Оформление


Оформление
Учебка в армии – то же что профессиональное училище в гражданской жизни. Первый шаг к неизвестному, по сути грандиозному. В советской армии это тяжкий период до полугодия длительности, отведённый обучению основам ратного ремесла и прикладным дисциплинам: строевая, физическая, боевая, политическая подготовка, теория уставов, практика применения. Освоив военную специальность до третьего, как правило, разряда классности, солдат «деревянным дембелем» направляется служить Родине на определённом боевом посту. Каждый вид войск набирает рекрутов в соответствующие учебки, но только по окончании учебки войск связи курсант попадал куда угодно. Связь востребована всюду, от простого коммутатора стройбата до стационарных Узлов Связи и станций радиолокации РВСН, насквозь прощупывающих недра, атмо... и гидросферу Земли.

Связь – основа управления войсками!

Самаркандская учебная бригада связи состояла из Школы прапорщиков, трёх батальонов учебных подразделений и роты постоянного состава. Семнадцать рот, включая приписанные к полигону. Одномоментно обучала военному делу один призыв, на первичном уровне организуемый сержантами, оставшимися от предыдущих наборов призывников. Соответственно, служба отличалась чисто уставными отношениями без броских вкраплений дедовщины. Межличностные отношения внутри подразделений выковывала социальная справедливость; привилегированность, панибратство сведены к минимуму, все на виду: наряды в порядке очереди, наказания и поощрения в меру выявления способностей. Эгоисты и просто витавшие в облаках организмы приземлялись мгновенно, в основном соратниками. По окончании учебного курса отличительно проявившим себя солдатам жаловали звание младшего сержанта.

Итак, семнадцатая рота занимала верхний третий этаж казармы полностью. Внутреннее пространство вместительно и не сумрачно. Потолки высокие, объём помещения больше, койками уставлено не тесно, как в предыдущей. Свободного места полно, окна с фрамугами, воздух относительно прохладен. Обстановка согласно табеля стандартная: против входа тумбочка дневального, справа Красный уголок, зарешёченная оружейка, комната гигиены с дюжиной стоявших по центру квадратных раковин, сортир на шесть бойниц. Слева бытовка, пара комнат, включая кабинет командира роты, за ними обширный зал, визуально делимый на четыре отсека. Кубрик ремонтного взвода прятался в дальнем правом углу: полтора десятка двухъярусных панцирных кроватей, в проходе табуреты и индивидуальные тумбочки. Два окна с видом трёхэтажки рот постоянного состава бригады и Школы Прапорщиков.

Количественным составом рота полностью не укомплектована, но закоренелая вонь мужским потом, многими поколениями молодых пацанов просто втёртым в скудный интерьер помещения, непривычно свербела в носу. Хотя на первые ощущения некоего простора лёгкий смрад почти не влиял. Без мелочей, ничто пока не настораживало...

По прибытии, новичков втиснули в шеренгу построения роты. Проведя поверку и пофамильно убедившись, что состав подразделения соответствует списку, вновь прибывших загнали первым делом в бытовую комнату. Эта мизерная комнатушка вмещала четыре узких стола в пояс, наподобие гладильных досок, торцом намертво прикрученных к стене; розетки, утюги, зеркала, табуреты – ничего лишнего. Иначе говоря, отгладился на скорую руку, подшился как смог, покрасовался перед зеркалом – всё, вали наружу, не мешай другим рожи корчить...

Настал час из моноцветной ничем не обозначенной массы молодчиков лепить настоящее воинское формирование. К присяге четвёртый взвод представал так: «замок» сержант Пиваваренок Арис родом из Риги и «комод» младший сержант Бояркин Артур из Шеманихи – первые мои командиры. Арис воеводил взводом в целом и первым отделением, Артур командовал вторым. Солдат по отделениям раскидала география: первое собрало европейцев и кавказцев, второе дальневосточников, сибиряков и среднеазиатов. По факту деление вроде как существовало, но большей частью взвод делал всё сообща – вот и сейчас оформлением руководили оба сержанта. Под бдительным надзором остаток первого дня новое пополнение означало себя шевронами, погонами и петлицами, кокардами и, прошу прощения за свой французский, «мандавошками»...

Такой скабрёзный позывной имели эмблемы войск связи. Раздатчик позывных придумал общевойсковой эмблеме пехоты «сижу в кустах и жду героя», к сравнению, а на петлицы связистов «мандавошку» подселил. В центре призванная дрожать врага красная звезда, парящая на расправленных крыльях, и радиоволны вразлёт вызывали у автора сравнение лишь с невиданным насекомым. Летопись не помнит имени шутника, но вчерашние шалопаи, с яслей росшие на дворовых кличках, проглотили броское название без требования разъяснений. Большинство о значениях не задумывалось, но некоторые, включая меня, откровений не ждали – приняли как есть...

Символика связистов мне понравилась сразу; я гордился ею всю службу. Недурной вкус имел доюдашкинский модельер: жёлтые литеры СА прекрасно сочетались с чёрными погонами, петлицы с золочёными эмблемами рода войск, шеврон вообще своеобразный герб Войск Связи, как и подобает...

Знаки различия подшивали по уставу, не иначе как первый командир научил, ткнув носом в информационный плакат. Задняя кромка заступала на спину полтора сантиметра от плечевого шва парадки и шинели, на повседневке основной погон накладывали на готовый фабричный фальшпогон. Двенадцать сантиметров ниже верхнего плечевого шва левого рукава вымерялся шеврон – в качестве подручной линейки использовали военный билет. Петлицы с эмблемками шпилились на верхнем лацкане воротника обмундирования вровень нижней кромки. Пуговицы шинели просто просовывались в проколотые дырки, сквозь ушко стопорились сапожным гвоздиком, но оставались декорацией, использовались только для получения внеочередного наряда за постоянную нечищенность. Ушанки украшались сплюснутыми как после удара лбом об стену кокардами и многими курсантами, в том числе мной, в размер ушивались в подкладке, чтобы не вращаться на лысом черепе от каждого резкого движения или дуновения ветра.

Как пример, Чумаков Олег полгода мучился с шайбой шестидесятого размера. Что только ни делал: формовал, стягивал подкладку, штопал, прошивал, но ушанка висела как сковорода на тыне и постоянно слетала – команду «кругом» невозможно выполнить без приключения. При поступлении ему выдавали соразмерную канолевую, но на первой же неделе шапка упорхнула. Оправдывался, пока в общем туалете домашний харч откладывал, залётный дембелёк рванул ушанку с головы, а покуда лишенец натягивал портки, вора и след простыл. Старшина роты провизжал: не может просёра служить без головного убора, так как должен отдавать честь, и выдал самую заваленную, доселе не востребованную за свои безмерные параметры. Даже интеллигентные войска связи не встречали головы настолько громадного размера, и на череп какого такого ископаемого боскопа шился такой головной убор – оставалось непонятно...

К слову, молва носила, случай был, как подобный дергач рванул с духа шапку и на всех парах припустил стрекача, а позже вместо лавровой солдатской кокарды рассмотрел офицерскую звезду в овале. Тени своей без оглядки потом шарахался...

Молодые солдаты крутились перед зеркалами в сезонной коллекции «а-ля, зима 86!», высматривая в отражении боевых самцов, взращённых рабоче-крестьянскими родителями. Пятая группа крови в каждом, два метра роста, косая сажень в плечах, черепа блестящи как кабошоны, лица скуласты в остроту, тела упругие как рессоры и гнутые как коленвал трактора Беларусь – бойся, трусый враже, «советской военной угрозы!» Смешно, ибо зеркала беспристрастно отражали мослы, словно вываленные на прилавок мясного привоза свиные суповые наборы!

Худющие, за первую декаду вообще истощалые донельзя солдаты страны советов подгоняли свои костлявые очертания под статный рельеф обмундирования, которое было размером больше, чаще всего, и как не утягивай складкой на спине, после первых телодвижений пучилось мешковиной. Да ещё поясной ремень заставляли супонить натуго, пока не начинали трещать кутикулы, если вызревало желание подсунуть ладонь... Выгрызай потом болящие заусенцы... или лезвием подрезай...

Примерно так безликая масса облачилась в легко распознаваемый армейский гардероб со знаками воинского отличия, прекрасно выделенными на парадных мундирах и хэ-бэ. Обычные сермяжные рубахи повседневного ношения, шитые из стопроцентного хлопка по единой раскройке, попадались в трёх оттенках. По опыту лучшая – горчичного цвета «песочка», приятная наощупь и в комплекте с нательным бельём достаточно тёплая в среднеазиатский зимний климат. Два других образца оливкового или медного оттенков обзывались «стекляшками». Согласно артикулу образцы также считались хлопчатобумажными (думаю, основоположное «хэ-бэ» выдернуто отсюда), но текстиль ткалась с добавлением изрядной доли синтетических волокон и выкрашивалась разными красителями. Стекляшки отличались еле уловимым глянцем, пока были новые, до нескольких стирок не теряли упругости, не снашивались дольше и выцветали как будто бы меньше...

Обмундирование должно быть подписано. Почерк мой на редкость ровный, почти каллиграфический, поэтому пришлось расписывать подкладки шинелей, парадок и шапок-ушанок не только на своей форме, но и помогать многим мучавшимся. Что было не трудно или зазорно. Написать требовалось фамилию и инициалы, номер военного билета и порядковый номер роты. Опять же «написать» – туманно выразился, правильнее – «вытравить»: макаешь неостро подточенную спичку в концентрированный раствор хлорки и точёным штрихом выводишь необходимые символы. Быстро сохнущая хлорка протравливает тёмную подкладку до белизны пшеничной крупчатки и отчётливо контрастирует на внутренней стороне униформы до полного износа. Никакая стирка такую надпись не уничтожает. Если в спешке тревоги спутаешься, натягивая чужое – невелика проблема! Позже легко, обойдя роту, сможешь найти даже пропажу, когда твоё прихватят отнюдь непреднамеренно. Бывало и такое, осмелюсь доложить, и довольно часто...

Премудростям травления надписей на подкладке обмундирования учил Бояркин, не оставляя ни на миг. Пиваваренок шнырял по одному ему известному делу, забегая в бытовку, по всей видимости, отдохнуть и поделиться тонкостями пришпиливания гигиенической прослойки ткани на воротник рубахи. Будто Бояркин не знал? Полоска хлопчатобумажной материи складывается в два-три слоя и крупными стежками наживуливается по всей длине ворота. Это практиковалось для защиты шеи от опрелостей и воспалений кожи, получаемых от замусоленного потожировыми выделениями подворотничка.

Подшиву мы часто меняли и ежедневно стирали...

Искусством мелкой смётки солдат овладевал с недели до месяца неуклюжей борьбы с иголкой. Набив руку, действие перерастало в полезную привычку, на подшивку воротничка уходили считанные минуты. К концу учебного курса бойцы шпилили ситец столь искусно, что стежка снаружи, ужима и ниток видно не было – ровная полоска без признаков шитья. Нити с иглами всегда были в наличии, как в Кавказской пленнице: по-шуриковски – в трёх экземплярах. За петлицей вокруг иглы наматывалась белая нить длиной под пятьдесят сантиметров, такие же заначки чёрной и зелёной нити держали в ушанке за кокардой. Отработанный подворотничок сразу не выбрасывался, чаще всего применяясь для глянцовки кирзачей.

В первую очередь взгляд начальства влекут именно сапоги: упрёк, если не чищены, каблук стёрт, и портянка не заправлена в голенище! Мотать портянки не умели многие городские. В этой премудрости я был не в их числе, хотя считался горожанином. Моя старшая родня мужского пола отслужила в армиях солдатами. Большинством жили в деревнях, были печниками, плотниками и на мышей охотниками, потому сапожищи таскали, не снимая, оставаясь и в мирное время как на войне. Можно сказать, спали в них, особо не по трезвой лавочке. Мужики прекрасно знали, за пределами городской черты нет ничего лучше «русских носков» – так портянки кличут европейцы. Прадеды ловко крутили онучи под лапти, деды обмотки, я сызмальства наблюдал, как отец обматывал голеностоп суконкой, как берёг, стирал, сушил, и сам это прекрасно умел. Не совсем как требовалось в армии, но смысл один – ноги сберечь.

Портянка, это кусок полотна сантиметров тридцать пять на метр размеров, просто так не комкается и в туфлю не суётся как носок вонючий. Бельевых верёвок и батарей на сотни бойцов не напасёшься – сушить приходилось естественным проветриванием, не стирая. Наматывали вокруг голенища сапога и оставляли на ночь возле табурета, чтобы по побудке не бегать по расположению роты в поисках родного амбре.

Намотка портянок – премудрость невелика, но отнестись халатно – ноги в кровь собьёшь, не заметишь как. А в Средней Азии мозоли или кожные болячки – лотерея для северного иммунитета. Любая ссадина может быстро без следа зарасти, однако чаще набухать и болезненно гноиться начинает – лечить замучаешься. Кожа на том месте грубеет, пархатой становится. Так что свежая правильно намотанная на стопу суконка – есть наиглавнейшая потребность каждого красноармейца!

Как не вспомнить сакральную советскую поясную пряжку, натираемую постоянно, каждую свободную минуту, на каждом перекуре и перерывах в занятиях. Пазы и шероховатости звезды на бляхе выводили гвоздём или швейной иглой, после чего затирали плоскость обрывком старой шинели, сдобренным зубной пастой, асидолом или абразивом ГОИ. Этот шлифовальный пластилин создавали для полировки стеклянных линз, до нас он доходил отвердевшим бруском. На кошму крошили камень и полировали до отражения практически всё, что должно впоследствии острый глаз старшины радовать.

Спальные кубрики должны блестеть как у кота подвески, быть начисто вылизанными, сходными и геометрически чётко выставленными, чтобы не засорять взор командира взывающе неприглядным хаосом. Верхняя межкроватная тумба целостна нижней, прямые линии кантиков по краям постельных одеял на зависть математику Евклиду. Для выведения прямых углов в подразделениях были припрятаны рейки с ручками, схожие с деревянными мастерками штукатуров. Табуреты расставлены по проходу в ряд, не создающий препятствий движению. В армии каждая мелочь расписана уставом – «всё должно быть однообразно, пострижено, покрашено и посеяно песком!»

По существу, как и распорядок дня: подъём, зарядка, три приёма пищи и дополнительное чаепитие по праздникам, лекции по теоретическим дисциплинам, строевые занятия, физическая подготовка, свободное время для ухода за собой, включая написание писем и долгожданный отбой!

Упорядочивание событий ключевая составляющая службы в учебном подразделении, с этим свыкаешься быстро. День расписан до вечера; времени на сопли не остаётся совсем. Даже сны первые месяцы не сняться. Эмоций никаких, особенно если день накануне нагрузками пересыщен. Солдатам и так хочется спать постоянно, но у сержанта нет задоринки отбивать войско в один приём. Выдумывается дополнительный тренинг.

Тёмное время суток наступает по команде «отбой!» Шути не шути, но команда «45 секунд, отбой!» берёт начало в шестидесятых. Во время военных действий во Вьетнаме американские нехристи начали массово применять напалм с фосфором, а наши военспецы сравнительно долго не могли понять, почему затушенный участок обмундирования возгорался вновь. Взяли образцы, химики подвели научное обоснование, были разработаны нормативы, после чего бойцов стали натаскивать сбрасывать верхнюю одежду. Иногда это берегло не только от ожогов, но и спасало жизнь. Позже норматив по скидыванию одежды приравняли к одеванию и негласно ввели в обиход муштры советского солдата. Вдогонку, однажды один ретивый военачальник муштровал личный состав, видимо жёг спички и заметил, что спичка прогорает самое долгое за те же сорок пять секунд, и это удачное сравнение также прижилось.

Если есть малая надежда, «отбой» звучит исключительно в 22.00, а «подъём» в 6.00 – неверная информация минимум! В учебках эти вводные чередуются ежеутренне и ежевечерне десятки раз и вырабатывают устойчивое отвращение не только к опостылевшему подъёму, но и должно быть желанному отбою! Потому что «отбой» знаменует отписанное на солдатский лад правило «три скрипа»: скрипнули койки три раза за три минуты после отбоя – скачь начнётся заново. Причём, даже эта сержантская прихоть вуалировалась требованием устава.

Устав непреложно суров, ты низложен!

Какой же быстрый и глубокий сон падает на измученные войска в результате таких пред-отбойных тренировок! Иногда мыслишь, просыпаясь – не засыпал вовсе. Едва прилёг, глубоко вдохнул, выдохнул – провалился как по мановению волшебной палочки. Вдруг, дневальный лунатик изнова вправляет мозги гадким возгласом «рота, подъём»! Куда ночи девались?..

Впрочем, вскоре стало случаться, очнёшься за пару минут до побудки и вслушиваешься в подозрительную активность на входе. Сверяя время, нечто невнятное бубнится дневальным, и вот вполуха слышишь, как по литой мраморной крошке цокают победитовые копыта дежурного по роте. Развалистая иноходь приближается к спальному залу, меняется глухим перетаптыванием на мастичном дереве, мнёт взлётку дополнительные секунды. Голову посещает чуйка: «Ща заорёт, гад!» Нежить подушку времени остаётся меньше малого, готовишься – точно: тишину прорезает истеричный вопль «рота, подъём!»

«Разрази меня гром, если эта ваша штука не прочищает мозги лучше, чем виски!» – феноменально выскажет не убиваемый ковбой Билли Кинг из нетленных «...капуцинов»...

Некоторыми ночами курсачи терпели издёвки от дежурных сержантов. Особо часто, положим от скуки, подносил низкорослый и горластый казах Серик Байтенов. Самый выразительный ротный бабай рвал голосовые связки неподражаемой фистулой: «Рота падъём, ёкарный бабай! На взлётке становись, форма одежды номер раз: кальсоны и противогаз!» Выстроив воинство, отпевал: «Шо столпились? Не спится? А я бы поспал!» Хитро щурился, демонстративно отворачивался и невозмутимо скрывался в дальнем углу казармы. Как безликие оловяшки мы ждали и тщетно всматривались во мглу, правда, без противогазов. Отбивали нас обозлённые сержанты, раздражительно благословляя: «Отбой, ложитесь, идиоты!» Ну, а Байтенова вдогон погоняли тем же пресловутым «бабаём», только не мистически «ёкарным», а подвергшимся известному телесному насилию...

Такие заморочки навсегда запоминаются!

И вообще, если начальник не ругается матом, то даёт повод задуматься о своём соответствии занимаемой должности!

С утра другая напасть: «Рота, подъём! Форма одежды №2! Возле казармы на зарядку становись!» Этой отправной точкой начинаются армейские будни. Форма №2 предписывает голый торс; то есть натянул галифе поверх кальсон, снял последний нательник (зимняя бумазея за праздник, чаще выдавали летнее нательное бельё), ноги запутал портянками, пихнул в сапоги. Полуголым бежишь на волю, теряешься в построении, спросонья надумывая, будто в толпе теплее. Судороги начинаешь гонять, пока проскакиваешь пролёты лестничной клетки. Период зимний, воздух холодный, волглый, озноб мурашками от копчика до темени, и ситуация патовая: ни прыжками разогреться, ни в тепло вернуться. Плюс климат чудодейственен: мёрзнешь в одночасье, едва стянул исподнее, хотя температура окружающей среды – тьфу, для родных краёв. И даже Бояркин стучит зубами. Эта зима тоже первая за его службу – полгода как призвался. От дальневосточных морозов отвык, теперь с нами к азиатским трясучим утренникам перепривыкал.

Короткий осмотр подразделения, все ли в наличии, и для согрева пробежка вокруг аллеи. Полчаса. Арис, между прочим, бегал всегда в кроссовках, получая удовольствие, в отличие от войска, мучавшегося в тяжеленных кирзачах. Затем спортгородок, упражнения по единой команде. Отлынить не получится, иначе занятия будут повторяться нескончаемо долго.

Спортплощадка укомплектована под завязку: перекладина, лестница горкой, козлы, брусья, полоса препятствий, тут же две длинные параллельные трубы для упражнений с прессом, врытые в землю на специально разной высоте. Ну и бесчисленные ряды кустарно сваренных гимнастических приспособлений для желающих потягать блины и другие тяжести...

Первые недели я резвился на утренних зарядках в общем составе. Мой ослабленный организм, недавно победивший немощь, быстро вертался к жизни, нормализовался в ощущениях, адаптировался к погоде, условиям существования. Восстановление проходило в бегах, ничьё самочувствие никого не интересовало, и я не плакался, что набирать силы такими темпами трудно. Помню, после безостановочной суеты и ежеминутной занятости конечности стонали к вечеру и по ночам. Связываю не с чрезмерными нагрузками, а что свалились они сразу после недуга, но даже в тех неоднозначных условиях я был замечен заместителем командира взвода как «выполняющий положенные нормативы» и на будущее – взят на карандаш.

Перегрызая гранит естественных наук, в гуманитарных дисциплинах лавров я не снискал, за технические успешно получал законные трояки, физическую культуру приветствовал всячески во всех проявлениях. Дружил с брусьями, перекладиной, подростковые годы занимал немалым количеством спортивных секций, высот мастерства добирал, но профессиональный уровень табуировали за неустойчивость зрения. Боялись тренера, дополнительные нагрузки ударят по глазам, и зрение подсядет больше. Заботились. Так что бегать-прыгать умел, на снарядах кувыркаться получалось: подъём переворотом, замок, склёпка, выход силой на одну, обе руки, и на брюшных ремнях крутил мало кому дававшееся «солнышко».

Словом, тот ещё ухарь!..

Физический норматив не бином Ньютона для ПТУ-шника, касавшегося спорта, но после перенесённой болезни давался с трудом. Но давался же! Если дома подъём переворотом на турнике делал десяток на-гора, на первых физкультурных пробах в спортгородке провернулся всего-то раз семь. Для норматива этого хватило с лихвой, а слабый, с моей точки зрения, показатель я оправдывал вялостью послеболезненного организма и подытожил тяжестью солдатских кирзовых сапог. Они просто гирями пудовыми казались. Ещё выход силой на обе руки сделал, благодаря натренированности определённой техники, но не силе в руках, и через мах ногами пружиной сложил «замок». Да и кросс на километр сразу пробежал на значок второго разряда, Бояркин похвалил. Дома быстрее рысачил, вроде.

Всё же в дороге изрядно ослаб и веса килограммов десять сдал. Смотрел в зеркала – дистрофик дистрофиком, кожа да кости. Мышц никаких, живот к позвоночнику прилип как у йога индийского – такая досада! Как ещё что-то делать получается?

А сколько сил отдашь, чтобы прежней формы достичь?

В принципе мало кто из взвода умел кувыркаться на снарядах. В подтверждение, войска связи действительно интеллигентные! Не поспоришь. А может кирзачи казались тяжелы?

К слову, кирзу как материал изобрёл Михаил Поморцев в начале двадцатого века. Солдатские кирзачи современного образца, по науке обувь из хлопчатобумажной ткани со специальной пропиткой из синтетического каучука, были внедрены советскими учёными всего-то около полувека назад – в начале Великой Отечественной войны, когда Красную армию начинала преследовать острая нехватка кожи для сапог.

Вспомнив тяжесть сапог, пред глазами возникли кирзачи немерного размера Александра Лахно, одного из сослуживцев. Гарный хлопец из глубинки Сумской области имел необыкновенно большие стопы для роста с метр семьдесят. Их даже стопами звать трудно – ласты настоящие. Многие военачальники обращали внимание на шеренгу солдат, в которой своими нестандартными пропорциями выделялся сельский парубок. Шеренга выстраивается, носки сапог по линии – Сашка наверняка полкорпуса вглубь. Команда сержанта «равняйсь» равняет шеренгу на видимость груди третьего – гамаши бойца впереди на спичечный коробок. Умора! Быстро сообразив, при построениях сослуживцы и командиры будут непременно подсмеиваться, Лахно стали постоянно запихивать вглубь строя.

Так вот подтягивания и подъём переворотом некоторые делали, но на их фоне отличиться удалось одному мне. А ведь многие новобранцы сельские жители, тот же Лахно, пример, то есть к физическим нагрузкам должны быть привыкшими? Но видимо наличие силы и залихватской дури вовсе не подразумевает умение выполнять сложные гимнастические упражнения на спортивных снарядах различного вида.

Волею-неволею сверкнул заметно и вовремя, главное, поскольку через малое время подоспело предписание командира роты о выделении двух человек из взвода на должность дезинфекторов. Выбор замкомвзвода падал, в том числе, на меня. «Этого тренировать не надо, он всё умеет» – примерно такими словами озвучил приговор Пиваваренок. Вторым «тунеядцем» назначили «старого» курсанта Игоря Волошенко, призванного «под завязку», что называется. Всеми уважительными причинами и отсрочками чуть до двадцати семи лет не дотянул.

Я полагаю, было ему четверть века отроду, низкорослый, слегка одутловатый с заметно выпиравшим и кажется подвешенным животиком. С высоты житийных лет кощунил вдумчиво, не частил и внешне представал малоулыбчивым таким рассуждалой. Потрепать языком любил не меньше замполита, с сослуживцами якшался по-свойски, чаще по-отечески, и знатока жизни из себя не корчил. Сержанты его не гоняли как молодого из уважения, наверное, поэтому вторым дезинфектором естественно оказался взводный «дед».

Вновь приобретённая нелишняя должность поочерёдно освобождала нас от утренних зарядок (представляю, сколько бывших курсантов меня сейчас матюгами помянуло). В наши обязанности входила ежедневная дезинфекция всего общедоступного, чего могли коснуться немытые руки бойцов семнадцатой роты. С подъёмом подразделение в полном составе убегало заряжаться в спортивный городок бригады, дезинфектор «хватает ведро в зубы» и мчится в санчасть. Возле санчасти со всех солдатских казарм собирались «сачки», которым из фермерской фляги разливали дезинфицирующую жидкость.

Смоченными в реактивной субстанции тряпками мы протирали все потенциально «заражённые» места казармы: ручки, спинки кроватей, прикроватные тумбы, табуреты, подоконники, особенно столы и стулья Красного уголка и бытовки, и вентили в умывальне – отдельном помещении для маломальской гигиены в расположении роты. Остатки вонючего и едкого для кожи рук вещества было необходимо утилизировать в лезвием отскрёбанных лоханях, называемых «чашагенами» (чаша Генуя – распространённый напольный унитаз, над которым седалище выдерживается на весу), либо не менее блестевших писсуарах. По завершении ритуала обеззараживания ведро без промедлений требовалось ополаскивать обязательно дважды.

К моменту полной зарядки личного состава на раздольях бригады и его возвращения в расположение роты, мы успевали сделать всё, конечно, даже честно выполняя возложенные обязанности. Ну, а сколько раз я «просыпался» лишь к построению на завтрак – учтиво смолчу. Обязанности дезинфектора можно было выполнять, находясь в сонном состоянии, лёгкого анабиоза и даже каталепсии, так что мне, сочти как самому ленивому коту, вовремя подвалила своя масленица.

К тому же, по окончании учебного курса дезинфекторам семнадцатой роты объявили благодарность за лучшие показатели по заболеваемости: по данным медсанчасти выяснилось, за время обучения больных в нашей роте было меньше всех.

Зато сослуживцы не преминули выговорить: «Мало лоботрясничали полгода, так ещё благодарности за это получили!»

Дальше: ДРЕССУРА





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 01.12.2018 Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428023

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары











1