Призыв


Призыв
Однажды летом сидел дома, сверлил от скуки телевизор. Шли международные новости. Переключить бы, да насиженное кресло уж больно удобно мякоть втянуло, а пульт на консоли с аппаратурой. Не воткнут «путное кинцо» после новостного выпуска – встану, пощёлкаю. За распахнутым окном жара вровень водки – сорок градусов! Подобная аномалия в сердце Восточно-Европейской равнины редкость, но высокая влажность пятьдесят шестой с минутами широты подносит запредельную температуру невыносимой вдвойне; зачастую просто вентилятора хватало знойные дни претерпеть – сейчас мозги буравит думка кондиционер прикупить... Или лучше сплит-систему...

Вот и погодка: вдруг похолодание? Заиненный объектив телекамеры наехал на дикторшу, обдуваемую кондиционером, она чахоточно поперхнулась как дряхлый солдапёр от махорки, извинилась и прохрипела, что температура воздуха в каком-то захолустном американском городишке Майами-Бич подползла к отметке сто десять градусов... по Фаренгейту. Это всего сорок три по Цельсию, незамедлительно остудила распаренных зрителей закадровая пустомеля и синими губами посетовала:

– Люди от жары изнемогают, пляжи не покидают!

– Эх, ё! – как не вырвалось удивиться матом, но при даме сдержался, – Мы в армии большее терпели, мамзель, а о пляжах лишь мечтать могли! И море у нас было только песка!..

Итак, смакуем: введение в штопор полёта моей души, в ускорение мозговой активности и в автопилот телодвижений началось поздней осенью 14 ноября 1986 года. Призвавшись в ряды Советской Армии из тогда ещё города Горького, я отправился в Туркестан, где два долгих года остужал Каракумы всеми видами источаемых организмом жидкостей и вязкостей...

Спозаранок памятного дня призыва подкрался втишка: с вечера бушевавший разгуляй с печальным названием «проводы» прихватил немалый кусок ночи, не вспомню, коль скоро и как присмирел, но подлый будильник чётко считал оставшиеся часы. И досчитал! Как не хотелось мне отрывать голову от тёплой подушки, вставать, одеваться, идти на призывной пункт... ехать к чертям собачьим... приоткрыл глаза, а перед софой отец с рюкзаком топчется и мать крестит, причитает что-то – разве дадут проспать? Да и проводы отгуляны, и деньги уплачены...

Накануне прощальных посиделок выпал мне выбор тяжкий. Наша дворовая компания численностью была немалой и обычно, вытягивая будни за полночь, оккупировала парадный вестибюль четырнадцатиэтажной высотки «башня Вулыха», в которой я жил всю сознательную жизнь. Собирались не толпой сразу, конечно – уходили, приходили, смешивая состав девчонками, но костяк насчитывал десяток балбесов призывного возраста. С нашим появлением вестибюль становился кумарней с приторной никотиновой взвесью – хоть топоры вешай! Непрерывный галдёж, дворовый шансон с уголовным уклоном, ритмичное бряцанье струн, каждый аккорд сопровождали отстуки костяшками деки гитары – злачное место! Гунявый вокал глушили резкие смешки, преходящие в оглушительный гогот, отчего до пятого этажа ходуном ходили стены – в общем, если бы жильцы не знали, что молодёжь безобидна, то без зловредного наряда милиции с милыми лицами в подъезд не совались...

Однако вечера мы тратили мирно, бывало и «дискотеки» устраивали! Лампочки Ильича освещают и самые задрипанные подъезды «народных строек», в нашем распоряжении имелся остеклённый вестибюль многоэтажного пенала, состоящий из трёх отдельных зон. Соответственно выключателей было три: первый напрягал маломощную ильичовку на площадке перед лестничной клеткой на верхние этажи, второй подавал ток сороковаттной «груше» центрального холла, третий зажигал шарообразный плафон мизерного приступка вблизи лифтов.

Как-то раз в пылу безделья, один ломастер (себя пальцем тыкать неприлично), смолоду питавший страсть к цветомузыке, вспышкам, стробоскопам и прочим электронным диковинкам, завёлся идеей: как пустое высиживание времени разукрасить. На досуге изучив принцип действия производственного светильника с люминесцентной лампой, самоучка модифицировал стартёр и приспособил к включателю холла. Груша замигала, что требовалось. Причём, на одном режиме прерывателя свет пульсировал хаотично, но на другом горел беспрестанно – оказалось весьма удобно, когда приходилось быстро наводить порядок и стряпать непричёмную физиономию, если неприкаянная соседская душа грозилась вызвать милицию.

Следующий раз стартёры были воткнуты во все включатели: вестибюль разразился невиданным светопреставлением. Вялое шевеление бёдрами, под заунывный музон восьмидесятых, из водружённого на почтовый ящик магнитофона, тоже не заставили ждать. Такое мероприятие собиравшимся пришлось по нраву, его вторили множество раз и называли дискотекой...

Так вот решение тяготело вопросами: кого из приятелей к столу звать, кого вниманием обойти и какой глупой отмазкой перед ними оправдаться? Из сверстников первым в армию уходил я, отчего провожатых набиралось как мартовских котов на кошку, но всю шоблу не пригласишь – в квартире места не развернёшься, а прикинув желаемое количество гостей, уясняешь: без общепита или кафешки с вместительной залой обойтись не получится. Такую роскошь я мог позволить себе лишь в скромных помыслах. Пришлось выкручиваться малым размером помещения и прочими «обстоятельствами непреодолимой силы». Прощальные пирушки в питейных кабаках и светских ресторанах в те годы устраивали немногие, собирая в мизерных квартирках исключительно отборный бомонд...

Так что близкие родственники, сбор которых лёг на плечи родителей, вперемежку с отобранными друзьями теснились в стандартной восемнадцатиметровой комнатушке, а отказные остатки компании гудели в подъезде. Украдкой от родителей я выносил пару раз полуштоф первача, чтобы обойдённые вниманием кореша не таили лишних обид, те в мгновение ока его оприходовали, не притормаживая тостами, занюхивали сигаретами, закусывали горбухами – смеясь, мол, бутерброд градус крадёт, отвлекались разговорами и забывались гитарами...

Зато дома нравоучениями не скупились – сыпали вволю!

Начиная банкет пламенной речью, отче мой как человек впечатлительный и в сердцах переживающий любые радости и горести сразу раскраснелся, вспомнил лютые уссурийские морозы, выжимающие наряды зачастую через сутки и бессонные ночи кухонных дежурств. Батя три года тянул лямку воинской повинности на Дальнем Востоке, служил поваром во Внутренних Войсках, был со своих слов хорошим солдатом, вследствие чего дослужился до ефрейтора. Стоя подле меня во главе стола, одной рукой держа наполненную рюмку, рукавом второй смахивая накатывающие слезы, отец взахлёб желал, чтобы служил я верой-правдой, не срамил его достижений и переслужил обязательно! На эмоциях вскрикнул «горько!», трижды облобызал меня как Брежнев Эриха Хонеккера и всласть отхлебнул, что не выплеснул при поцелуях. Одни подвох не заметили, другие хохотнули, звонко чокнулись во исполнение желания, секундой махнули и без стеснения начали сметать всякие крошева...

К напутствию отца я прислушался – время показало, что поставленную задачу я перевыполнил в первом же полугодии!

Родные дядья, вопреки долголетним навыкам охмелев от пары искромётных рюмок, взялись листать армейский альбом отца, где он запечатлён с Саней, Ваней, Федей и Володей. Вблизи столовой с поварами, с другими солдатами на фоне казармы, на лавке, в кузове грузовика, возле памятника, по обе стороны обелиска и тому подобное. До сих минут я не задумывался, что значат эти снимки для каждого отслужившего в армии мужика, но впредь фотографироваться решил не с пафосным обличием, как позируют возле салонных жардиньерок, а подходить творчески. Дурачиться, другими словами...

Фотографии разом всколыхнули душевные струнки старых вояк и наперебой с отцом они начали рассказывать запомнившиеся случаи своей службы, шёпотом раскрывать военные секреты векового лихолетья, подпугивать предстоящими терниями и смешить щекотливыми ситуациями, встречающимися в армии на каждом шагу. Старшой вуй хвастал, какие отменные блиндажи и индивидуальные огневые точки выкапывал, умело стращая мучениями от перелопачивания бесчисленных километров рвов между ними. Младший постоянно задирал брата и незлобно высмеивал: Бери больше – кидай дальше! Пока летит – отдыхай! Кока бронетехникой хвалился, но о «самом главном в танке» не заикнулся вовсе. Танкист, называется!

Да я без крёстного пронюхал незримые особенности бронетанковых войск... спустя год службы в войсках связи!

Первый доказывал: несложно подбить современный танк гранатомётом в бочину или вслед закидать из бруствера обычными гранатами, как алюминиевыми болванками он делал не раз, двадцать пять лет назад; второй в ответ хихикал, дескать, видел, как дрищет пехота в окопах, когда над пехотными канавами траки лязгают. Старший вспылил: «Да что ты знаешь про рукопашную схватку?» Младший: «Ровно столько, сколько ты про активный дальномер и директрису выстрела»...

Байки эти мне были знакомы, но свежим концертом растроганные тараканы аки вновь аплодировали с овациями...

Брательник, отдавший долг Родине, вспомнил свой автобат, распустил нюни, что и военным водителям достаётся тоже немало. Крайне трудно, говорит, многокилометровый марш на черепашьей скорости нос в зад выдерживать, притом не засыпать от муторности езды в плетущейся колонне. И, не приведи Господь, машина в дороге пойдёт в разнос, поскольку за техникой следить приходилось самим водителям, а за поломки часто снимали с вождения и чрезмерно гнобили нарядами.

Короче, всяк кулик в своём болоте велик!

Мои ровесники, волею случая очутившиеся за одним столом с видавшими виды вояками, не замечали, как чавкали, поглощая закуску. Словно раззявы малолетние чем в руки попало набивали рты, слушая залихватские спичи хмельных всезнаек, и жевать начинали только по их завершению. Парни прекрасно давали себе отчёт, что всеми правдами и неправдами многое из услышанного скоро предстоит попробовать самим и к мелочам проявляли особенный интерес, а сбегая на короткие перекуры, умозрительно стебались друг над другом, поочерёдно изображая дрищущими во рвах среди противотанковых ежей...

Со штанами не снятыми, следует заключить...

От страшных баек у матери заболела душа. Тётки с сёстрами и тверёзыми подругами пытались побочным трёпом отвлечь её от мужицких россказней и яркого представления того, что мне старшая мужская половина пророчила, но тщетно. Выходило лишь аханье-оханье, поднимавшее волнение куда боле. Отважно пересиливая беспокойства и понимая, на про́водах не вспоминают о цветочках лютиках и в горошек трусиках, дамы захихикали в унисон со всеми, тосты пропускать перестали и рюмашки потянули звонко чокнуться не отлынивая!

К слову, в августе 86-го цена на водку подскочила с дорогущих 6′80 целковых до грабительских 9′10 за поллитра – денег не напасёшься напоить такую ораву! Помогло, к проводам отец подготовился заблаговременно, закупив по дешёвке пару ящиков алкоголя весной, так как в армию меня могли забрать летом после окончания училища и, что важно – водка до осени дожила практически без потерь! Ну и самопляса нагнал...

На проводах я считай не пил, всего может пару неполных лафитников осилил за вечер. В военкомате пугали, если в день отправки призывника заметят в угаре или в жесточайшем похмелье, наслаждаться службой ему придётся в самой захудалой дыре и съесть не один пуд соли. Но алкоголь не лез не от страха дальнейшей участи, просто навалилось некое опустошение, думаю, от осознания непредсказуемости перипетий судьбы – в голову даже догадки не лезли! Либо умышленно не тормошил грядущее несбывчивыми прихотями: уверялся, буду связистом, в какие части света занесёт – гадать было неповадно!

Хотя предпочёл бы поближе, разумеется...

В недавнем прошлом моя мама работала в Канавинском военкомате города Горького, по работе контачила с военкомом Ленинского района, а так как косить от армии я не собирался, как большинство сверстников, отмазывать меня не вменялось. Единственным озвученным посылом было, чтобы отправляли не совсем далеко – не дальше Москвы, желательно! Далеко и не отправили – так, на край света... за тридевять земель!..

Проводы канули в Лету без потерь, побоищем застолье не знаменовалось, противоборствующих сторон нет – не свадьба! Ранним утром толпа провожатых, возжелавших присутствия на церемонии отправки, собралась возле подъезда почти полным вчерашним составом, включая косяк из вестибюля. И успевшие опохмелиться, и готовые к возврату в сезонную реальность заметно притан­цовывали на внезапно павший зазимок; их дрожащие тельца довольно бойко переминались с ноги на ногу и всеми силами бороли хо­лод, несущий отрезвление, чем неосознанно поторапливали виновника торжества.

Подстёгивая события пацанской бравадой, парням горело не столько меня выпроводить в неизвестность, сколько себя окунуть в возлияния следующего дня. Пиршества редко кончались отписанным расставанием, ибо традиция продления банкетов определяла прощальный тост и факт посадки в ожидавший на призывном пункте автобус за ту промежуточную точку каления, после которой ничто не мешало упиться до чёртиков. По большому счёту, только призывник тормозил развитие событий ненужной тянучкой наслаждений последних ощуще­ний свободы, поэтому провожатые неустанно зрели, чтобы время я попусту не тянул, с полпути не свернул и в барбухайку не промахнулся! Не отвлекайся, дескать, паря: впихнём, помашем, чисто символически дунем на посошок, ход ноги, оборот колеса и вообще «отваливай в свою армию – у нас водка стынет!»

Мне было предписание явиться и отметиться в шесть сорок утра на сбор­ном пункте Ленинского района, при себе имея снаряжение в виде вещевого мешка с трёхсуточной провизией, в качестве амуниции ненужную мшель, какую не жаль терять в дальнейшем. Рюкзак был собран заранее – двинулись в начале седьмого как вынуждали надлежащие условия...

В назначенный срок к пункту расставания стеклись группы горожан, жаждущих похмелиться также причинно. Призывная комиссия в военном комиссариате, руководимом бессменным подполковником Волковым, отобрала для отправки в войска троих человек: меня выловила на «Ипподромном», Елюшкина Саню отыскала на «Пролетарке», Кашина Валеру выцыганила у Сормовского военкомата, потому как призывник жил, где жил, но прописан был в Ленинском... Пляски-перепляски и...

Под исполненную важности тираду военного комиссара, с трудом прорвавшуюся сквозь лейтмотив Марша Славянки, под слёзы градом матерей, отцов, сестёр и братьев, тихие всхлипы иных родичей, непрерывно ликовавшие дружки силой впихнули шмыгавших соплями рекрутов в вислогузый ЛиАЗ-скотовоз, который отсалютовал панихиду канонадой вонючих выхлопов, отчего прослезились даже непричастные горожане, и с натугой ломовой кобылы стронулся с места ровно в семь утра!



Попутно опустошив ещё несколько комиссариатов, автобус набрал полный салон наголо остриженных го­лов и ближе к полудню высадил в «Дусте». Столь ядовитое погоняло приклеено городу Дзержинск за массовый выпуск инсектицида ДДТ. На окраине Дуста расположен Областной Сборный Пункт, сюда за молодым пополнением съезжались со всех концов Советского Союза так называемые «покупатели» – действующие армейские офицеры, прапорщики и сверхсрочники. На промежуточные сборища пороха не нюхавших юнцов каж­дый род советских войск посылал представителей, которые сортировали молодняк на местах, отбирая наиболее подходящих.

По прибытию в пункт назначения, копотью чадящий скотовоз со скрипом несмазанных колёс телеги втиснулся на огороженную глухим бетонным забором территорию сомнительного военного формирования. Въездные ворота широки бы, но продрогшему солдату невмоготу раздвинуть створы до упора – на одном обессилел. Биндюжник, не раздувая скандал, проворчал под нос нечто матерное, демонстративно сплюнул в форточку и ювелирно выполнил свою работу. Мы не мечтали о радушном приёме, но ковровой дорожкой под фанфары в армию войти свербело! Ну и чтобы девчушки в расшитых сарафанах и кокошниках хлебом-солью встретили!.. Фантазёры...

Далеко вглубь автобус не поехал, остановил дежурный по части. По военкоматам собиравший нас прапор, всю дорогу тихо бдевший за новобранцами из глубины салона, взял бразды правления в руки: «Товарищи призывники, выходим, выстраиваемся, я сверю вас со списком, и идёте вслед за дежурным!»

Почто сверять? Сколько на призывных пунктах посажено – столько приехало, «в кусты» по дороге водитель не останавливал, но пора привыкать – установленный порядок не имеет дополнений и не предусматривает вольностей толкования!

А жаль: логичнее было бы прямо из военкомата отправлять к месту назначения, выдавая билет на условленное время. Стране менее накладно и разгильдяйств от неизвестности своей дальнейшей участи творилось бы намного меньше...

Всё-таки алчел я ковришек... Вернее девчушек...

Пересчитали, пока не разбрелись, и загнали в громоздкое строение неприглядной геометрии снаружи и чертовски загаженными внутренностями. С возведения ни латанное, ни платанное, похоже. Смотреть отвратительно, а дежурный: «Проходим в казарму, размещаемся компактно!» Не пойму как вывернулся язык назвать казармой сие чёртово лежбище, это отталкивающе замаранное вместилище, уже на подступах к которому начинает проскакивать жуткий мандраж...

Я и сейчас сморщу нос, делясь впечатлениями: огромная непроветриваемая гридня послесталинской архаики походила на глухие крепостные погреба и смердела всеми испускаемыми человеком запахами. Унылый полумрак сдерживался тусклыми лампами, тихо умирающими в запаутиненных плафонах. Закоптелый потолок, не отражающие дневного света замусоленные стены, давящие барачные колонны и бесчисленные ряды каменных с дощатым настилом лежаков веяли вечною безнадёгой как на убой пригнанного скота. Напольная керамика возле входа исторгалась склизким студнем: шлёпни ногой, небось, и цепкая грязь влипнет в штанину – не оттереть. Стены коридора были забрызганы оной гадостью почти по пояс. С сортира, отхожего угла каземата или того гаже – клоаки, вообще без домыслов отрисуешь все круги ада. Туалет был не просто загажен от потолка до пола, а отвратно засран: «чашагены», напольные лохани завалены фекалиями, стены залеплены сантиметровым налётом липкой слизи вперемешку с чёрными испражнениями, намертво склеенными плевками, соплями и окурками.

Пикассо так не мазал! Даже в беспробудном арт-ударе...

Не знаю, как долго копилась эта несусветная роскошь, но только тут меня потягивало опорожняться, не снимая штанов, поскольку зад оголять казалось уж совсем негигиенично.

Но... всё в дело: чтобы понять, чем отличается сеновал от выгребной ямы – нужно побывать и понюхать и там и там...

Появление новонабранных защитников Отечества легировало гнетущую затхлость зловещего пристанища ароматом домашней выпечки, шумливое эхо машистого помещения оживилось приглушённым гомоном. Смешки встретивших «старожилов» улетучили робость новичков. Не стесняясь, повалились в на­вал дутые рюкзаки, баулы, прозрачные авоськи и полиэтилено­вые пакеты. Из геометрически ровных чемоданов, каковые сосед-ветеран называл «мечта оккупанта», сооружали столики, вокруг скучковали приятельские компании. Одни зажались, другие беззастенчиво галдели, третьи горланили дворовые песни, остальные шушукали байки под бренчание гитар, анекдоты, вспыхивая то и дело раскатистым смехом. Спешить было некуда, скорой отправки никто не требовал и призывникам оставалось заполнять без того вяло текущее время недолгими знакомствами и никчёмной болтовнёй.

Мы втроём держались сообща. Поначалу осматривались, шобоны сторожили непонятно от кого, но внедолге обвыкли и незаметно влились в весёлую компашку балахнинских парней, раскинувших свои пожитки аж на несколько топчанов.

Жужжали часами напролёт, межевали харчи, показывали аккорды, обсмеивали блестящие как бильярдные шары черепа с топорщившими ушами – уныние мало подмывало. Хотя были организмы, к общению явившие апатию. Непрерывная бормота стихала дважды в день, когда вдоль рядов проходили покупа­тели и уединялись в тайной каморке за глухой дверью, где тасовали колоду наших личных дел. С замира­нием сердца мы ждали раздачи, кому какая шальная карта падёт. До обещанного в военкомате закупщикам было аки Чапаю до другого берега. Призывников могли пихнуть в левую команду по ошибке и внезапной прихоти, а по залёту точно в какой-нибудь отхожей дыре койку отведут. Пугали тремя годами на флоте – гридница наполнялась вскриками негодующих новобранцев, оказавшихся в лидерах списка для морских формирований, как пример.

Камень с плеч, когда флотилия уходила без тебя!

С каждой ушедшей командой гридня пустела; к концу дня можно было футбол гонять. Некто так и разминал кости. Шапками. Пару раз выгоняли на местный плац, тщились выдавить строевые приёмы, но дельного ничего не получалось. Середина ноября на дворе, груд – ломом не пробьёшь, морозец кусал восемна­дцатью градусами, колючий снег вьюжил по плацу мелкой позёмкой и невидимой струйкой вихря забивался в обутки, поддувал ватники, загоняя бездушных новобранцев в преисподнюю, насиженную и неожиданно привычную. Вот за водкой в город самовольно сгонять – мороз не холод, а костенеть без нужды не вызывало воодушевление. Тамошние военачальники поэтому и не настаивали на плановом времяпрепровождении! Они без нас каждое утро подпаливали воздух ядрёным выбросом токсичных послевчерашних радионуклидов...

Ночью прохладно, зябко, дрожь насквозь пронимает. По-хорошему и укутаться нечем. Фуфайкой накроешься от шеи до ягодиц, но ноги так ли эдак в общую кучу тянешь. Теплее казалось. Народу не хватало пробздеть барачные объёмы и во сне призывники неосознанно тесно жались друг к другу. Кто очередью пристраивался, кто спинами, кто носопырками как младенцы к титьке мамкиной. По утрам муравейник оживал нехотя и только чтобы порассматривать команды свежих ополченцев. Таких же оробелых, как и мы намедни, плюшками сладко пахнущих и перегаром притягивающих. Салабоны!

Высматриваешь каждого прибывшего – нет ли приятелей или знакомых лиц. Я думал Гошу Кузовенкова дождусь, кореша лепшего, которого должны были доставить сюда же. Его день призыва приближался и не факт, что свиданка невозможна. Пересыльный пункт в области один, после недолгой разлуки я готовился встретить друга подобающе. Всего полутора сутками разминулись, жизнь показала, но пока обо мне не вспоминали покупатели, мысль о встрече в подкорке витала!

Шли третьи сутки ожидания предстоящей неизвестности, харчи заметно редели, но для будущих связистов покупателей так и не намечалось. Мы уже привыкать начали тянуть время без стороннего вмешательства. Старались меньше есть, чтобы остатков еды на дольше хватило, сигареты по одной на двоих смолили, завывать на луну было впору от таких условий, и вот ближе к ве­черу числа семнадцатого огласили список из сорока пяти баловней судьбы, среди которых нашлась и моя фамилия. После пересчёта большую группу везунчиков погрузили на какие-то нещадно истерзанные временем грузовики и вывезли в тёмную ночь, чётко по-военному не откладывая выезда на утро следующего дня. Команда 40А – довели до призывников и ни слова боле до поезда. Мелькали чуйки: 40 – сороковая армия, А – афганская учебка, но что аббревиатура обозначала на самом деле, я до сих пор не представляю...

До Москвы добрались без видимых приключений – езды на раз вздремнуть, но на пересадке в ожидании эшелона некие лоботрясы раздобыли цельную котомку пузырьков со стекло­очистительной жидкостью, замешанной спиртом, естественно, ну и немедля по обыкновению налакались вдрабадан. Сиречь фактически вусмерть. На ногах вертикально стоять у них определённо не стоялось. И смех, и грех, вояки!..

Витающих в пьяном угаре алкашей пришлось аж волоком в ар­мию (в поезд, туда увозящий) затаскивать. Распи­хали желдаков в вагонные отсеки как баульную поклажу по багажному отделению и без дополнительных приключений отбыли в неизвестность. Хорошо, всею командой вовремя скинулись деньжатами, выкупили отдельный пульман и компактно в нём разместились. Билеты в кассе были забронированы, но вразнобой, потому места растягивались по всему составу. Тогда на поверку нас было вообще не собрать... Лейтенант проявил разумную инициативу и предстоящую вакханалию утряс в удобную для контроля кучку. Чтобы вся команда на глазу...

Дорога укладывала три дня, четыре ночи. Долго, но поезд с вагоном отборных призывников не торопился вырываться из снежной России в диковинную Среднюю Азию.

Почти всё время, проведённое в дороге, я отлёживался на самой верхней полке одного из отсеков. Именно на самой: в багажном промежутке под потолком. Засунул матрас в прогал, не без трудов втиснулся в оставшуюся щель и с жаром, в смысле высокой темпера­турой, провалился едва ли не на целые сутки. По симптомам предпо­ложил, подцепил грипп, в дороге настигло обострение. В борьбе с заразой крайне споспешествовала ватная телогрейка. Не снимал сутки напролёт. Ночью байковое одеяло поверх натягивал, до кучи шапку на нос, рюкзак под ухо – создавал термический кокон, помогавший бороть захватившую инфлюэнцу в течение трёх суток пути...

Спус­кался из-под потолка я редко. Сутки наружу носа не казал. Впрочем, не ахти как очухавшись к вечерней зорьке первого дня, осознал: болезненно знобить перестаёт, желудок урчит, навязчиво требуя харчей. Не глуша урчаний, с ломотой в суставах решил снизойти до купейного столика и утихомирить оголодавший организм консервированной гречневой кашей с мясом. Каши мне не перепало, но в коробе дорожного провианта нашлась более желанная ту­шёнка – настоящая тушёная по ГОСТ говядина в банке с масляной смазкой. Ещё в туалет бегал «носик припудрить», у покупателя отме­тился, дескать, рекрут в досягаемости и по дороге не слинял. Лейтенант подходил пару раз, самочувствием интересовался, предлагал врача послать поискать, но какими-то нелепыми отмазками я сумел его переупрямить, что справлюсь сам и стороннего участия, «не прими за наглость, командор», мне не нужно. На организм понадеялся – молод, должен справиться...

Бритоголовые нижегородцы лопали дармовой алкоголь, выменянный за приглянувшиеся скупщикам бебёхи, вещицы и сэкономленные консервы. Постоянно шныряющие по вагонам цыгане-поездуны хватали всё, выпрашивая, меняя и выигрывая. Началось с того, некоторые неунывающие балахнинцы в первый вечер выиграли у официанта вагона-ресторана в карты всю его тележку с бухлом и харчем, после чего устроили знатный выпивон. Многих звали присоединиться, но я смиренно отлёживался – первые сутки мне было не до гулянок...

Вторые также час от часу сдавал чарам Морфея, напускающего дрёму почти до вечера. Просыпаясь – невозможно спать, если циклически знобит, слушал дембельские куплеты, распеваемые призывниками на весь вагон. Я и сам бренчала доморощенный – целый подъезд репетиторов руку ставил и аккордами снабжал, и тоже машинально порывался сбацать какие-нибудь «Вагонные споры», но сопутствующая разгуляв­шейся хвори слабость удерживала меня высоко на галёрке. Хотя возможностей прищипнуть струнки скользкие я не упускал...

Под потолком душу не греет ничего. Мысль гонял – куда везут? В сторону незнаемую к горам кудыкиным? Что за места возле этих гор, какая чудь там живёт, чем погоняет? На парней смотрел – им до игрека. Горючка созидала в мозгах на редкость правильно, дурь молодецкая в пьяные головы не лезла, никто по большому счёту не буянил. Пили, пели, ржали, козла бурили, свару варили, погоны дуракам вешали. Хорохорились, бузили, повизгивали как выжлецы перед гоном, лбами бодались аки бараньё, но в кровь не бились. Правда, жлоб один длиннорукий раздавал из окна вагона оплеухи провожающим на перроне – герой, покуда не догнали... А людям каково?..

Очень врезался в память занятный момент: покупатель команды, молодой, год из училища лейтенант Михайлов Юрий выпросил у про­водницы служебное купе, куда допоздна вызывал призывников. Вышедшие говорили, литёха прово­дит собеседование, по результатам которого будут отобраны кандидаты для прохождения службы в его роте, отмеченные – первый взвод под непосредственное командование. Вопросы задавал не сложные, к реакции ответчика присматривался. Закорючки какие-то в своём блокноте напротив фамилии крыжил...

Первым днём пути офицер рассекретил нам возможности средств связи, способы передачи информации и разновидности техники, подав в такой заманчивой оболочке, что слушателям занетерпелось это осваивать исключительно под его ферулой. Про азбуку Морзе рассказал, о телеграфе и проводных каналах связи обмолвился вскользь, но особенно заинтриговал какими-то «тропосферками» и засекреченной радиосвязью – ЗАС.

Начать службу под крылом столько знающего наставника приспичило многим, шанса привлечь внимание призывники не упус­кали. Внешность лейтенанта, офицерская выправка, манеры, умение общаться и способность завладевать вниманием не от­талкивали со знакомства в отстойнике. Ещё на пересылке, во время начальной поверки личного состава кто-то из вверенной команды внезапно спросил предводителя, откуда будет родом. Литёха ничтоже сумняшеся ответил – наш земляк, а спустя минуту попал впросак. Называя по списку очередную фамилию и сопоставляя с адресом выбытия, Михайлов во всей красе блеснул перед нижегородцами знаниями географии горьковского края – не вникая в особенности произношения, спросил так же корявисто, как сумел прочитать:

– Ты из Сормо́во? – выразительно ударив вторую «о».

– Вы же наш земляк? – колюче парировал подголосок из глубины толпы и толпа язвительно усмехнулась.

– Конечно земляк! Одну землю топчем? – сходу отомстил офицер, не растеряв­шись, и столь прыткая находчивость только возвысила его в наших глазах. Название этого исторического района нижегородчины правильно произносится с акцентом первой глас­ной, о чём «земеля» догадываться не мог.

Мы так и не выудили, из каких краёв лейтенант родом, но ища точки прикосновения, расспрашивали прошедших собеседование, какие задаются вопросы. Первые отстрелявшиеся выдали, шушукались о разном, сокровенном, но многие помянули футбол. Сопоставив, призывники додумались, что литёха футбольный болельщик и наиболее симпатична ему игра киевского «Динамо», так как в расспросы втискивался славно известный украинский клуб. Неспроста же?

И вот всем новобранцам неслучайно занравился футбол и наиболее в исполнении динамовцев. Рифмованные кричалки в тугие времена предраспада СССР массово не применялись, а то в необузданном желании обратить к себе внимание покупателя и лишний раз снискать благодать мы ничуть не отлича­лись бы от современных футбольных фанатов. Горше того под хитрым воздействием крепких спиртосодержащих жидкостей. К тому же некий выскочка внезапно вспомнил лидера киевлян Фёдора Черенкова. Наобум, разумеется, но ситуация вернулась непредсказуемо: толпа боле­ющих за «Динамо» горьковчан зарукоплескала Че­ренкову, не помня или не зная что знаменитый футболист играл в московском «Спартаке» и с киевлянами встречался только в рамках футбольного чемпионата СССР. Посмеялся лейтенант над невеждами, умствую, знатно!

Пока поезд бороздил бескрайние просторы России, мне было не до любования заоконными пейзажами, и я фактически не отсвечивал из подпотолочного пространства купе. Всю Россию проспал, честно сказать! Интерес к дальнейшему раз­витию событий вернула проводница нашего приунывшего плацкарта, взбодрившая подуставших в беско­нечной дороге новобранцев, закрутив интригу своим жеманным голоском: «Мальчики, скоро подъезжаем к Гурьеву! Послед­няя остановка на территории Европы, дальше начинается Средняя Азия, Казахстан! Стоянка тридцать минут, ждём смены головы состава!»

Ух, затейливо-то как! Может и поезд на дровах подадут?..

Воздух наполнился долгожданной романтикой, ягодицы напряглись от близости приключений. В те памятные времена ещё напрягались ягоды в ягодицах! Я рассудил: примерно так и разворачивается последовательность событий русских сказок! Получается, раз остаются позади леса дремучие и болота вязкучие, вот-вот должно предстать глазам царство тридесятое с горами непролазными да чудищами ненасытными? А вдруг и с полонителем девок драконом Горынычем сразиться придётся? Глядишь, и какую-никакую хорошавую Забаву Непутятишну из плена отобью? Пусть я не Добрыня, и отец мой не Никита, но в беде своих мы не бросаем! О, как сплёл витиевато!

Да, похоже, инфекция меня торкнула конкретно!

В Гурьеве несколько десятков голов лысых высыпали на плат­форму узкую, дабы перед службой ратной в стороне неведомой последний раз насладиться дымом сигаретным на земле родной русской. Ух, понесло... (надо скорее выздоравливать)

Подразумевалось что на русской, но оказалось, поезд уже пересёк невидимую границу Казахстана. А воз­дух здесь и верно другой: свежо, тепло, ветер мягкий, нос щекочет не привычной морозной сухостью, а какой-то пленительно слащавой влажностью, вероятно, сказывается близость Каспия, и вдыхать её тянуло почему-то полными лёгкими.

После Гурьева я не отворачивался от окна: степь, холмы, снова необозримая степь. Редкие пажити, деревца, кустарники, выцветшие крыши ветшавших одноэтажных домиков в окружении покосившихся штакетников показывали наличие населённых пунк­тов по пути следования и разбавляли уныние, но сирость и нищета придорожных селений бросалась в глаза с первых километров. Дальше в поросли сорных трав и репейника стали врезаться широкие песчаные проплешины вообще без видимой растительности. Как тут люди живут без ле­сов и рек? Зато стали попадаться битюги груботелые, губастые и ко всему косматые, да горбунки «с ушами аршинными» – чудеса!

Может и коня тыгыдымского увидеть сдастся?..

Казахстан незаметно сменился Узбекистаном. И без того невзрачная архитектура прошлого века медленно приняла образину прокажённой глинобитной древности расцветки кизяка. К прибытию в столицу Узбекистана – она сильно разнится с недальней периферией и предстаёт густонаселённым техногенным оазисом среди бескрайних степей и песков выжженной пустыни, я хорошенько оклемался. Самочувствие нормализовалось, лёгкие стали раздуваться в полную грудь, тело вытянулось как дубина стоеросовая, голова заметно просветлела, радужная оболочка начала улавливать цвета. Картинка прояснилась и вплоть до градаций приобрела глубину тонов – всё встало на свои места, жить захотелось с удвоенной силой...

Ташкент надежд не оправдал. С детства слыша крылатое «Ташкент – город хлебный!», мерещился мне город с деревами, увешанными гроздьями душистых булок и кирпичиками ржанухи, и эку невидаль посмотреть нацелился. Не сдалось, скажу! Хотя лелеял догадку: сезон на издохе – может, опало всё? О Самарканде единственное знал, что город «древний», и ничего не представлял. Сказочная аладдинова страна, где «в Багдаде всё спокойно?» Околоточный один, помнится, успокаивал...

Столица жила размеренной жизнью, орды приезжих внимания не влекли. Вокзал кишел разноплеменным народом, гонимым известным ветром. Мелькали цветные платки, колпаки, расписные тюбетейки, платья, подпоясанные яркими кушаками халаты. Привычным казались бойкие школяры в общепринятой форме: красная пилотка, жёлтая кисточка, белая сорочка с алым атласным пионерским галстуком, голубого цвета брюки и курточки. Боя барабана с воем горна не было. Жидкими букетиками гвоздик пионеры встречали шкраба уровня комсорга школы, приехавшего одним поездом с нами. Радовались...

Платформы опустели, приехавшие рассосались в городе. Глазам предстали скопления пассажиров, сидевших и запросто лежавших на голом асфальте. А нет, вру: твёрдость перрона им смягчали подстилы. Постоянно переполненный вокзал образовал вокруг себя бестолково выжидавшее и оттого полусонное царство измученных, отрешённых от бренного мира людишек.

Как перед вратами в царствие божие, наверное!

На улице непривычная теплынь, в ватнике жарко. Большая часть горьковской команды разгонишалась нараспашку до пупа. Зиму в здешних краях привечают, припасая видимо куртейки! Днём ходят в рубашках, поверх безрукавках или лёгких ветровках, к вечеру надевают пальтишки без подкладки – как не сказка? Жить тут после армии остаться что ли?..

Ташкент предусматривал пересадку на республи­канский поезд, следовавший неведомо куда, минуя быв­ший стольный град Самарканд. Лейтенант снова убежал в поиске билетов, мы остались под присмотром сопровождавших сержантов. Их было двое, вроде: на протяжении почти всей дороги они держались в тени фуражки лейтенанта и ничуть не запомнились.

Из учебки – не такие разудалые как в войсках!

Зато, пара наших авантюристов отпросилась у них отлучиться в магазин, якобы восполнить истощавший фураж, ну и двинулись прямиком в галантерейку на вокзальной площади. Скудные деньжата, ранее вырученные с продажи консервов из сухпая и оставшейся одежонки с некоторых, снова запустили в оборот. То ли сухой закон до сартов докатился, или врубились, что со шнапсами и здесь напряг, но искать не стали – времени в обрез. Накупили полную авоську одеколонов: «Огуречного», ну и на загладку экзотического «Цитрусового». Флаконы пузатые по модели гранаты Ф-1 «лимонки», грамм сто пятьдесят на неподкупный взгляд. А на подкупный все двести!

Назревал очередной последний праздник!

Скоро выяснилось, не всему Ташкенту приезжие были без нужды. На вокзале нынешней столицы Узбекистана незваных визитёров отслеживали вокзальные шаромыжники, таившиеся в приперронных укромных местах. Неисцелимая жажда преступных вожделений заставляла их терпеливо выжидать подходящего момента, в предчувствии исподволь натырить хоть чего у зазевавшихся. Не лукавлю, в большинстве мелкоростные оглоеды простых ротозеев высматривали, тут отряд бесхозных новобранцев сопли на кулаки наматывает, глаза воротит – нас и не обошли семью вёрстами, паскудники верченые...

Михайлов определился с билетами после полудня, и пока мы держались на перроне одним неделимым отрядом, подходить к призывникам мазурики пасовали. Зато, когда стали переходить к платформе отправки, неосмотрительно растя­гивая толпу, доселе невидимки стали врасплох появляться из каждого густого куста или тёмного закоулка и также резко испаряться, прихватывая, что удавалось вцепить. У меня прямо на ходу набегом сзади, один из таких дергачей сорвал с головы разноцветную вязаную шапочку «гребешок», показавшуюся привлекательной настолько, что человек пошёл на грабёж. Шарфик к рукам чей-то прибрали, у другого перчатки, куртку сорвали с плеча, к рюк­заку пятого растяпы приделали ноги. Никто из новобранцев за грабителями не гонялся, и даже попыток не принимал, поскольку припасённым в дорогу барахлом оставалось владеть не более суток. Военкомат упреждал, что некому будет два года наше шмотьё хранить, да и не жаль – уходящим в армию знающие родители припасают старьё!

Поезд оказался пригородной электричкой, точно дизель-электроходом, где рекруты купировали целый вагон. Трудовые массы такую наглость терпеть не смогли, тем паче под вечер и тоже полезли напропалую. Пришлось ужиматься как шпротам в жестяной пепельнице! Уже скоро стало душно, воздух спёрло. По мере удаления хлебного Ташкента вагон закономерно приятно заволакивал отпечаток цитрусовых с примесью огурцов, и чем дальше, тем запашистее. Втайне от лейтенанта новобранцы опустошали пузырьки, морщились от слезоточивой горечи одеколона, и спустя недолгий час, железнодорожный пульман, пропитанный всеми видами человеческого присутствия, вовсю феромонил в лучших традициях лимонных оранжерей. Пассажиры тоже засмердели запахами фруктово-овощной насыщенности, и порой настолько постыло – как никогда даже в привыкшей ко всему немытой Средней Азии!

Благовонья сблизили пьяненьких солдат с попутчиками, разъезжавшимися с рынков по домам. Сердобольные женщины стали подкармливать нас лепёхами, фруктами, яйцами, сырцом сычужным – кто чем мог, кому не жалко. Нам еда закуской, им суть праведная из сострадания. Дружба народов налицо! Впрочем, некоторые переусердствовавшие с одеколоном рекруты в мелких стычках попихаться успели, когда в тамбур курить выходили. Благой случай, до крови дело не доходило!..

Михайлова в свой черёд соблазнили выпечкой и вдогонку, как ни пытался сопротивляться, тоже слегка подпоили...

Поздним вечером команда горьковчан прибыла на вокзал Самарканда, куда вскоре подоспели и наши «ангелы смерти» – механи­зированные исполины, доставившие новобранцев к воротам неизведанной и до оторопи пугающей армейской действительности. Кому-то эти врата мерещились звёздными вратами рая, другим виделся задний проход ада, но, смиренно вы­глядывая из грузовиков, мы понимали одно – скрежет железа отсекал нас от прежней жизни, сводя на нет по­следние ощущения свободы. Наше непорочное восприятие мира заполнилось чувствами, явившими полную апатию к неизвестности так реально близко подкравшегося будущего, но жребий пал и будь что будет – «Аннушка уже разлила масло»!..

А может, не так страшен чёрт, как его малюют?

Драгоценный груз доставили на обнесённую парковым забором территорию затемно и спе́шили возле старых широкоскатных конюшен. Внутрь ве­щевого склада, вонявшего нафталином и какой-то химией от грызунов, новобранцев запускали голов по пять. Там жеребцы попадали в руки наглого «конюха» Алика Касымова и его пакостных конюшонков, дегенератов из роты службы интендантов. Своею пещерностью и хипповатым говорком обозники выказывали полное презрение дикому табуну, стараясь ором и враждебным напором обуздать рыпания молодых мустангов. «Кусок» (прапорщик, имевший в распоря­жении хозяйственный кусок в виде склада либо службы) оценивал скакуна профессиональным взглядом и единолично решал, какой размер обмундирования будет впору. К подборке сбруи Касымов относился более чем наплевательски, копошил вяло, параметры определял на мутный зрачок и выдавал на вырост, как надысь забеременевшей кобылице...

Позади вещевика Касымова два верных прихвостня с образцовым остервенением шманали сброшенные нами шмотки, будто в них было скрыто всё золото партии. Тряпьё выворачивалось наизнанку, дотошно прощупывалось и протряхивалось, а что выпадало, бесцеремонно цеплялось клешнями и складывалось в общую кучу. Или ныкалось под столешницу хозяина. Забирали наручные часы и электробритвы, все отчасти ценные вещи. Зарились на фильдеперсовый очечник из опойка, но я не отдал – чуть не в свару. Соизволишь «разинуть варежку», сразу ощутишь харей порцию липких слюней надрывавшегося лаем цербера. К напускной дерзости прапор был начисто апатичен, поскольку отнятое оставалось на складе, и никто не знал, куда отжатый у новобранцев скарб потом девался. Шелудивые псы притягивались на короткий поводок лишь в минуту, когда на склад наведывался спасительный лейтенант, но истошное тявканье возобновлялось вновь чуть тот за порог.

Храбрецы!.. Неужели из меня получится сделать подобного стервятника за какие-то два года повинности?

Не получилось, смею заверить. Возгорелся я желанием не походить на отъявленных отморозков из роты хозназначения – впечатления от увиденного засели в памяти накрепко, за всё время службы я ни разу ни на кого не повысил голос, включая молодёжь, став «заслуженным дедушкой»...

Форма мне досталась на размер больше, сапоги в самый раз, но со своей удачей я был скорее редким исключением. Глазок прапора оказался вресноту замылен, чёботы выдавались с загашником, как правило, форма на два размера больше. На карантинного духа без слёз не глянешь – жуть как корень мандрагоры! Но и мы не понимали, как обмундирование подгонять под фигуру и держать фасон. Не было на форме навесных знаков различий и тому подобных нашивок, ушанки спрессованы тюками, рубахи с шароварами-галифе мятые как из... очевидно откуда, сапоги ваксой не пытаны, из голенищ портянки свисают словно тесто из кадушек – срамота одна! Посему начинайте, товарищи распорядители, лепить из шальных молодчиков подтянутых и дисциплинированных воинов непобедимой Советской Армии! Шпана к дрессировке готова!

После посещения мерзкого законодателя армейской моды и очного знакомства с местечковыми правилами приличия, глубокой ночью вновь прибывших отогнали на широкий плац, окружённый четырьмя трёхэтажными зданиями. В томительном притязании результатов очередной пертурбации, равнодушие с новой силой владело толпой. За прошедшие дни и самоотверженно пережитые события нижегородцы между собой присмотрелись, друг к другу кое-как притёрлись, внешне могло казаться, и вот изнова предстояло очередное переформирование и смена окружения незнакомыми людьми.

Пока таращились по сторонам, с противоположной стороны плаца к нам спешно подошли двое военнослужащих в перечёркнутых жёлтыми лычками чёрных погонах. Бегло осмотрели, перешепнулись и втиснулись в гущу оторопевших зевак. Задавать вопросы стали, помечая в записной книжке специалистов, до армии зани­мавшихся электроникой. Меня на чистую воду вывел белобрысый сер­жант с ярко выраженной прибалтийской внешностью, без слышимого акцента настороживший окруживших его новобранцев очевидным вопросом:

– Кто понимает в радиотехнике?

– Я недолго занимался в радиокружке, любительски, паял мелочь всякую, – сказал я уверенно, чем сразу привлёк внимание сержанта. Но вопрошавший развернул перед моим носом огромный замусоленный лист ватмана с затёртым чертежом электросхемы, ткнул пальцем в большое скопление элементов и без ложного неверия задал наводящий вопрос:

– Что тут изображено?

– Резистор. Всякий школьник знает.

– А это? – сержант сощурился и очертил двух «жуков».

– Вакуумные лампы гептод и пентод! – беглым взгля­дом сосчитав плохо различимые сетки радиоламп, отве­тил я больше наугад. Удовлетво­рённо сморщив нос и одобрительно сжав губы, переписчик записал мои родовые позывные и про­должил шнырять с расспросами дальше. Кто-то поблизости тоже ответил на какие-то «хитроумные» вопросики, сержанты их также закорючили в блокнотик и ушли, оставив без пояснений.

В каких целях вычленяли приверженцев радиодела – открылось на следующий день, а пока безликую массу выстроили подобием прямоугольника и огласили вновь сформированные списки, кто какой роте приписан. Кого не назовут – отправляется на боковую в расположение двенадцатой. Мне подфартило, подумал – меня приписали именно к двенадцатой.

Многих новобранцев, отсеянных в другие подразделения, оперативно разбирали по местам прохождения службы. Называли повторно фамилии, откликнувшихся ставили парами, как несмышлёную малышню в детском саде, разве что руками сцепиться не предлагали, и уводили. Одних в ближайшие казармы завели, другим бросок за пределы Самарканда выпал. Предварительно заставили «по-хорошему» перемотать портянки, индивидуально проверили каждого – значит, топать предстояло действительно долго... точно за тридевять земель!..

Дошло до оставшихся. Осмотрелись: команда поредела до половины начального списка. Завели на этаж, двумя шеренгами рассредоточили вдоль пустой стены. В расположении роты сумрак, одна немощная лампочка борет темень, мерцая из последних сил; и слышно тихое шуршание швабры. Остолоп, стоя дремавший возле тумбы, очнулся, отделился от подсветки доски объявлений, вытянулся струной как после прогона в волочильном станке, набрался духу кричать, но уставший вознёй с нами лейтенант поднёс палец к губам, опередив его служебное рвение: «Не ори – люди спят! Дойди, вызови дежурного».

Парниша дёрнулся было бежать в темноту, но оттуда уже брёл полусонный сержант костлявого вида и тонких черт лица – словно «воды из лужицы испил», на ходу оправляясь и застёгивая гимнастёрку. «Липич, иди сюда, слушай задачу!» – подозвал лейтенант, они перешепнулись и офицер отошёл, оставив нас дежурному по роте. Больше покупателя я не видел.

Сержант Липич дрых до нашего появления слаще сладкого. Во всяком случае, спросонья потягиваться и кривить козлиным подбородком не стеснялся. Вновь прибывшие дежурному были безразличны; его хватило только окинуть нас взглядом и гортанно проблеять: «Духи! Занимать койки без простыней и с подушками без наволочек! Вещмешки держать при себе и до утра ни звука!» Зевнул очередной раз, отвернулся и гаркнул в сторону умывального помещения: «Дневальный, разместишь их на свободных местах!» Второй дневальный, заморыш, коего кроме как чмошником не назовёшь, а посмотришь – все такие, драил полы. Деловито выпрямившись, воин отбросил швабру и повёл нас в спальный отсек. Многие как были одеты в затхлую, пахнущую стеллажной пылью форму, так завалились не раздеваясь. Даже одеяла не трогали – под шинели спрятались...

Липич не козлом – крыса оказался. С утра парни шептали: видели ночью, он принуждал того чмыря втихушку подносить форму своих сослуживцев и бессовестно перетряхивал...

Первое же утро началось с непривычного «рота, подъём», но не нашлось человека, возжелавшего погнать нас на зарядку. До сей поры наша приписка была неясна, тратить драгоценную энергию на не выспавшуюся толпу никто желания не выразил. Одного младшего сержанта вызвали заняться нами. Оказалось, объясняться можно доходчиво и обучать премудростям быта: заправка кровати, наведение кантиков по краю, как правильно наматывать портянки, чтобы мозоли после первой же зарядки не надувались в самых неподходящих местах. Озвучили нехитрый список, что должен содержать прикроватный шкафчик и что нам светит в случае невыполнения этих мелочей...

В общем, прокукарекали, а там хоть не рассветай...

До завтрака вошкались в казарме, по­сле так называемого «приёма пищи» несколько духов, я в их числе, получили задание вымести про­езжую часть, газон и тротуар возле бригадной столовой. Как сообразили, не оприходованный молодняк надо было на время занять и несколько мозоливших глаза солдатиков отправили чистить и без того неплохо блестевшее.

Мели мы добросовестно, чётко по-военному: от чипка до обеда. Кто-то из знатоков позже пошутил, я запомнил что «чипок» шифруется якобы как Чрезвычайная Помощь Оголодавшим Курсантам. Будем считать, так оно есть, а вообще это просто небольшой магазинчик, расположенный практически при каждой войсковой части и торгующий самым насущным.

В чипке отметились без промедления. Как увещевал отец: «Душа болит о производстве, а ноги тянутся в чипок!» Я сохранил нетронутым червонец, под плаксивой сурдинкой материных слёз сунутый в дорогу отцом, и хворь помогла сэкономить. Разменял на курево. Табачком за прошедшую неделю изрядно все поиздержались, но без перекуров и мотыгой не мотыжится. Солдат курит – служба идёт! Спит – тоже не стоит! Стоит лишь ... задача без сигарет не остаться и пузо хавчиком набить!

В середине дня выстроили двенадцатую роту, вызвали из строя троих новичков: меня, Си́мушкина Андрея и Ка­шина Валеру. Счастливчикам объявили, для дальнейшего прохождения службы мы переводимся в ремонтный взвод семнадцатой роты. «Отобедаете в составе двенадцатой и следуйте в семнадцатую через плац в казарму напротив». Открылось-таки, для чего искали радиолюбителей. Как обухом по темени, но разве оспоришь? С трудом верится, как за короткое время ты сумел привыкнуть неизвестно к чему и пожалеть, что неизвест­ности лишают. Четвёртого горьковчанина команды 40А – Олега Малова, к тому моменту успели угнать в глухомань полигона осваивать «стратосферу», и буквально с дороги парень загремел в госпиталь. Организм не осилил акклиматизацию, следует полагать. К нашему взводу Олег присоединился много позже, самый тяжёлый карантинный месяц провалявшись в госпитале...

Приблизительно так четверо нижегородцев затесались в учебный стан ремонтников радиостанций малой и средней мощности, о чём вряд ли кто из нас в последующем пожалел.

Началась наша обязательная воинская повинность в 4-м взводе 17-й роты войсковой части № 52922.

151 УБрС, Дальний лагерь, город Самарканд. Краснознамённый Турке­станский Военный Округ.


Дальше начался учебный курс УЧЕБКА





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 01.12.2018 Юрий Назаров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2428000

Рубрика произведения: Проза -> Мемуары











1