Строевая подготовка


Строевая подготовка
Плац – это лобное место, красная площадь, принимающая все значимые или повседневные мероприятия воинской части: парады, строевые смотры, построения для проверки наличия и состояния личного состава, внешнего вида, штатного вооружения, также различные разводы нарядов, караулов. Но основное назначение плаца – строевая подготовка. Существенную часть учебного процесса подразделения учебки проводили на плацу, за многие лета насквозь пропитав его кровью и потом...

Однажды замполит Королёв глаголом жёг сердца солдат: строевая подготовка – первостепенная составляющая боеподготовки, играющая ощутимую роль становления солдата, вырабатывающая внимательность и наблюдательность, выявляющая волевые качества, исполнительность. Мы прослеживали: обычная дрессура, необходимостью вуалирующая подавление воли вчерашнего юнца во исполнение воли отца-командира.

Дрессура может строиться только на придирках и по любому нередко надуманному поводу. Первая укоризна каждому первогодку выговаривается за внешний вид. Причины доложу с головы до набоек: шапку поднять на два пальца выше бровей, сложить антенну и разогнуть кокарду. Убрать ехидную гримасу с морды лица, лицо выбрить. Освежить подшиву, застегнуть верхнюю пуговицу и крючок, переподшить погон. Оправиться и подтянуть ремень, засупонить ширинку. Портянку засунуть в сапог, которые немедленно начистить! Ничего не забыл?

Ах, да: не стёрт ли каблук и подкован ли набойками! Курсантов железом, сержантов победитом подковывал чеботарь Миша-армянин, державший киоск возле соседней казармы...

Вторая взбучка за строевую подготовку. Отвратное её исполнение: не держится осанка, не отработана высота поднятия ног при приветствии в движении и вечная путаница в сторонах поворота. Произвольное передвижение по воинской части запрещено как таковое: в одиночку – бегом, отделение – две шеренги, взвод и больше строгим «каре». Этот тактический приём прямоугольного построения пехоты для отражения атак вражеской кавалерии практиковался вплоть до XX века, и последнее каре было замечено при наступлении войска буржуинов на редуты сотоварищей Мальчиша-Кибальчиша.

Нескладность движений – вернейший способ придраться. Пытливым умишком я понимал так: если служивый болтается в строю как фекалии в проруби – потерялся тонус, а командир утратил воспитательскую сноровку. Какая к чертям боеготовность, если воин расхлябан, а командир к тому апатичен? Вот и шевелится цепочка от комбрига до курсанта, получавшего свой выговор для поддержания тонуса боевой готовности.

Понятно, в силу гражданских устоев и физической расторопности не всем солдатам строевая подготовка давалась легко и без ежедневного труда. Кто не мог освоить азы строевухи быстро – муштровали тех не по одному и с такими же лямыми соратниками, а гоняли подразделение целым составом. Судя по всему, правильно, поскольку даже трудно обучаемые тормоза и последние ленивцы понимали: из-за них приходится мучиться всему подразделению. «Нас дерут, но мы крепчаем» – оговорку перевру. Никто не хотел слыть отстающим, получать досадные нападки от одногодков и наряды от сержантов. Да и офицеров, даром, что спонтанным нагоняем за не утоление своих скорых ожиданий запомнились отнюдь немногие. Эти злыдни и чаще всего тупоголовые приставалы прикрывались по их разумению двумя главными правилами устава:

Правило № I – Командир всегда прав!
Правило № II – смотри правило № I,
если сомневаешься в правоте командира...

Вообще Общевоинский устав чётко расписывает обязанности военнослужащих, вплоть до последней буквы, но полный текст выучить назубок сможет мало какой солдат. У офицеров, отчеркнувших пять календарей военных училищ, и то не у всех знание положений отскакивает от языка. Служба вскрыла, что лютуют над молодью, прежде запуганной младшим командным составом, только невежественные прапора и неучи. Отдам должное начальству своей роты, во время моей службы никто из них не свирепствовал. Сержанты могли подъёмами и отбоями погонять, тягомотными отжиманиями и подтягиваниями – это понятно и таки пользительно, но чтобы заниматься злободневным мытьём асфальта зубными щётками и выскрёбыванием паркета лезвиями для бритья – не было, врать не буду! Хотя многие курсанты клянутся, что на их веку такие авралы практиковались даже чаще нужного...

Учебка имеет неоспоримый плюс – все курсанты одного призыва! Издеваться над бойцами поодиночке некому и просто не имело смысла. Дедовщина с беспрекословным подчинением не приживалась в учебных подразделениях в принципе. Как известно, уставом предоставленная власть развращает многих, потому молодые солдаты, в надежде лишний раз не попадать в опалу, не хватать внеочередные наряды и строевым шагом отмерять по осточертевшим квадратам воинского плаца бесчисленные километры, не пытались даже в пустяках перечить командирам. Да и любой спор с первичным командным составом роты «гроша выеденного не стоил».

«Делай, раз! – солдаты вздымают левые ноги и замирают, но начальник издевательски дотошно проговаривает последовательность выполнения упражнения, – слыша ко­манду «делай раз», курсант поднимает ле­вую ногу на высоту сапога впереди стоящего. Сгибая в локте, выкидывает вперёд правую руку, на уровне груди фиксирует параллельно земле. Левую отводит до упора назад, чтобы ле­вые рука и нога составляли прямой угол. Массу тела переносит на правый носок, пятку слегка отрывает от земли и до следующей команды стоит неподвижно!»

Послушные курсанты стоят бесконечное время на одной ноге как голодные цапли в ожидании лягушки, в глубинах сознания осыпаясь выверенными матюгами. «Ат-ставить! Ногу тащим к нижнему срезу ушей впереди идущего товарища!» – юморит сержант в тот срывной момент, когда запас матерных противоречий курсанта готов вырваться наружу.

«Делай, раз! Ат-ставить! Делай, два! Ат-ставить!»

Особо дрессировкой наслаждался комод Бояркин. Артур давал команды сквозь ухмылку полную сарказма, вкупе с прищуром дающую понять, никуда-де, милок, тебе не деться и старайся не старайся, занятия закончатся только по достижении нужного результата. Причём всем взводом. Ухмылка казалась бы менее колючей, заверяю, коль ярко не украшалась отблеском золотой фиксы. Судя по всему, драгоценную коронку командир отделения тоже начищал пастой ГОИ – очень блестела. Мы были первыми подчинёнными в его начавшейся карьере младшего командного состава, и внезапно полученный кусок власти Бояркину явно доставлял удовольствие.

Да и кому это было в тягость? Горше того не было права выбора у солдат, прошедших курс молодого бойца. Раз решили тебя оставить строевым сержантом, то будь добр вырабатывай метод воспитания сам, в меру сил, возможностей и понимания жизни. Но комод воспринимался далеко незряшным по натуре, не зловред­ным в поступках и месяца через полтора-два его первоначальное рвение переросло из плохо скрываемого удо­вольствия в практичность и томительную обыденность.

Замку Пиваваренку для показателя успеваемости важнее было отмуштровать войско как нельзя быстрее, и в противовес хитроватым сибирским уловкам прибалт применял леденящий взгляд с неуступчивым латвийским прагматизмом. Арис сурово сдвигал брови и до невидимости сжимал губы, отдавая распоряжения, смотрел в лица подчинённых, реже высоту поднятия сапог. Его белобрысая физиономия казалась притом более серьёзной, и солидней, чем полагала наружность. Надеюсь так он и думал, но добившись желаемого результата, сержант победоносно выпрямлял осанку, удовлетворённо подавал голову назад и искренне растягивал улыбку до ушей. Не мытьём, так катаньем добился, мол, чего требовалось...

Самой противной считалась строевая подготовка на плацу, когда требовалось под подсобное барабанное сопровождение маршировать чётко по расчерченным квадратам, наивыше поднимая ногу, вытягивая носок и отведённое время выдерживая на весу! Барабанщик задаёт ритмы, отстукивая набат, в центре стоят сержанты, руки за спину и наблюдают, как бойцы выполняют данное упражнение. Нуднятина неимоверная!

Для подразделения в целом основным считалось умение вовремя рефлексировать на надрывные вопли непосредственных начальников общим строем. А организованной колонной намного сложнее, чем поодиночке и предельно напряжно! Пока нужное выдавят – язык на бок, мослы в ломоту, ноги в отстёжку. Плац учебной войсковой ча­сти не пустовал: разночинного воинства не считано – семна­дцать полноценных рот, каждая не меньше сотни душ... Сколько ног отбито об этот плац?..

«Шагом..., – по команде «шагом» солдат подаёт тело вперёд, перемещает центр тяжести на носки и при­готавливается к движению. Ждёт команд. По команде «марш», солдат начинает движение с левой ноги, – ...арш!..» – ежеминутно опережали эхо сочные октавы строевых сержантов. «Напра-ву! Нале-ву! Кру-гом! Шире шаг! Стой, раз-два! Разойтись!»

«По команде «разойтись» солдат мгновенно покидает место построения или проведения занятий, чтобы не оставаться мишенью для снайперов, также мино и бомбометания!» – снова хохмит сержант, но солдаты смеются уже вне зоны поражения.

Бывало также, устраивали развлечение просто ради смеха: во время движения в определённый шаг сержанты сбивали порядок счёта и к основной последовательности «раз-два-три-четыре» добавляли лишний «раз». Солдаты дважды ступали на одну ногу, для чего строй подскакивал, маршируя вприпрыжку. Вдобавок, если подразделение движется с песней – песня как со старой испорченной грампластинки слышится, когда игла в царапину попадает – подскок вызывает заикание. Смотреть на прыгающий взвод со стороны смешно, но и шеренгам какая ни есть отвлекающая от телесной муштры потеха доставалась...

Аттракцион бесплатный между делом!..

Очень скоро нерасторопные юношеские тела наработали устойчивую мышечную память. Мозги лишний раз не теребили синапсы, с какой ноги чинить движение и кто должен запевать, а учебные роты взлизывали своим идеальным каре придирчивые глазки комбрига со свитой и иного высокого начальства.

Как ни странно, кстати, со времён праздничного парада 23 февраля 1987 года лично я получал даже какое-то удовольствие маршировать плечом к плечу в «коробке», выдержанной идеальными шеренгами и без надрывов чеканящей шаг...

Каждодневные дрессировки крайне надоедливы, скажу я вам, поэтому курсанты приветствовали передышки на всевозможные лекции и политинформации, вяло про­ходящие в Красном уголке казармы, и теоретические заня­тия в учебных классах. Классы прятались в цокольном этаже одного из корпусов, стоявших массивом зданий за зелёной аллеей штаба бригады. Вход в подвал взвода ремонтников располагался с торца углового корпуса наизворот пустующего летнего клуба. Внутри ко­ри­дор и несколько классов теоретической подготовки. Столы, стулья школьные, стены увешаны плакатами, схемами и ЗОМП-инструкциями последовательности действий в случае атомных взрывов и газо-химических атак. В одном классе стационарно торчала коротковолновая Р-140, воткнутая здесь для наработки мало­маль­ской практики. Изредка нам показывали совокупность движений для её включения, но чаще всего она использовалась как ширма, за которой не прочь были притопить массу сержанты и ежесуточный ночной дозор.

Из всех помещений подвала самой привлекательной была мастерская, по периметру оборудованная ремонтными столами, похожими на заводские электромонтажные столы 43-го цеха ГЗАС имени А. С. Попова, где я имел счастье созидать до призыва. Только над рабочими местами ремонтников не было длинных люминесцентных ламп освещения. Да и незачем: редко мы ремстолами по прямому назначению пользовались...

Теперь про политинформации и общие собрания роты: Взлётка наша широка для построения, обязательных просмотров ежевечерней телепередачи «Время» и воскресной «Служу Советскому союзу» – рассаживалась более сотни душ. Причём, рассредоточивались не хаотично, кто где хотел, а повзводно – каждое подразделение против своего спального кубрика, иногда оставляя проход посередине, но чаще сбиваясь в строгий прямоугольник. Все на виду, чтобы. «Служу Советскому союзу» смотрели с интересом, помню – армии нравилось разглядывать себя глазами журналистов. Главное было не уснуть, так как на карантине многие моментально засыпают в любой комфортной позе. Пока диктор монотонно бубнит, войско сваливается в дрёму, сержанты заметят, что спишь – тычок в бочину, затрещина и «отсыпной» наряд вне очереди!

Особенно отчётливо запомнилась мне первая, резко прервавшая строевые занятия политинформация, за которую чудом не схлопотал наряд, первый и последний раз осмелившись разинуть рот. Вящий политрук в звании май­ора проводил её в казарменных пенатах семнадцатой роты. Как обычно засудив бесполез­ные поползновения США и НАТО в сторону Союза ССР, и тут же одобрив ответные действия СЭВ и стран Варшавского Договора, политрук рассекретил состав Организации Североатлантического договора и перечислил несколько состоящих в альянсе стран, вспомнив, в том числе, Францию. Дима Суманов как самый начитанный из нас не постеснялся своих знаний и офицера поправил, не под руку возразив, что в североатлантический блок Франция не входит. Политрук воспылал желанием устроить взбучку за неверные сведения и дерзкое прерывание себя любимого, но сначала решил провериться. Проверился... и в казарме в дальнейшем не появлялся. Может просто совпадение, но, надумаю, стыдно стало. Дима оказался правый, посему не единожды был поставлен нам в пример.

Отдельным вопросом на собрании стоял приближавшийся 1988 год – тысячелетие крещения Руси! Дюже пужался политрук вражеских радио­станций, которые связисты услышат в эфире первыми. Мы должны в авангарде и одним телеграфным ключом противостоять их лингвистическому воздействию, так нагло разрушающему нравственные и атеистические устои новой совет­ской формации. В качестве примера политрук привёл несознательную молодёжь, поддавшуюся проискам западных спецслужб. Она, молодёжь несознательная, ходила в засланных иностранными спецслужбами майках с двумя восьмёрками на груди, якобы намекавшими на значимую христианскую дату, а втайне вообще являвшимися закодированным приветствием нацистов «Heil Hitler!». Вот где шкерился поганый вирус, заражающий социалистически адекватно настроенные юношеские мозги, но докладчик умело прививал наши девственные извилины вакциной постылости к идеологии такого рода. Во спад интенсивного воспаления серого вещества от столь грамотно выверенной инъекции правды мой смелейший язык не сдержался филигранными рамками кодекса морали и предательски скользнул между тогда ещё целых зубов:

– У меня была такая майка!.. Но искать скрытый смысл не было причин..., – дальше развивать мысль не стал, одумался во избежание внеочередного наряда и на время закатил свою героическую мышцу обратно.

– Если вы решились прервать офицера на полуслове, обращайтесь по уставу! Например, словами: товарищ майор, разрешите обра­титься? Курсант такой-то! Представляться нужно чётко называя фамилию! – безукоризненно поставленным рыком осадил политинформатор и продолжил нравоучения.

– Извините, товарищ майор, не смог промолчать. Курсант Назаров! – оправдался я как надлежало. Скажу прямо, в недавние времена приобретения специальности в училище мой друг Алексей Зельни­ков выразил жизненное наблюдение, впря­мую коснувшееся моего стихийного словотворчества: «Вот, перец – язык юмором велик... ляпнет словечком, будто невпопад – хоть стой, хоть со смеху падай после того! Всегда подберёт удобный момент вставить склочное словцо! Подковырнёт, понимаешь, а получается вроде безобидно!» Да я сам замечаю, как мой независимый уклад характера с ажурным орнаментом маминого чувства юмора причудливо вплёл темперамент неусидчивый, строгими рамками этикета не скованный...

Впрочем, здесь, похоже, сатира требуется!

– Так-сь, – осёкся майор, – представляться надо рядовым, а не курсантом! Звание «рядовой» присваивается по факту зачисления в воинскую часть! – и продолжил подвошным вопросом, – О чём мы го­ворили? Чем при­мечателен 88 год?

– Нашим дембелем! Рядовой Назаров! – схохмил я снова с кондачка, единственной извилиной не шевеля о послед­ствиях. Рота робко усмехнулась. Ну, таки точно корячится воздаяние в виде внеочередного стояния на тумбочке. Позже, раскладывая ситуацию, пришло понимание, что спонтанной импровизацией я больше походил на бесшабашного выскочку, нежели человека, предотвращающего отрицательные следствия перепалки. Правым был товарищ Твен, который Марк: «Лучше молчать и показаться дураком, чем заговорить и развеять все сомнения!»

Мало мне было строгого замечания? Сержанты уже успели напугать наивный молодняк, что наряды по роте настолько страшны, тяжелы, нещадны, что вешайся сразу даже не силясь проверить. За две недели я ни разу в нарядах не бывал и совсем уж не загонялся пробовать, но после поднятых Сумановым нервов взгреть могли реально. Лишь назавтра рота должна всем составом заступить в общебригадный суточный наряд, где я хапну хороший опыт по мойке посуды, но на «тумбочку» залететь до сей поры отдельного повода не давал.

Не знаю, чем бы кончилась политинформация для меня, если сподобился ещё на какую-нибудь ересь, но оракула похоже специально прервал кто-то из офицеров и увёл внимание в другое русло. Не помню, осознанно ли перенапра­вили ход мыслей политинформатора – позже подозвал меня командир и как от­резал: «Никогда не шути с замполитом!» Той грозовой нотой резанул, после которой язык не повернулся спро­сить почему. В учебке вообще с офицерами я больше не шу­тил, ибо просто подходящего случая ни разу не представилось, а нарядом в тот день не наградился всё-таки по чистой случайно­сти.

Связывать жизнь с армией я и в поветриях не имел, отчего карьера военнослужащего меня интересовала мало.

Дальше песня СОЛДАТСКАЯ СТОЛОВАЯ





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 01.12.2018 Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428028

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары











1