стол, за которым пьянствовало несколько мужиков. Их головы были опущены и черны, как у увядших осенних георгинов. На грязном столе были только водка и стаканы.
Ника застыла в дверях, ища глазами Стина.
- А, птаха столичная, заходи, - невнятно пробормотал Юрка Беляев, повернув красное, потное лицо к двери.
Юрка был одним из двух братьев, держащих ту самую голубятню на задворках общежития. И самым молодым из всех присутствующих. У него было приятное лицо с пока еще ясными и добрыми глазами. Его можно было бы назвать красивым. Но был у Юрки один недостаток, оставляющий на его лице тень обиды и страдания. Он был хромой. Одна нога молодого человека была короче другой на шесть сантиметров. Даже в специально сшитом ботинке, с утолщенной подошвой и каблуком, он заметно хромал. Может, оттого он чрезмерно пил, а с женщинами себя вёл так, словно всеми их недостатками он пресытился сполна и больше не желает их знать.
- Заходи, заходи, - повторил с развязной фамильярностью Беляев. – Твой сейчас придет.
И неприятно, фальшиво засмеялся.
Нику от неожиданных слов Юрки словно прожгло внутри. Лицо её покрылось пятнами. С чего он взял? Никакой он не её. Но почему-то села рядом с Юркой и огляделась.
Комната мужиков была злой. Все, что некрасиво, Ника считала злым, созданным обидой, ненавистью и разочарованием, скопившимся внутри человека. «В тюрьме, наверно, чище, чем здесь»,- с горечью подумала Ника, разглядывая комнату. В ней на дощатом полу валялась грязная посуда, скомканные пачки папирос, грязные сапоги и прочий хлам, а все вещи были накиданы в целлофановые мешки и расставлены по углам. «Разруха начинается не в голове, разруха начинается в сердце», - подумала Ника, глядя, как мужики тяжело сдвигаются плечами, освобождая для неё место за столом.
А Беляев уже наливал мутную водку в откуда-то взявшийся стакан.
Вместо Стина в комнату пришла тётка, которую Ника видела в столовой на раздаче. Тётка была средних лет, дородная, с медными волосами, загубленными перманентом. Тётка принесла глубокую тарелку, на которой горкой лежали дымящиеся жареные котлеты. Она поставила тарелку на стол и с визгливым хохотом упала кому-то на колени.
Мужики быстро расхватали черными руками котлеты с тарелки и снова выпили. Тётка тоже выпила и только тогда увидела Нику. Глаза её налились кровью, она вскочила, осыпая всех проклятьями, густо приправленными матом, и убежала на кухню. Вскоре тётка вернулась с чайником в руках. Глаза у неё были бешеные. Она стала брызгать во все стороны кипятком.
Градус напряженности повысился мгновенно.
Над столом разом поднялись две черные волны. Схлестнулись по центру, опрокидывая стол. На гребнях волн качались стулья. Они качались и крутились, как щепки в море, во время шторма. Со звоном посыпались стекла разбитой лампы. Комната погрузилась в черную кипящую бездну. И тонкие ножки стульев, освещаемые луной, стали похожи на лезвия ножей. Кто-то кричал от боли, кто-то яростно матерился.
В этой дикой, пьяной кутерьме кто-то навалился на Нику, пытаясь повалить её на кровать. Она почувствовала чье-то горячее, вязкое дыхание под подбородком и грубые, негнущиеся пальцы, рвущие на ней одежду.
«Как стыдно, - похолодев, подумала Ника, представив брезгливо-ледяные глаза Стина. – Боже! Как стыдно, как ужасно» Она собрала все силы, грубо оттолкнула чье-то свинцовое пьяное тело и побежала из этого ада.
Стин нашел ее за голубятней, плачущую от обиды и злости.
- Не смей никогда приходить в мою комнату, - крикнул он, не дойдя до Ники нескольких шагов. Голос его был страшен. Ника никогда не слышала, чтобы он так кричал. Она перестала плакать и вздохнула.
Несколько минут прошло в тишине. Было только слышно, как перешептываются и шуршат крыльями потревоженные голуби.
- Прости, ребенок, что накричал на тебя, - Стин вскоре успокоился и закурил. Огонек от зажигалки на мгновение осветил его красивое лицо.
Нику начал бить холодный озноб. Она слышала, как звонко стучат её зубы.
- Замерзла? Пойдем домой? – участливо спросил ее Стин.
- А ты?
- Не переживай. Все уже спят.
Ника опять вздохнула.
- Все еще переживаешь? - спросил ее Стин. – Забудь. Ты еще маленькая, чтобы понять глубинную суть происходящего. Все твои мысли, выводы и поступки будут неправильными из-за отсутствия жизненного опыта.
Стин взял Нику за руку и повел её к реке. Идти надо было через небольшой парк, что начинался сразу за Дворцом культуры. Две высокие облупившиеся кирпичные кладки, соединенные кованой аркой – служили воротами в парк. А дальше широкая аллея плавно спускалась к темной, неспешной воде.
Ночь была теплая, тихая. Небо было темным и прозрачным одновременно. Ника перестала дрожать и послушно шла, слушая мягкий, спокойный голос Стина.
- Тебя напугало то, что ты увидела?
Ника кивнула.
- Ты хочешь домой? К маме?
- Нет.
- Сегодня мужики напились. Имеют право. У них получка, - продолжил Стин. - А завтра они пойдут на стройку с разбитыми рожами, перевязанными руками, и будут в грязи и холоде рыть землю, вбивать в мерзлый грунт сваи. Ты будешь это делать?
- Нет.
- А они – будут.
Чем дольше говорил Стин, тем спокойнее и благостнее становилось на душе у Ники. Теперь она даже была рада, что была так неосторожна этим вечером. Стин испугался за неё. Значит, она ему не безразлична. И Нике, от нового ощущения счастья, опять захотелось потереться носом о его шершавую рубашку.
Незаметно они спустились к реке. У реки было светло, словно из воды шел свет.
Они сели на шатких мостках, свесив ноги. От воды шла легкая испарина, бело-сизая, как разбавленное молоко. Вода лениво наползала на береговой песок, издавая печальные вздохи.
- Здесь мало кто приехал только за деньгами. Здесь все мужики со сломанными судьбами, - продолжил Стин, глядя на сумеречное небо, покрытое клочками облаков. - Что для них выбитый зуб или сломанные пальцы, когда изломана судьба? Ты никогда не узнаешь их настоящую жизнь и не поймешь. Да и не надо тебе это.
- Это как темная сторона луны? – спросила Ника.
- Да. Очень темная, - помолчав, согласился Стин. - Они - простые, терпеливые, скромные трудяги. Но, когда выпьют, в них может вселиться демон. А что для демона может быть слаще чистой детской души?
Стин снял рубашку. Бросил рядом.
- У тебя много родинок на спине, - сказала Ника, скосив глаза. - Говорят, если у человека много родинок, значит, он счастливый.
Она робко дотронулась пальцем до самой крупной, что была там, где сердце.
- А еще, твоя спина похожа на звездное небо. Можно даже созвездия нарисовать. Большую Медведицу или Сириус.
Стин посмотрел на Нику с легкой улыбкой.
- Нарисуй мне созвездие Любви.
- Такого созвездия нет, - смутилась Ника.
- Почему?
- Не знаю. И кстати, очень даже странно. Люди, когда влюблены, часто смотрят на звезды, сравнивают любимых со звездами, а созвездия любви нет.
- Может оно очень большое? Во всё небо.
- Или еще больше. Во весь космос.
Стин помрачнел, разделся до плавок и прыгнул в воду. Оказалось, он хорошо плавает. Вскоре его темная голова пропала в белом тумане, стелящемся над водой. Прошло минут пять тишины и неизвестности. А Нике показалось, что прошла целая вечность. И эта вечность без Христиана показалась ей мучительно-страшной. Ника вдруг задрожала от холода, сковавшего её изнутри, и от непонятной, тяжелой свинцовой тоски, незнаемой прежде.
Наконец, Стин вынырнул совсем близко, подняв тучу хлёстких брызг.
Лодка, привязанная к мосткам с другой стороны, беспокойно застучала изогнутым боком о подгнившие сваи. Из-под корней, вросшего в воду дерева, раздался звук, похожий на мычание. Стин сказал, что так кричит потревоженный сом…

В коридоре послышался низкий нарастающий гул и размеренный стук ног. Такое беспокойство возникало, если по коридору шел Дед.
Изредка он наведывался в комнату Ники. Дед открывал дверь, но не сразу заходил в кабинет, а еще долго переговаривался с кем-то, оставшимся в коридоре.
Едва Дед брался за ручку двери, Ника тихо соскальзывала с подоконника и склонялась над бумажными ведомостями, как прилежная ученица.
Дед садился напротив Ники, придвинув стул, и некоторое время молчал, поспешно гася горячее дыхание.
В любую погоду, даже в жару, Дед был одет в серый, в мелкую черную крапинку, костюм и белую косоворотку с расстегнутыми пуговицами.
Наверно, из-за цвета костюма, лицо его казалось серым, почти землистым, и темные, утратившие блеск, глаза, словно тонули в набухших от вынужденных бессонниц веках.
Однажды он, как обычно, сел на стул, уперев мощные дуги рук в колени, и сказал, обводя одобрительным взглядом рабочий кабинет Ники:
- Красиво тут у тебя. Никогда бы не подумал, что так может быть, если бы не увидел своими глазами.
Ника смутилась от неожиданной похвалы начальства, покраснела.
- Правильно, потому и красиво, - сказала она, аккуратно перелистывая широкие страницы ведомости.
- Правильно, - повторил за ней Дед язвительным тоном. Он придвинул стул ближе к столу, перевернул ведомость к себе, вынул из нагрудного кармана толстые очки, но не надел их, а просто приложил к глазам. Сдвинул густые брови и с задумчивым видом пролистал несколько страниц.
- Не люблю я правильных, - сказал он, отодвигая лишние документы на край стола. - И на работу стараюсь не брать.
Дед быстро посмотрел из-за стекол очков на Нику. И снова уткнулся в бумаги.
- Склоки, беспокойства много, а работа страдает. Не все, что правильно – хорошо для работы, потому что: правильно – это для всех, а хорошо – для одного. Правильно. Они все приехали сюда за большими деньгами. И терпят холод, грязь, удобства в кустах. Но, у кого-то ребенок родился, у кого-то сын женится, у кого-то мать больна…
- Достать ведомость борьбы с уравниловкой? - спросила Ника.
- Так ты её зовешь? Забавно, - Дед убрал очки и задумчиво посмотрел в окно. – Да. Достань и внеси туда пару фамилий. Федин и Клюев. Цифры пока не ставь.
- Хорошо.
- Я вынужден выкручиваться, - вздохнул Дед, видя, как хмурится Ника. - Если я им в общем табеле больше денег пропишу, обида будет, драка.
- Ну да, - кивнула Ника. - Вчера ночью опять мужики дрались. Кто-то больше выпил.
- Вот, вот, - продолжил Дед. – А я в будущее смотрю. Я команду собираю. Тех, кто будет со мной до того времени, когда здесь будет уже не объект, а мощное современное производство. Я, как тренер, выращиваю талантливых игроков, которые будут расти вместе с объектом.
- А я вам тогда зачем? - спросила Ника. – Если вы сами решаете, кому сколько платить.
- Для общей температуры по больнице, - уклончиво ответил Дед. – Да.
Еще почерк у тебя красивый.
Дед ушел, а Ника вносила в «кривую» ведомость новые фамилии и долго думала о том, что цифры и деньги могут совершенно не совпадать. И может, это неправильно, но, если кому-то маленькому от этого большая помощь, то пусть будет так.
В полдень в комнату Ники заглядывала уборщица Дора. Она приходила с ржавым оцинкованным ведром, на дне которого, свернувшись, как крыса, лежала мокрая половая тряпка.
Ника вешала через плечо мамину дамскую сумочку и отправлялась в столовую. Одноэтажное здание столовой находилось рядом. Надо было только спуститься по лестнице, выйти на улицу, повернуть налево от главного входа, пройти мимо киоска «Союзпечать», а следующий дом – и есть столовая.
Столовая была построена недавно. Внутри блестела чистотой и хромированным железом. В зале было около трех десятков столов на четыре человека, где по центру стояли: граненый стакан, с порезанными на треугольники салфетками, и солонка с металлической крышкой, в дырочках которой всегда застревала мокрая соль.
Ника не любила обедать в столовой. Там грубые рабочие в грязных спецовках бесцеремонно хватали её за руки, пытались усадить за свой стол.
«Грубияны, - думала Ника, торопливо глотая теплый рассольник. - Мой Христиан не такой»
«Мой», - это простое слово, легкое, как дуновение ветерка, нежное, как невинный поцелуй ребенка, стало вдруг для Ники каким-то совершенно новым, радующим и пугающим одновременно.
«Мой, - думала Ника, явственно видя перед собой красивое, чуть грустное лицо Христиана. – Что это значит? Это моя жизнь теперь в его руках, или его в моих? Мой. Хорошо это или плохо? Мой! Это счастье обладать другим человеком или принадлежать ему? Это права или обязанность? Мой – это вся жизнь или какая-то её часть?»
Постепенно погружаясь в это слово, Ника видела вереницу дней, в которых она рядом с Христианом засыпает, просыпается, готовит ему завтрак, ждет его с работы, нянчит детей.
И незаметно слово «мой» стало для неё гораздо более объемным, более существенным, чем слово «всё», которое взорвалось в ней и обожгло сонмом искр, когда она впервые увидела Христиана. Тогда она со страхом подумала о себе. А теперь, с какой-то сладкой тоской, она думала только о Христиане.
Вернувшись из столовой в свой кабинет, Ника снова садилась на подоконник, надеясь, хоть на мгновение, увидеть Стина. Видеть его - стало для Ники смыслом жизни. Это было важнее, чем есть и дышать.
Когда Ника долго не видела Стина, её охватывала липкая беспричинная дрожь, и на большие ясные глаза Ники ложилась тень грусти.


~ ~ ~


Однажды Ника открыла дверь и увидела, что Юрка Беляев сидит в её кабинете в промасленной спецовке и грязных сапогах. Увидев Нику, он неловко привстал со стула и слабо шевельнул губами, заросшими щетиной.
- Зачем пришел? – строго спросила Ника и нахмурилась, как Дед. - Тебе недоплатили?
Беляев отрицательно помотал нечесаной головой, молча достал из кармана горсть шоколадных конфет и неловко положил на край стола. Точно такие фантики Ника находила в деловых бумагах после Вязниковой.
- Высоко тут у тебя, - вдруг сказал Беляев и задумчиво посмотрел в окно. – Как у меня на голубятне. Все видно: дома, лес. А другие города не видно. Расскажи мне про свой город.
- Город, как город, - отмахнулась Ника, придвигая к себе стопку документов. – Дома, люди, машины, метро.
- А если голубя послать, он долетит?
- Не долетит. Голубь на юг полетит. Там тепло. Зачем ему город?
- А если к голубке?
- Вряд-ли. Слишком далеко.
- Если через три года не женюсь, повешусь, - неожиданно сказал Беляев и криво улыбнулся. Юрке Беляеву было чуть больше тридцати, но выглядел он взрослее своего старшего брата. Всегда какой-то мятый, неухоженный, небритый, словно он намеренно старался постареть.
- Не говори глупостей. Типун тебе на язык, - разозлилась Ника и кинула конфету в лицо Беляева. – Деду на тебя, дурака, нажалуюсь. Он тебя быстро женит.
- На ком? – лукаво прищурился Беляев и неловко поднял с пола конфету.
Ника не успела ответить. В кабинет вошла уборщица, неся ведро и швабру. В ведре привычно лежала мокрая тряпка, похожая на дохлую крысу. Беляев уборщицу Дору не любил. Вечно она на него ругалась. И поспешил ретироваться, припадая на больную ногу.
Уборщица взаимно не любила Юрку. Она зло потерла тряпкой стул, на котором только что сидел Юрка, приговаривая, что он – хулиган. Покончив с уборкой и нравоучениями, уборщица унесла чистый стул в кабинет Деда.

Раз в неделю Дед проводил совещание в своем кабинете. Он называл это мероприятие «штаб», потому что в этот день, с самого утра, он собирал у себя начальников разных отделов, причастных к строительству.
Набивалась целая комната: подрядчиков строительства, смежников, тянущих коммуникации к объекту, снабженцев, которые вечно не могли «достать из-под земли» арматуру, цемент, какие-то запчасти для спецтехники.
Это были крепкие, кряжистые, шершавые мужики. В их необструганных фигурах и движениях чувствовались надежность, уверенность и сила.
Приходил первый зам Деда - высокий мужчина с маленькой головой и тихим голосом. Приходил парторг.
Парторг был единственным человеком на объекте, который носил костюм, сшитый в ателье на заказ. И странно. Все замечали дорогой, безупречно сидящий на человеке костюм темно-серого цвета. Но никто не помнил лица этого человека.
Совещание обычно делилось на несколько частей.
Сначала была слышна нервная пляска сдвигаемых стульев, тихий, неспешный разговор нескольких человек и даже смех. Потом слова начинали сплетаться в какой-то кипящий, тревожный комок. Вместо слов теперь был слышен низкий монотонный гул, похожий на тот, что издает пчелиный рой. Гул – то нарастал, то ослабевал, бился в стены, а потом снова рассыпался на отдельные слова и дальше - на отдельные звуки. Но - это уже были другие слова. Корявые, грубые, мужские. Этими крепкими словами собравшиеся сначала ругали проектировщиков, которые без конца вносили изменения в строительную документацию, потому что объект изначально должен был строиться в другом месте. Потом доставалось снабженцам за нерасторопность в поставке строительных материалов, строителям, за их низкую квалификацию. Потом вставал ребром вопрос финансирования стройки. Дальше переходили на личности. Здесь, в строительстве словесных конструкций, мужики были на высоте. Между кабинетами Ники и Деда было еще несколько комнат, но бранные слова легко, как пули, побивали стены, постепенно теряя изначальный накал.
Потом все резко стихало, как на стройке, когда вырубалось электричество. Рывком, как от взрыва, распахивалась массивная дверь начальника стройки. Сначала в коридор вываливались клубы табачного дыма, а потом выходили мужики. С красными лицами, в измятых и разорванных по швам рубашках.
Но через пару дней находились и арматура, и цемент, и рабочие, и финансы.
И все незримые винтики объекта начинали крутиться с новой созидательной силой.
Где-то там внутри сложного механизма стройки крутился и Стин. Он возвращался с работы поздно и уходил рано.
Вечерами Ника грустила в одиночестве, коротая время за книгами, взятыми с полки, что висела над столом. Книги были в основном технические или про войну. Ника читала книги про войну. В них её сверстники уходили в бессмертие, не успев испытать счастье первой любви. Ника ставила себя на их место, думая, могла бы она умереть раньше, чем узнала, что на свете живет прекрасный человек по имени Христиан? И понимала, что - нет. Такую жертву она не в силах принести. От чего бы она могла отказаться? От солнца, от луны. От чего угодно. Но от того чувства сладостного тепла, что просыпалось в ней при мыслях о Стине, она была не в силах отказаться.
«Сладкое тепло – это любовь?» - размышляла Ника, лежа на постели с раскрытой книгой на животе. Закрытые глаза её были устремлены внутрь себя и блуждали в лабиринтах тела. Долгие вечерние часы одиночества она теперь занималась тем, что пыталась понять, что за пугающие процессы происходят с ней, которые она не может и не хочет остановить.
Прежде чем одеть ночную сорочку, она мельком оглядывала свою худенькую фигурку в зеркале. Внешне, в ней ничего не изменилось. Тонкие руки, маленькая грудь, плоский живот. А внутри, за грудной клеткой, ей казалось, что происходит катастрофа. Там внутри - шли тектонические сдвиги, и по сосудам текла расплавленная магма. От этого её бросало - то в жар, то в холод и почему-то все время хотелось плакать.
Погасив свет, Ника долго ворочалась на узкой койке, пытаясь вернуть то состояние безмерного счастья, с которым она засыпала прежде, когда за секунду до того как на глаза упадет черная ткань сна, она видела перед собой бескрайнее синее небо и красивое, чуть печальное лицо Стина.
Но она видела только темные стены, светлый, порезанный на куски, квадрат окна, и качающуюся кружевную ветку липы, как бы говорящую ей: «Нет, нет, нет»
Соседками по комнате Ники были: та самая краля Вязникова и разнорабочая Осипова. Осипова была старше Ники на год. Это была молодая типичная провинциалка из маленького волжского городка. Городка-кружочка. У неё было круглое, плоское, словно примятое лицо, с черными, раскосыми глазами. Она носила черную косу до пояса и нелепое вискозное платье с оборками по подолу, какие бывают на игрушечных куклах.
Подруги возвращались в комнату около полуночи, после кино или танцев.
Открыв дверь, они шепотом с кем-то долго жеманно прощались, целовались, смущенно хихикая.
Ника с замиранием сердца вслушивалась в горячий мужской шепот, вплетающийся в тихие голоса девушек. Она боялась услышать голос Стина.
Наконец, девушки, танцующей походкой, скользили мимо Ники. За ними шлейфом тянулись легкие запахи алкоголя и табака.
Раздевались девушки в темноте, небрежно бросая одежду на железные спинки кроватей. На какое-то мгновение их обнаженные тела освещал тусклый холодный свет фонаря. У Осиповой была большая грудь, а у Вязниковой – тонкая талия. Потом они ложились головами друг к другу и еще долго горячо шептались, словно не виделись много лет.
Однажды, внезапно замолчав, Вязникова повернулась в сторону Ники и с тихим злорадством сказала:
- А эта малолетка столичная – всё спит.
- Ага, - поддакнула ей Осипова. – Пусть спит. Красавчика своего проспит. Нам это на руку. Да и никакая она не столичная. Сахар из сахарницы руками берет. Ходит всё время в штанах. Я журнал смотрела. В столице так не одеваются.
- Ага, - эхом повторила за ней Вязникова. - Странная она. Работать любит. А девушке надо любить мужиков.
Ника с презрительным негодованием смотрела на подруг сквозь прищуренные веки, боясь себя выдать. В пепельном сумраке комнаты Нике казалось, что это две змеи копошатся в теплых кучах прелых листьев.
- И что в ней красавчик Стин нашел? - вздохнула Осипова. - Она даже ногти не красит.
- Вот и хорошо, - хихикнула Вязникова. – Маникюр - тайное оружие женщины. Ты, главное, будь пошустрее, похитрее. Когда он рядом будет, ты притворись, что подвернула ногу, прижмись к нему ненароком. Вздохни томно на его груди. Мужики любят инициативу.
«Пусть только попробует. Убью», - с неожиданной яростью подумала Ника и стиснула зубы, чтобы не закричать.
- А он её любит, как ты думаешь? - спросила Осипова испуганным шепотом.
Но Вязникова уже спала, разметав поверх одеяла стройные, красивые ноги.


~ ~ ~


В конце августа финансирование объекта снова прекратилось. Стройка почти остановилась. Штатных рабочих перекинули на смежные объекты, остальные, трезвые и злые, слонялись по городку без дела.
Кто-то уехал. В их числе был личный водитель Деда. И Дед назначил Cтина шофером на служебную машину.
С того дня жизнь Ники резко изменилась. Теперь Дед иногда брал Нику с собой на объект. Ехать надо было пару километров через лес и дикое поле.
Старый УАЗик дребезжал и трясся по сухой колее, потом рычал от негодования, проваливаясь в жирные, как сметана, лужи.
Ника сидела сзади, на жестком сиденье, обтянутом кожей, и во все глаза смотрела на Стина. Казалось, она уже знает каждую черточку его лица, каждый завиток шоколадного цвета на его затылке. Но ей все было мало. Она смотрела впрок, на будущее, чтобы запомнить навсегда, если…
«Я – некрасивая, - думала Ника, придирчиво рассматривая себя в подрагивающем зеркальце заднего вида. – Даже Осипова симпатичнее меня. Когда Бог меня создавал, у него, наверно, кончался рабочий день. Он спешил и хватал из разных корзин первое, что попадалось под руку, не заботясь о том, насколько все части лица будут уживаться друг с другом. И только в последний момент спохватился и подарил мне красивые глаза»
Глаза у Ники, действительно, были красивые. Это отмечали все. Они у нее были большие, нежно-голубые и блестели, как мамины бусы из горного хрусталя, когда она протирала их нашатырем.
Ника вздыхала, вспомнив о доме и маме, но - это была светлая грусть.
Ника была счастлива от того, что сидит в жесткой машине, где её нещадно, как кеглю, бросает из стороны в сторону. Но она смотрит, затаив дыхание, на молодого человека и испытывает какие-то абсолютно незнакомые прежде ей чувства, от которых её глупое сердце, то падает в пятки, то прыгает в гортани, как сухая горошина в свистке.
Рядом с Никой, на продавленном сиденье, обычно лежал рыжий кожаный, раздутый до предела, портфель Деда. Всю дорогу он наскакивал и бил Нику в бок, как молодой, игривый бычок. Он был тяжелый, и Ника думала, что в нем лежат деньги.
Оказалось, что в портфеле лежит вся техническая документация на объект. Дед постоянно заглядывал в неё, хотя казалось, что он все помнит назубок.
Наконец УАЗик осторожно подбирался к объекту и останавливался метрах в ста от фронта работ. Площадка под объект выглядела, как если по ней пронесся смерч. Бурая земля была изрезана колесами тяжелых машин, искусана ковшами экскаваторов. Где-то из земли росли бетонные плиты, колосящиеся ржавой арматурой. Там же криво стояла, похожая на сломанную ракету, башня для цемента. Всюду, как после взрыва, валялись сломанные доски, ящики и валуны из бетона.
На объекте Дед вел себя как генерал. Ловко обойдя груды железа и камней, он твердыми шагами расхаживал по болотистой земле, спокойный, уверенный и сильный. Вокруг него кипела работа. Стучали топоры, визжали пилы. Что-то с грохотом падало, кричали и бранились люди.
Наблюдая за Дедом из машины, Ника думала, что если на земле еще остались боги, то Дед – один из них. Ника даже представить себе не могла, как из ничего, из хаоса, из глины и грязи, из каких-то загадочных болванок и прочего, что беспрерывно искали снабженцы, можно сделать какой-то огромный завод, который в один прекрасный день оживет и начнет делать какие-то нужные людям вещи. Всё это было за гранью понимания Ники, а Дед спокойно творил это чудо каждый день.
«На таких людях, наверно, держится земля», - думала Ника, испытывая гордость от особого расположения к ней Деда.

На обратном пути с объекта Дед становился сентиментальным и любил поговорить. Когда Ника и Стин были вместе, он не делил их, а просто обращался сразу к обоим:
- Дети, - говорил он без тени насмешки. - Вы такие трогательные. Всё время жмётесь друг к дружке. Правда, что там, в своем городе, вы живете рядом?
- Правда, - едва заметно кивал головой Стин. - Наши дома стоят напротив через школьный стадион.
- Чудно! О! О! - голос Деда прыгал на гласных, как машина на кочках. - И что? Ни разу не встречались? И познакомились только в поезде?
- Угу, - снова кивал Стин.
- Чудно! О! О! - то ли удивлялся, то ли восторгался Дед.
Потом Дед начинал вести со Стином чисто мужские разговоры про какие-то жиклёры, что горит движок, и надо менять масло и свечи. А еще надо проверить электролит, подзарядить аккумулятор, а то скоро ночи станут холодные и машина утром не заведется.
Ника смотрела на Стина, с таким же восхищением, как недавно глядела на Деда, и думала, что Дед конечно Бог, но Стин – это, это...


~ ~ ~


Несколько дней Ника размышляла над словами Вязниковой о том, что мужчины любят инициативу и красивый маникюр. А потом зашла в продуктовый магазин. Когда подошла её очередь, она задумалась. Бутылки с пивом показались ей одинаковыми. Разные были только этикетки.
- Твой «Жигулевское» любит, - сказала продавщица и стала крутить ручку железной кассы, словно доставала воду из колодца.
- Ага, - сказал Юрка Беляев, ошивавшийся рядом с кислым лицом. - Птаха, дай рубль.
- Мужикам не подаю, - ответила Ника.
- Ну, хоть пива купи, - пробурчал Юрка. – Век буду твой.
- Больно надо, - огрызнулась Ника.
Но пиво Юрке купила. Юрка схватил бутылку, сунул в широкий карман штанов и побежал к дверям, радостно качаясь на кривых ногах.
Из магазина, с парой бутылок пива и кульком сухой воблы, Ника прямиком направилась во Дворец культуры.
В небольшом зрительном зале театра был душный сумрак. Казалось, он вытекал из тяжелого бархата, которым были завешены двери, окна и сцена. В центре сцены, на высокой полуколонне стоял гипсовый бюст Ленина. За ним, от пола до потолка, вздымалась красная волна из алой ткани.
Ника быстро поднялась по боковым ступенькам на сцену. Пол сцены был расчерчен полосками от обуви, храня в себе легкие движения многих ног.
Ника встала на колени перед колонной. Колонна была задрапирована белой тканью. Ника стала быстро пришивать толстыми нитками к ней бутылку пива и воблу, чтобы получились скрещенные серп и молот. Другую бутылку она поставила на пол, примотав к ней оставшуюся воблу, как букет цветов.
Надо было торопиться. Скоро должен был прийти Стин, а Нике хотелось растрогать его своим подарком. Прежде чем спрятаться за кулисы, Ника оглянулась назад. Гипсовая голова Ленина, с черными провалами глазниц, светилась в темноте синеватым светом и смотрела на неё с немым укором.

С тех пор как Стин стал личным шофером Деда, он перестал ночевать в общежитии. Ему поставили раскладушку во Дворце культуры, прямо на сцене, за высокими, собранными в красивые темно-бордовые складки, кулисами.
Стину такое переселение понравилось. Оказалось, он учился в балетной школе. Но к восьмому классу был переведен в обычную школу как неперспективный танцор.
Стин раздобыл где-то старенькую гитару, затертую, безнадежно расстроенную, и бренчал на ней вечерами, лежа на раскладушке.
Когда приходила Ника, они забирались в гущу стульев зрительного зала и долго болтали обо всем на свете. Нике казалось, что вот-вот Стин обнимет её одной рукой и скажет: «Ребенок. Я скучал по тебе» А она почешется носом о его рубашку, и на душе у нее станет тепло. Но Стин разговаривал с ней, как с младшей сестрой. Ровным, бесстрастным голосом. И Ника становилась тогда печальной и тихой.
Однажды Ника пришла к Стину, а он уже сидел в центре зрительских кресел и читал «Книгу отзывов и предложений». Книга была толстая, а отзывы закончились на пятой странице. Стин ткнул пальцем в подпись под жалобой.
- Слушай. Спектакль - дрянь. Стропальщик – Пушкин.
Нику пожала плечами и даже не улыбнулась. В тот момент её волновало совсем другое.
- Знаешь, - сказала она, - я пока шла к тебе, увидела комету, летевшую по небу. Она летела так быстро, что я еле успела загадать желание.
- Какое?
- Скажу, когда сбудется, - покраснела Ника. – Я сейчас о другом. Я, знаешь, о чем подумала? Что для тех, кто смотрит на летящую комету, и для тех, кто летит на этой комете, время течет по-разному. Для тех, кто смотрит, комета пролетает через всё небо за один миг. Пару секунд. А для того, кто летит на этой комете, это может быть целая жизнь. А значит, лучше лететь на комете, и даже сгореть вместе с ней, чем смотреть на неё со стороны.
- Или разбиться о быт, - согласился Стин…

Ника почти уснула, когда хлопнула входная дверь, и зал наполнили тяжелые, но быстрые шаги. Так ходил только Дед. Его Ника не ждала и зажмурилась от страха. Дед был коммунистом и часто сидел на сцене за длинным столом во время собраний, а над ним, как вторая голова, белел бюст Ленина.
Щелкнул выключатель, в зале медленно зажглась большая центральная люстра.
- О-о-о! – забурлил под высоким потолком мощный бас Деда. - Это-о-о… Антисоветчина-а-а.
- Махровая, – поддакнул Стин, шедший следом.
И оба с треском упали в кресла, захлебываясь от смеха.
- Выходи, чертёнок, - крикнул, отдышавшись, Стин. – Я знаю, что ты здесь.
Ника робко выглянула из-за кулисы.
- Твое счастье, что парторг не видел, - сказал Дед, вытирая рукавом слезы. - Выговор, как минимум, по комсомольской линии схлопотала бы.
- Но вы же не скажете, - заискивающе сказала Ника.
- Не скажу, - хитро ответил Дед, - если в шахматы со мной сыграешь.
Дед иногда заходил вечерами, чтобы сгонять партеечку с Никой.
С грохотом доставал шахматы из тумбочки, что стояла в углу сцены.
Они садились за небольшой столик, который Христиан приносил из гримерки, рядом с бюстом Ленина.
Дед играл плохо, но азартно. Легко жертвовал фигуры, идя порой на неоправданный риск и неравноценный обмен. Ника уверенно выигрывала у него партию за партией и даже стеснялась этого.
Вот и сегодня Ника поймала Деда на «вилке» конем. Оставила Деда без ферзя и легко поставила мат.
Дед смущенно кашлянул в кулак и сказал:
- Хоть бы раз проиграла, пигалица. Так, для разнообразия.
- А разве вам нужна такая победа? – удивилась Ника. – И потом вы всё время в цугцванге.
- Что за цугцванг такой?
Дед потер лоб черной ладьей, что держал в кулаке.
- Я объясню,- вмешался в разговор Стин.
Оказывается, он лежал на раскладушке и только делал вид, что пьет пиво.
- У нас на стройке есть рабочий Кривцов.
- Есть такой, - согласился Дед.
- Кривцов, чтобы не мотаться туда-сюда со стройки и обратно, построил в лесочке себе избушку из отходов. И, как положено, для охраны домика поймал где-то собаку. Будку для неё соорудил. Выяснять пол собаки не стал. Не до того было. Назвал её просто: «Псо».
- Понятно, - буркнул Дед. – Но длинно.
- Короче, - продолжил Стин. – На днях Кривцов в обеденный перерыв решил выпить и побежал в лесок, где у него в собачьей конуре на этот случай припрятано было. От мужиков. Они частенько к нему наведывались. А Псо ночью ощенилась и цапнула Кривцова за руку в тот момент, когда он нащупал водку. Кривцов водку выронил и убежал снова на стройку. Псо нализалось водки и побежало на стройку в поисках Кривцова. А Кривцов, в тот момент, нес на плече длинную доску. И тут начинается цугцванг. Потому что Кривцова с доской дико мотало по всему участку. От только что залитого бетона - до котлована с водой. Хошь – танцуй, хошь – плавай.
- А почему он доску не бросил? - спросила Ника.
- А чем бы он от пьяного Псо отбивался?
- Цугцванг – это когда каждый следующий шаг ухудшает положение, - сказала Ника, видя, что Деду совсем не смешно.
- Понятно, - сказал Дед, сдвинув густые белые брови к переносице. - Кривцова наказывать не буду. Человек корни пустил. Дом поставил. Значит, никуда не уедет. А с инженером по технике безопасности – побеседую. Пьянства на стройке быть не должно.


~~~

Незаметно наступила осень. Ночи стали студёные, и утром роса лежала на хрустящих листьях подорожника крупная и серебристая, как капли припоя, упавшие с раскаленного жала паяльника.
Но прошлое больше не цепляло Нику за живое. Ей казалось, что все, что было с ней раньше, было так давно, или даже в другой жизни, что уже не имело никакого значения в этой жизни. Потому что Ника была другая.
Ника была счастлива. Огромное счастье её живет в глубине глаз, цвета меда из горного молочая. А больше ничего не надо.
Мысли Ники были легки и светлы. И тело её было легко. Ника не чувствовала тела, как не чувствует тугой оболочки, воздушный шарик, наполненный гелем. Ника беспричинно улыбалась по утрам и беспричинно плакала по вечерам, читая в одиночестве книги.

В последних числах сентября над землей, легкой тюлевой занавеской, повисли дожди. Исчезло солнце, пропали птицы. На улицах и в домах стало тихо.
В конторе тоже было сыро и холодно. Ника привычно сидела на подоконнике, укутавшись в одеяло, взятое из дома, и читала книгу.
Позвонил Дед. Сказал: «Едем»…
Дорога до объекта раскисла, как дешевая бумага, и прыткий УАЗик застрял в этой вязкой колее где-то посреди леса.
Стин несколько раз до пола выжал педаль газа. УАЗик, как матерый кабан, всхрапнул, дернулся вперед, выбросив из-под себя потоки грязи, и плотно сел на брюхо.
- Глуши мотор, - приказал Дед Стину. - Рация работает от аккумулятора. Останемся без связи, будет...
Стин выключил зажигание, и стало как-то жутковато. С обеих сторон над машиной нависал черный от воды лес, смыкаясь мрачной стеной впереди. И наступила какая-то особая глубокая тишина, какая бывает только во время немощного осеннего дождя, висящего в воздухе, как мокрая пыль.
Редкие капли, будто извиняясь, осторожно стучали по крыше машины.
Дед и Стин неподвижно сидели впереди в брезентовых плащах, с поднятыми треугольными капюшонами, и были похожи на двух заплечных дел мастеров.
Машина быстро остывала. Ника была одета в тонкий свитер и ветровку. Страдая от колючего холода, она начала икать.
- Ребёнок замерз, икает, - сказал Стин. – Я включу печку ненадолго.
Дед зашуршал своим плащом и сел в пол оборота к Нике.
- Дети, - неожиданно, с какой-то торжественностью в голосе, словно хотел сказать что-то очень важное, произнес Дед. - Дети, рядом с вами, я как будто молодею. Какие-то особые флюиды идут от вас, что даже я, старый, потею.
Дед повернул голову и в упор посмотрел на Нику, чего прежде никогда не делал.
- Глазастая, ты стихи знаешь?
- Да.
- Ну-ка, прочти. Чему тебя в школе учили?
- «Если бы выставить в музее плачущего большевика…»[2] - тихо сказала Ника.
- И что? - крякнул от изумления Дед.
- «Весь день бы в музее торчали ротозеи», - продолжила Ника неуверенным голосом.
- А-а-а, - застонал Дед, обхватив руками голову.
Ника видела, что и Стин - то ли стонет, то ли смеется.
- «Заметался пожар голубой, позабылись родимые дали…» [3] - тихо подсказал Стин.
Дед перестал стонать и раскачиваться так, словно у него болели все зубы.
- Конечно, - обиделась Ника. – Про склероз вам не смешно.
- Какой склероз? - опешил Дед.
- Ну это. Позабылись родимые дали…
- А-а-а, - стонали и хрюкали оба плаща.
Ника от обиды даже икать перестала. Хорошие стихи. А они смеются. Дураки.
Дед какое-то время молча смотрел в мутное белёсое окно.
- Женись на ней, сынок, - вдруг сказал он, продолжая смотреть в окно машины. - Такие стихи тебе больше никто не прочтёт.
Нику от слов Деда будто обожгло изнутри. А потом огонь рассыпался на яркие огоньки салюта.
- А я всю эту поэму наизусть знаю, - похвасталась Ника.
Плечи Деда снова крупно затряслись.
- Остановись, - взмолился Дед. – А то я сейчас умру.
- Сердце? – участливо спросила Ника.
- Ага.
- И у меня, - глухо простонал Стин.
Вскоре, жутко дымя, и качаясь, как пароход на волнах, приехал трактор.
Стин включил фары, с сожалением посмотрел на свои новые ботинки и выпрыгнул из машины.
Тракторист Метельков, в фуфайке подпоясанной ремнем, протянул Стину металлический трос с петлей, и тот стал цеплять его к машине. Свет от фар выгрыз белый квадрат из черноты леса. И все стало похоже на кино.
Медленно падали красные листья. Возле фар суетилась мошкара. Стин что-то живо обсуждал с Метельковым, наклонившись к капоту машины. Видимо, Стину мешал капюшон. Он откинул его назад и теперь часто поправлял мокрые волосы, падающие на глаза. Ника не могла оторвать восхищенного взгляда от Стина. Тот был деловит, сосредоточен и особенно красив.
Нику захлестнуло неожиданное чувство нежности к нему. Она быстро придвинулась вперед, чтобы голова Деда была совсем рядом, и горячим шепотом попросила:
- Дед, ты, когда меня не будет рядом, скажи еще раз Стину, чтобы он на мне женился.
Дед неожиданно нахмурился, сомнительно качнул головой. Его крупное лицо на мгновение осветилось и снова погрузилось в тень.
- Ты уверена, пигалица?
Ника очнулась и опустила глаза. Она вспомнила, что она некрасивая, и тихо, с потаенной печалью, вздохнула.
Дед тоже вздохнул. В его кармане уже несколько дней лежало письмо от матери Ники. Но он не решался сказать ей об этом.
В письме мама Ники писала, что она год, как овдовела. Потеряла ребенка. И теперь болеет. Врачи разводят руками, не зная, что с ней. Еще мама писала, что ей тяжело, что нужна помощь Ники, но главное, что у Ники – светлая голова и ей обязательно надо учиться. Ведь она может остаться сиротой, а хорошее образование поставит её на ноги. Поэтому она отнесла документы Ники в профтехучилище, и Нику взяли, несмотря на то, что занятия в группах уже начались.

~~~


Дед ничего не сказал Нике.
На следующий день он отослал Стина на железнодорожный вокзал за билетом. Стин тоже ничего не сказал Нике про билет.
Вечером Ника привычно стояла у окна в актовом зале и смотрела, как струйки дождя, молодыми змейками, сбегают по стеклу. Стин тихо подошел к ней, нежно обнял за плечи и сказал: «Ребёнок»
В голосе Стина звучали нежность и грусть. И Нике тоже стало грустно.
- Ребенок, - повторил Стин, теперь уже с сожалением. – Жаль, что ты ребенок, а я уже взрослый.
Ника вздрогнула и похолодела. Какая-то скрытая угроза была в словах Стина.
«Взрослый», - подумала Ника. Ей почему-то не понравилось это обычное слово. Оно ужалило ее тревожным, непонятным смыслом.
Ника всё знала про слово ребенок. Это – и беззаботное, веселое детство, и теплые руки мамы, и вкусное мороженое. А что значит слово взрослый?
Оно звучало как угроза. Ника раньше не думала над этим словом.
Ника прислонила лицо к стеклу, чтобы не было видно, что она плачет.
- Ты - славный ребенок, а я – уже взрослый, - вздохнул Стин. - Поэтому послушай меня. Сейчас тебе, наверно, страшно думать об этом, но когда-нибудь ты поймешь, что самое большое счастье во взрослой жизни – это засыпать и просыпаться рядом с любимым человеком.
Ника закрыла глаза и сжалась, словно перед прыжком в пропасть. Она ждала, что сейчас Стин резко повернет её к себе и начнёт целовать неистово и жадно. И она ответит ему лаской и покорностью, которые росли все это время в ней.
Но Стин нежно сжал её плечи, погладил волосы и убежал, не оглядываясь.
А Ника почувствовала боль и какую-то новую тоску, и даже обиду от того, что в жизни Стина, взрослой и такой непонятной для Ники, было счастье, незнакомое, недоступное для Ники. Счастье, подаренное Стину другой женщиной.
И оно, может быть, даже больше того счастья, что грезится в неясных мечтах Нике. И всё. «Всё!», - прошептала Ника, как когда-то в поезде. Но теперь это слово было не радужным и звенящим, а черным, как небо за окном…

Дед заглянул в кабинет Ники перед обедом. Он был смущен и суетлив в движениях. Ника как раз убирала лишние бумаги в шкаф.
Дед вошел без стука и начал смущенно кашлять в кулак прямо от двери.
Обычно он быстрым шагом преодолевал пустое пространство до стола, и начинал перебирать папки, сложенные в стопки по краям столешницы. Выбирал одну, опускался на стул. Водружал на крупный нос очки в тонкой оправе и слушал отчет Ники, одновременно перелистывая страницы.
Сегодня он подошел к столу с каким-то отрешенным видом, вздохнул, пригладил седые волосы и положил на стол билет на поезд.
- Завтра едешь домой, - сказал Дед, глядя в окно. И постучал кончиками пальцев по столу.
- Не поеду, - насупилась Ника. – У меня еще месяц по договору.
- Поедешь, - повторил Дед. – Маленькая еще, чтобы перечить взрослым. У тебя светлая голова. Тебе учиться надо. И мама болеет.
У Ники потемнело в глазах. Так больно ей еще никогда не было. Еще утром она думала, что будет целый месяц рядом со Стином, а оказалось, один день.
- Не поеду.
- Поедешь.
- Дмитрий Илларионович, - сказала Ника, кусая губы. - Зачем вы это сделали? Вы же мне были как отец.
- Как отец и сделал, - с прежней уверенностью сказал Дед. – Из-за него не хочешь уезжать?
Ника кивнула. Оба понимали - о ком идет речь.
- Поверь мне, как старому человеку, как человеку, прожившему жизнь, - Дед впервые поднял на Нику светлые, тронутые седой мудростью, глаза. – Если это твой человек, то вы будете вместе. И никакая сила не сможет вас разлучить.
Эти простые слова успокоили Нику. Она даже нашла в себе силы улыбнуться.
- Хорошо, - сказала Ника. – Но мне надо проститься со Стином. Где он?
- Не знаю, - пожал плечами Дед и пошел к выходу. – Я дал ему сегодня отгул.
Вечером, сдав дела и получив расчет, Ника привычно заглянула в зрительный зал Дворца культуры. В зале был полумрак. Он освещался несколькими бра, висевшими на стенах, и Ленин, в глубине темной сцены, выглядел как привидение и пугал неестественной белизной.
За занавесом, на привычном месте, стояла раскладушка Стина, заправленная по-армейски. На ней лежала гитара, но самого Стина нигде не было. Ника села на краешек раскладушки и стала ждать его.
Воздух сцены был тяжелый, как в спортивном зале, после изнурительной тренировки десятка человек. В темноте мелькали чьи-то тени. Словно люди ушли, а их тени запутались в кулисах. Или это ветер за окном качал понурые головы фонарей.
Часа через два Ника подумала, что Стин, наверно, ждет её в общежитии. Да, конечно, там. Ведь ей надо собрать вещи. Ника побежала к себе, в маленькую милую комнату на втором этаже, но и там никого не было.
« Ах, я глупая, - подумала Ника. – Зачем я убежала? Христиан пошел к себе. Увидел, что меня нет в комнате, и ушел к себе. Чего ему сидеть в моей комнате?»
Уже небо начало едва розоветь, словно оттаивало от стужи ночи, а Ника все бегала и бегала от дома к дому, пугая редких прохожих белым лицом и затравленным видом. Скоро силы оставили её. Измученная, раздавленная она упала на кровать. Стиснула зубами трухлявую, зыбкую плоть подушки и плакала одними глазами так безутешно, словно у неё разом умерла вся родня, даже, которая еще не родилась.

Утром за ней пришел молоденький водитель автобуса, тот, что вез строителей со станции на объект. Он был в той же рабочей спецовке, только поверх нее накинул потрепанный ватник.
Водитель взял вещи Ники и молча отнес их в автобус. Ника шла за ним, отрешенная и тихая, ничего не видя перед собой. Она до последнего ждала, что Стин вот-вот прибежит запыхавшийся к автобусу. Потом верила, что он на УАЗике обязательно прилетит к поезду.
Даже когда раздался протяжный гудок паровоза, и поезд медленно тронулся, вздрогнув всем составом, Ника искала глазами знакомую тонкую фигуру Стина. Она стояла на подножке, готовая в любую секунду спрыгнуть на землю, а пожилая проводница в синем пиджаке, раскинув руки, выдавливала её спиной в тамбур и кричала: «Гражданка! Пройдите в вагон. Здесь стоять не положено»
Поезд набирал ход. Серое, седое небо упало на землю, пришитое нитями дождя. Ветер больно хлестал Нику по ввалившимся за ночь щекам. Ника с ненавистью смотрела на широкую спину проводницы и шептала, будто молилась: «Найди меня, Христиан!»


(продолжение следует)







Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 02.12.2018 Анна Лучина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428337

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1