Солдатская столовая


Солдатская столовая
Провиант – это важнейшая составляющая боеготовности войск! «Война войной, а обед по расписанию!» – изрёк король прусский, и солдата тому неволить нет надобности. Поговорку: «Где щи, там и нас ищи!» – солдат воспринимает как данность...

Солдатская столовая – улей, устроенный не хуже пчелиного, и клиника, где любой щабунька (привереда в еде) станет всеядным. Свинина трескается под хруст за ушами – ни халяль, ни кашрут не преграда. Столовка обычное место приёма пищи? «Обычное» – соглашусь, «пища» – пока не опробуешь «медок», вкушаемый нами на протяжении курса молодого бойца! Помню полный казанок липового во главе стола, но вкус этого «сгустка сладости» настолько скверен – челюсть сводит спазмами от ощущения клея во рту! До сих пор, честное слово!

Правильное слово я подмешал – «липового»! Видишь мёд, пробуешь – липа! Лекарственное деревце не при делах, но осиной воспользовался бы каждый курсант, познавший подноготную столовки, чтобы вогнать осиновый кол в грудину интенданта, так искусно портившего одну из двух радостей армейской жизни! Вторая – сон, но его подпарчивали сержанты...

Варили липовое варево неправильные пчёлы варочного цеха, смешивая неуловимые утончённым вкусом ингредиенты, одним из коих угадывался картофель. Чувствовались и другие составляющие, своим сугубо уникальным сочетанием убивающие желание вкушать медок даже у голодавших курсантов, потому с долгожданной командой «приступить к приёму пищи» поначалу съедалось всё, кроме опостылевшей сладости.

Называлось сие произведение воинской кулинарии не за зрительный образ, а вкусовые ощущения – клейстер! Порошок сублимированного картофеля, перемешанный с комбижиром и прогорклым маслом, разводился бульоном из несостоявшихся цыплят до степени жижи амброзии. Полученное пюре стекало с ложки той же вязкой струйкой как «пища богов» и имело вкус крахмального клея для обоев. Попереливает вечно недокормленный боец скоромную снедь с ложки в плошку, сглотнёт безвкусную слюну и отодвинет в сторонку тошнотворное месиво. Если не сморщится – нервно побухтит обязательно! Брр...

Неприглядная сивушная размазня вываривалась пару раз съедобно, конечно, но сносной на вкус становилась после слива масла из казанка и заправки большой жменью соли. Полученное месиво можно было есть с призакрытыми глазами, теша себя, что в рот попадает настоящее картофельное пюре.

Клейстер редко съедался полностью, а тонны нетронутой жижи утилизировались хрюшками с подшефного свинарника и домашними животными местного населения. «Куски» хозяйственного обоза наподхват держали постоянных клиентов из приближённых дехкан, таскавших домашней скотине полные баки пищевых отходов. Интересно, неужели животные не отказывались от «сластей» и солдатской харчовкой не гнушались? Животный нюх никакими же приправами не обольстишь?..

Но не всё так симпатично: иногда над нами издевались весьма приличными шулюмками, колоритно острым супцем с названием «харчо», щами и кашами. Также случалось, скармливали пресную, наспех приготовленную гречишную сечку, получавшую вкус опять же после обильного просаливания. На проводах отец обещал мне, что в армии вдосыть наемся шрапнели «дробь шестнадцать», как он перловку называл, либо кирзухи – перловой сечки! Вдосыть не наедался: сытные крупы и продел, коварный рис, от которого испускаешь газы при каждом приседании, и другие кулинарные изюминки изредка желудок радовали, не совру, но как гадкий клейстер на память не легли. Интенданты не сильно голову ломали над закупкой провианта, а с поваров какой спрос? Торта из нечистот не слепишь...

Зато норма довольствия каждое утро полагала двадцатиграммовый цилиндрик сливочного масла, по выходным рацион дополнялся варёным яйцом. Кусок пшеничного хлеба затирали маслом, поверху крошили яйцо и этот своеобразный бутерброд запивали сладким чаем, получая удовольствие необыкновенное. Обессилеть не стыдно! В оный момент я всегда юродствовал любимой присказкой своих родичей близкого круга:

Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб!

Вспоминаю некоторых уйгуров нашего взвода. Будучи на карантине, вживаясь в коллектив, они включили дурачка «моя твоя непонимай». Поначалу балакающие на обоих языках толмачи порывались переводить, но пришло время и выяснилось, что те сговорились и просто прикидывались. Мало того, деревенщиной не боялись предстать, и воспитаны были в неведомых традициях: как только поступала команда «приступить к приёму пищи», уйгуры как самые некормленые сходу нахватывали по несколько кусков хлеба и грабастали масло, каковое в счёт! Наверное, в их стороне такое поведение обычно? После с ними проводили ликбез, нередко показательными зуботычинами, но в большинстве ребята оказались понятливые, общий знаменатель деления харчей определился сам собой.

Вообще, на выходе из столовой сержанты часто осматривали подчинённых, точнее не двояко «шманали», чтобы в карманах не было хлеба и чего похавать под одеялом ночью в темноте. К ночным жрулям воспитывалось неуважение. Однажды казус всплыл: после скоротечного ужина уличили одного оголодавшего уйгура с хлебом на кармане – залёт уровня взвода!

Бояркин надрючил весь взвод, поскольку в армии бытует неписаный закон: один за всех ест – все за одного отжимаются! После вечерней поверки собрал подразделение, среди взлётки поставил табурет, водрузил залётчика и заставил жрать буханку ржанухи. Напоказ. Целиком. Всухомятку. Пока солдат давил ломти, взвод качал ответку через «упор лёжа». Процесс экзекуции славяне отпевали босяцкой бранью «вешайся, попляшешь, сволота», наравне с более ярким «я твой дом труба шатал, падла», смуглые собратья осыпали единоземца проклятиями на всех диалектах востока, каждый выжим начиная непостижным нашим слухом оборотом речи «онанинг сикай джаляб»...

Вскоре прошла вечерняя поверка, время отбоя. Сержанты слиняли «по делам». Наше время пришло! Бойцы самоорганизовались, нахлобучили на голову некормыша одеяло, напихали истин и отмяли репу. Выпестовали, следуя традициям, сполна. Соплеменники тоже стороной не стояли – братство братством, тормозов учить надо. Неуставные методы воспитания прознал ротный – стукачи подсуетились, но как ни старался, вычислить битого не смог. Уйгур оказался чернее чёрного, почти арап, не оставивший возможности высмотреть синяки на физиономии.

В результате демонстрации столь суровых уроков вежливости хлеб переставали таскать даже чмыри. Даже в праздничные чаепития, разнообразившие меню пересохшей карамелью «Снежок» янгиюльской кондитерской фабрики и окаменелым печеньем местного производителя. Некогда складированная в хранилищах долговременного хранения и перешагнувшая срок годности ходовая бакалея перед заменой на свежую отпускалась в учебные части, так понимаю – чтобы не выбрасывать...

Кстати, про страсти еды вкушения: глядя на изысканную стряпню столовой показательной учебной части, мироточили зенки, памятуя не столько мамины гуляши и гарниры, сколько пристрастия к меню столовой родного профтехучилища. Готовили настолько лакомо – обожраться хотелось инстинктивно. Что мы и делали на протяжении долгих трёх лет обучения...

Моя шаражная «девчоночья» группа состояла человек из тридцати: шесть бурсаков парней, остальные девахи – настоящий малинник! Или розарий – тут кому как пахнуло!

Система питания учеников была устроена пеницитарно: мастаками (мастерами производственного обучения) выписывался на группу общий талон, где было указано, сколько человек присутствует в данный день. Соответственно, столько порций комплексного обеда выдавалось на раздатке. Количество едоков поварами не пересчитывалось, сколько отлынивало не проверялось, чему мы потворствовали и нагло пользовались.

Девахи объедали нас не всегда. Одни талии берегли, другие честно обманывались, что можно сберечь, прочие потакали озабоченным, но легендарная 35-36 группа забирала всё. Прибившимся оболтусам доставалась львиная доля. Сдвигали столы полные жратвы, рассаживались вокруг и без зазрения совести отдавались в жертву необузданному чревоугодию. Жрали до отупения, пока жертвенники не пустели. Остальные группы из одних парней завидовали нам всеми видами голодной юношеской зависти: два первых блюда, не менее четырёх второго, третьим залейся – сидят бессовестные битюки и набиваются в рыготу, стараясь икать реже, абы сожранное и в глотку залитое не плескалось через немногие отверстия одуревших голов. После пиршества вываливались на волю с мафоном в руках и под Есенина «я всего лишь уличный повеса, улыбающийся встречным лицам», в аранжировке команды «Альфа», расходились по домам. Довольные, сытые, молодые – лучшие годы жизни!

И вот в солдатской столовке видишь нечто непотребное, едва ли рвоту не вызывавшее – пытка из пыток! Полное обрушение всех привычных канонов потребления пищи...

Парадный антураж солдатской столовой всегда привлекательнее заднего прохода (удачное сопоставление), о чём расскажу ниже. Без лишних соплей тут тянет всплакнуть, поэтому поминая и описывая полученный опыт, прошу не слезить тех, кто тащил суточные наряды в подобных богадельнях, но и не могу порадоваться за многих остальных, не прочувствовавших блаженства по окончании торжества армейских тягот.

Теперь вся подноготная умопомрачительных нарядов по столовой: Моечный цех представал продолговатым около двадцати квадратов помещением с четырьмя торцом упёртыми в стену чугунными ваннами советского сантехнического ширпотреба. Процедура мытья посуды полностью автоматизирована «роботами», доставленными со всех концов Советского Союза. Великая Держава каждые полгода насыщала свою непобедимую армаду дешёвыми малопотребляющими андроидами, самих себя обслуживающими и потрясающе работоспособными – просто чудо-техника! Мечта любого производства, а для армии дело обычное: в суточный наряд по части почти полным составом заступала рота именно таких безотказных агрегатов.

Мойщик – единственная ипостась, в полной мере дающая ощутить настроение полной безнадёги. Первый наряд с таким настроем я провёл именно в моечном цеху – на «дискотеке». Перепляс начинался раздачей истасканных в хлам сценических костюмов из подвальной костюмерки бессменного старшины роты, громогласного кутюрье Соколова. Думаю, все горлопаны выпускались творческими мастерскими театров неприглядных образов, курс какого-нибудь закулисного Асмодея. Или учебка в них диких злыдней пробуждала? На складах орут, в столовке орут, что не так – везде и всюду хайло дерут как резаные!

Способы раздачи команд от приспешников демона представляли собой нарочито громкий командный лай с целью подавления в юнцах не затухших притязаний к познанию мира путём задавания неизменно глупых вопросов. Стоишь перед ними словно чадо набедокурившее и выслушиваешь наставления, шестым чувством понимая, лучше минуту отмолчаться с рожей заурядного олигофрена, нежели оправдываться и претерпевать неисчерпаемые порции слюней. Либо соплей, увернуться от коих невозможно, поскольку наперёд звучит наипротивнейшая команда «салдат, смир-на!»

Вся бытовая составляющая армии находится в руках прапоров хозяйственников, у них всегда всё есть и они рады есть! А нам, безмозглым, пока не внимавшим того, чему ретивые вояки за многие лета службы сами трудом вняли, выдавалось нечто неопределённое, некогда названное военным обмундированием, истасканное в лохмотья. Из сусеков Родины, то есть из тайных мест каптёрки вываливалась груда замусоленных хэ-бэшек, мы должны были выбрать подходящую размеру. Но какой бы комплект ты не урвал, пусть и самый соразмерный, всё одно выглядишь имбецилом – зеркала коробятся, демонстративно отплёвываются и отворачиваются. Камуфляж, ошеломлявший видом, а не своею незаметностью...

И вот ровным прямоугольником с ритмичным напевом: «Ой, при лужку, при лужке, при широком поле, при знакомом табуне конь гулял по воле!» – переодевшиеся в отрёпыши солдаты выдвигались на премьерный спектакль в интендантском вертепе действий. Подобный хуторской фольклор выучивался за неделю строевых натаскиваний и славянами, не знавшими, что подобные песнопения могут быть маршевыми, и нашими басурманами. Да не обидятся сослуживцы за эти многозначные просторечия! На передовой фланг наряда по столовой курсанты отправлялись как в кандалах на каторгу. Без сопутствующего вооружения и даже печально вспоминаемых резиновых перчаток, но с гладко выбритыми лицами, свежеподшитыми подворотничками, несомненно, в начищенных ваксой сапогах и с бляхами, до ослепления отшлифованными абразивом...

Столовая имела два солдатских и отдельный зал Школы прапорщиков. Сервировка столов не отличалась оригинальностью: за схожесть форм именуемая казанком, ёмкая супница из редкоземельного алюминия украшала край длинного боярского стола (алаверды Артуру Бояркину). Черпак половника утапливался вглубь изысканного блюда, ручка призывающе торчала наружу. Столовые приборы на счётное количество персон, точнее ложки из того же благородного металла складывались возле супницы хаотичной кучкой. Вилки и ножи во избежание спонтанного вооружения на столы не выкладывались.

Берегло нас командование от случайных ран, считая, что в спешке разделывая жирные куски хорошо прожаренной плоти, солдаты могли пораниться острыми предметами светского этикета. А чтобы бойцы вовсе не вдумывались в малознакомые правила поведения за общим столом, жирных кусков мяса нам тоже не подавали. Нам вообще мяса не давали! Никакого! Вместо мясных волокон какого-нибудь одомашненного животного нам подсовывали волосатые ошмётки свиной кожи с мизерной прослойкой сала, одним видом отбивавших аппетит не только кухонному наряду ненавистного моечного цеха, но даже самым назойливым мухам из убогой харчевни «Рога и копыта».

Кирпичик аккуратными слоями нарезанной ржанухи короновал стопку глубоких плошек. Двумя рядами выставлялись трёхсотграммовые эмалированные фужеры, предполагавшие завершение трапезы изысканным нектаром из листьев грузинского чайного куста, подвергшихся перемолу и заварке. Но это если доедались эксклюзивные блюда войскового стряпчего...

Ах, искушение! Клейстер помните? В «клейстерные» дни каждая трапеза начиналась с нектара безоговорочно. Жаль не с пива! (передаю алаверды Арису Пиваваренку)

И вот: «Раздатчики пищи встать! Приступить к раздаче!»

Хавали солдаты насколько можно наспех, вследствие чего перемалыванием проглоченного занимались не челюсти, а уже желудки. Когда взбунтуется терпение сержанта, никто не знал, поэтому зубы, нередко, кормёжки вообще не замечали. Приём пищи прерывался, если жгучая вожжа вдруг захлёстывала командирские ляжки и тот, непредсказуемо даже для себя, не отрывая чресел от скамьи голосил: «Ат-ставить приём пищи! Отделение, встать! На выходе перед столовой становись!»

Мол, я поел – значит, все успели. Далее эхо скакало вдоль табльдотов одного длинного зала, убегая в следующий: Встать! Отставить!.. Отделение, встать!.. Отделение, отставить!..

Один боец с каждого подразделения должен задержаться, чтобы оставленный солдатами бардак сложить на краю стола ровной кучкой. Для удобства наряда, стало быть. Тут приходилось показывать проворство, стараясь всею силою не опоздать на построение. Выстроившись у столовки, весёлые, потому как с песнями, сытые роты размаршировывались по казармам.

Попал я в список не сумевших отмазаться счастливчиков, отобранных для мытья и приведения в порядок столовых сервизов. Всё собранное со столов предстояло отскабливать и вычищать сутки напролёт. Дежурные по залам стаскивают посуду к окну-проёму в моечный цех, передовики принимают, осматривают и остатки пищи стряхивают в бак для отходов. Утварь сразу сортируют, абы одну и ту же функцию не делать дважды, и делят на три потока: поварёшки и ложки, кружки и чайники, казанки и миски. Тарелки в солдатской номенклатуре зовутся миски, ибо собачий корм из столовой учебки назвать нормальным словом «еда» можно только с большой натяжкой...

Проще с чайниками и кружками: они просто ополаскивались в одной из ванн с чистой горячей водой и уносились в соседний зал для просушки. Затем в эту же чугунную лохань сваливали половники и ложки, сыпали посудомоечный порошок и жемыхали черенками от лопат. Со стороны солдаты походили на нечисть из преисподней, дьяволят лютых в аду кромешном, чертыхавшихся на участь и шуровавших в котлах никем доселе не опробованное зелье. Пар клубит над ваннами кучевыми облаками, но черти, обливаясь семью потами, месят и горлобесно проклинают несносное жарево и нереальность бросить обрыднувшее занятие, под руку поминая поганые тернии воинской службы, разумно подло предусмотренные Общевоинским уставом. Примерно так мне представлялась каторга...

Набултыхавшись вконец, усталые посудомои вылавливали из котла алюминиевую массу и на огромном дуршлаге в виде дырявого противня добивали кипятком из душевой лейки. Следующая партия нержавеющего металла повторяла тот же путь. Отмытость алюминиевой кучи определялась просто: дежурный, не думая о последствиях, втискивал ладонь в глубину пышущей жаром груды железа, извергался нецензурными глаголами и выдёргивал наружу ошпаренную клешню с нащупанной ложкой. Не переставая поминать загробный мир и нечисть под предводительством знаменитого ёкарного бабая, пальцем тёр углубление ложечной лопатки и, не находя признаков осязаемой жирности, давал добро на просушку всей партии.

Казанки и миски мылись потоком. По одной посудине, согнувшись в позитуру садовика-огородника, несколько отчаянных трудяг также пыхтели над окутанными паром чугунными котлами. Бесконечно, час за часом, регулярно меняясь местами, чтобы не ломаться в одной позе, оттирая и вычищая, скобля и полоща, поочерёдно перекладывая из ванны в ванну партию за партией, чистильщики перемывали тысячи тарелок. Руки раздувались от кипятка, ноги в набухших от сырости сапожищах разъезжались по засаленному полу, пот хлестал ручьями, тело ломило от монотонных движений, но участи покорные душары назло дьявольскому процессу ещё бодрили друг друга различными байками и анекдотами. Адский конвейер замирал лишь на несколько минут в час, когда устраивался перекур. Думаешь отдохнуть мал-помалу, но мучения с отсыревшими сигаретами ставят перерыв дополнительной пыткой. Пересидев на свежем воздухе, мойщики вертались в проклинаемую душегубку, а там телесная пытка творилась сызнова. Вспоминать страшно!

Говорят, что от работы кони дохнут – если бы кони, пусть даже жилистые тяжеловозы ходили в наряды по столовой, особо в ненавистный моечный цех, вокруг столовки стопроцентно возвышались бы бесчисленные отвалы конины...

По завершении аврала чистую посуду собирали в стопы и уносили на просушку. При любом раскладе, мы всегда успевали закончить за час-полтора до следующего приёма пищи. На обед мечтаешь, чтобы заботварили что-нибудь вкусное. Не для того, чтобы ссохшийся желудок радовать, а общей пользы дела. Чем больше будет съедено на очередном приёме пищи, тем меньше ишачить наряду, соответственно проще сбор посуды и мытьё.

С одной стороны, от несметного количества посуды никуда не деться, казалось бы, но когда курсантам подавали наипротивнейший клейстер и бигус с волосатыми шкварками сала – огромное количество плошек возвращались в мойку вообще нетронутыми. Реально крупный плюс наряду. Впрочем, полоскать и так приходилось непомерную груду столовых приборов.

Если есть на свете ад – это мойщиков наряд!

После ужина изможденцы собирали в кулак оставшуюся волю и на угасающих эмоциях силились управиться как можно скорее. Наряд к концу подходил, и мечтали успеть подольше поспать. Получалось два-три желанных часика...

Слова не подберёшь описать, какой жуткий отходняк ловили отваливающиеся конечности в исключительно сладкие минуты завершения ночного штурма, а доставка измождённых тел в казарму доставляла плоти ублажение. Измученный организм с удовольствием вторил натасканные постоянной тренировкой движения, шаг чеканился с живостью пионеров, как ни странно звучит – лишь бы скорее уйти от проклятой столовки, скинуть сапоги, размотать портянки и забыть обо всём на свете. Знают хозяйственные службы Советской армии как показать наглядно, что будничная муштра на строевом плацу ни в какое сравнение не идёт суточным нарядам в незабвенном моечном цеху – факт остаётся фактом!

В казарме переоденешься в чистую форму, присядешь с устали, откинешь ноги, вскинешь голову – житуха самым вкусным клейстером кажется! Пардон... конечно липовым мёдом!

После долгожданной сдачи каторжных столовых бастионов рота познакомилась с местной помывочной. Большая удача любого войска, если следующий после суточного наряда день назначался банным. У нас совпало только после первого...

Основная масса связистов ходила мыться в баню, расположенную на дальней границе военного городка возле СВВАКУ (Самаркандское Высшее Военное Автокомандное Училище), но нашу семнадцатую роту гоняли в другую, затаившуюся в развалах ближайшей окраинной пустоши. Следуя за учебные корпуса, за летний кинотеатр, минуя расположение соседней дружины вроде как танкистов, мы выходили к песчаному пустырю, от множества хаотично торчащих из земли бетонных блоков походившему на заброшенный танкодром. Возможно, здесь когда-то рвались гусеницы бронетехники, но на рубеже 86 – 87 годов эти ристалища тратили вечность заброшенными.

Среди танкистов попадались недоумки, ловившие молодых связистов поодиночке, слегка поколачивали и как-то низводили, бравируя сроком службы. Меня раз поймала пара таких придурков, в грудак наметили, но мне не составило труда увернуться, противоходом ткнуть в поддых и пока не набежали в подмогу танки победно драпануть в казарму. Второй опешил, а пока обидчик отдышался – за мною след простыл...

Сбоку к учебке примыкала так называемая кадрированная дивизия: войсковое соединение со сведённой к минимуму численностью личного состава срочной службы. Такие формирования штабисты называли бумажными. Если разобраться и вспомнить прошлое Дальнего лагеря, развёрнутого на окраине Самарканда в двадцатые годы минувшего столетия для борьбы с басмачеством, со временем разросшегося до большого военного городка, получится наоборот – бригада стояла на разлиновке дивизии и практически слыла отдельным придатком. От тамошних даже забора отгораживающего в моё время не существовало – говорят, поставили позже. Соседи через наши КПП ходили. Зато, бригадные склады по большей части находились в низине на территории дивизии. Вспоминается тот же скандально известный склад обмундирования, куда по приезде попадали будущие связисты – тоже в подбрюшье скрывался.

Так вот за дивизией в огромном котловане на отшибе и стояла наша банька. С виду частично латанная, местами заметно обветшавшая, с битыми кирпичами, сколотыми углами, подоржавевшей крышей, в целом же довольно добротная, банька некичливо попыхивала единственной трубой, «что пониже, да дымит пожиже», на бесхозной окраине военного городка. Но какой бы ни была она неказистой снаружи, в какой не прятали яме, всё одно оставалась самым желанным сооружением среди однообразно серых и унылых строений учебки.

Изнутри солдатская помывочная не выделялась в множестве городских бань общего пользования: массивные самоварные буксы, жестяные шайки мято-круглой формы, другой банно-прачечный инвентарь, мыло «хозяйственное», мочало и однообразные каменные топчаны с обшарпанной керамикой. Заметным отличием являлся только старшина Соколов, непрерывно визжащий над непомерными тюками сменного нательного белья, портянок и вафельных полотенец.

Мыть телеса давали без суматох, но курсанты, наученные горьким опытом ожидания сержантских воплей, поспешали всё равно. Вдруг нетерпеливому сержанту вожжа захлестнёт под хвост, тот вздыбится, и останешься недомытый? Срамно слыть грязнулей в интеллигентных войсках ВС СССР!..

Раз в месяц или чаще парко-хозяйственный день – ПХД. Солдаты чистили казармы. Отмывали стены и шкрябали полы, сушили подушки и проветривали тюфяки. В матрас сворачивали постельное бельё, выносили на воздух, раскидывали по кустам и втихую выкуривали сигаретами интимные запахи. Случалось и койки вытаскивали, но зимники делали это реже летних призывов. Разнимали верхнюю от нижней, спускали вниз, царапая углы, и расставляли среди строевого плаца. Сторожить оставалась пара приближённых к сержантам счастливчиков, остальных занимали уборкой территорий. В это время внутри казармы кипела нескончаемая суета по удалению слежавшейся грязи из всех укромных мест и мойка опустевших залов. Старшина проведёт пальцем там, где мухи не спаривались – пыль! Ответственным втык, тряпки в руки и: Нам солнца не надо – нам партия светит! Нам хлеба не надо – работу давай!

Наконец, ПРИСЯГА





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 01.12.2018 Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428043

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары











1