Повесть Черного ворона. Часть I


Повесть Черного ворона. Часть I
Часть первая. Восемнадцатый год.

Глава l

Зима восемнадцатого.

Приими с миром души раб Твоих отроков, воинствовавших за
благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь им вечное
упокоение, яко спасавшим грады и веси и ограждавшим собою
Отечество, и помилуй павших на брани православных воинов…

Молитва о упокоении православных воинов.

В этом году зима выдалась, как никогда прежде: разъяренный морозный ветер гнал обрывки листовок, военных приказов, воззваний к патриотизму и людской совести.
А на узловых станциях русских дорог, сталкивались два неиссякаемых человеческих потока. С севера на юг, в богатые хлебом и солью места, бежали от революционного хаоса, переодетые в бабьи платья военные и полицмейстеры, потерявшие все в одночасье торговцы и промышленники, распухшие на казённых харчах чиновники, а с ними и все сливки общества.
С юга, им навстречу, двигалась несметная армия, с шашками наперевес, терского, кубанского, донского казачества, за ними следовали поезда с оружием, пушками, продовольствием, мануфактурой. На перепутьях двух потоков, в тесной топи, шныряли шпионы разных мастей, что сам черт их не разберет. Казаки же, как из ближних станиц, так и из дальних, на подводах подъезжали к вагонам скупать оружие. Мужики, у которых еще что - то осталось в закромах, производили обмен: кто на картошку, кто на хлеб, кто на сало да сахар. Жулье, с размаху, зашибали сразу на месте.
Белая армия вместе с казаками прорывала красногвардейские заслоны на лету.
Ростовские бескрайние степи - воля вольная! Еще с древних, дедовских времен в этих местах заламывали шапки, одначе теперь… теперь все было по-другому, как колос на глиняных ногах.
Вроде еще сегодня чужаки перекраивали власть, выбирали совет народных депутатов, ась, уже на завтра приходили свои, донские, рубили кого ни попадя на голову, да слали в шапке с грамотой гонца к атаману в Черкесск.

Так и жили, пока товарищи из центральной власти не взялись за дело серьезно, и не создали первые революционные отряды, которые больше походили на беспризорную шайку оборванцев, яжие к тому же, отказывались подчиняться командованию. Между собой дрались пуще зверя свирепого, а то и грозились командиров своих со свету сжить.
По концепции Совнаркома, задумывалось отрезать Дон от Украины, окружить и взять силой при помощи внутреннего восстания. Атаман обратился с призывом к казакам ехать в добровольческую армию, формируемую в Ростове генералами Деникиным, Корниловым и Алексеевым. Вот только атамана никто не послушался. Вольному казаку и так хорошо жилось. А власть… пусть хоть глотки себе передерёт. Чихать на них хотели!
И вот сегодня, двадцать девятого января 1918 года от рождества Христова в Новочеркасске Алексей Максимович созвал атаманское правительство. В огромной стылой белой зале, словно предвещающей беду, за овальным столом собрались все четырнадцать окружных старшин Войска Донского - именитые генералы, а с ними представители Московского Центра по борьбе, с самой что ни на есть, анархией и большевизмом.
- Считаю своим долгом господа, заявить, положение наше крайне безнадежно. Силы большевиков возрастают с каждым днем, а генерал Корнилов решил отозвать свои войска с фронта. Его решение непоколебимо, - накручивая ус на палец, заявил высокий, красивый, но мрачный мужчина, одетый в офицерский френч, - Донское казачество не просто нас не поддерживает, мы им ненавистны. На мой призыв о защите Донской области нашлось всего сто штыков, господа! Стяжательство и меркантильность пришли на смену чувству долга и чести, а по сему, считаю, необходимым сложить все наши полномочия и передать их в другие, более надежные, руки, - на этом, закончив свою речь, мужчина сел и уже ни на кого не глядя добавил, - Господа, у нас чрезвычайно мало времени. Решайтесь!
- Вы в своем уме?! - Вдруг, словно раскаты грома, над залой, загремел могучий голос Багаевского, - Иными словами, Вы предлагаете вот так, просто, взять и передать всю власть большевикам?! Да как Вам вообще, могло прийти такое в голову?!
- Поступайте, как знаете, господа! - Ответил мужчина в офицерском френче, и тотчас же, тяжело ступая, будто неся на своих плечах тяжелый крест всей России - матушки, покинул заседание.
Еще долго в своем кабинете он смотрел в окно. Январская стужа веригами сковала темные воды Аксая. Ветер трепал обнаженные ветви деревьев, и вихрем гнал поземку. Тяжелые, серые тучи, готовы были обрушиться на захлёбывающуюся кровью землю.
Мужчина снял нательный крест поцеловал его, помолился и аккуратно положил на стол, где лежала карта, утыканная флажками. В последний раз взглянул на извивающуюся змеей голубую ленту на карте – Дон.
Мужчина вытянул из кобуры браунинг и выстрелил себе в сердце, которое разрывалось от нестерпимой боли. За окном тяжелыми хлопьями, как бы нарочно, заметая следы, повалил снег.

Глава II

Черные вороны.

Черный ворон, черный ворон,
Что ты вьешься надо мной?
Ты добычи не дождешься,
Черный ворон, я не твой!

Что ты когти распускаешь
Над моею головой?
Иль добычу себе чаешь,
Черный ворон, я не твой!

Казачья песня.

На самом отшибе казачьей станицы, у Ласточкиного утеса, обласканного южными ветрами, и седыми туманами, на груди которого, летней порой, ночуют отбившиеся от стада золотые тучки, где Дон, повидавший многое на своем веку, лобзает испещрённый морщинами брег, а ельник, голубыми кронами встречает и провожает пылающие зори, жил на особицу Гришка Малюта. Жил с молодой женой, не из своих, ростовских… Жидовочка из Терской слободы.
Кто случаем издали видал ее, диву дивясь, промеж собой сказывали: была она красавицей, хотя и росточком одиннадцати пядей, глаза черные, глубокие, як река, ей Богу! Хоть снасти закидывай, а иному смерду и заглядывать – то в них боязно. Коса ниже пояса, точно змея живая, на зависть остальным девкам, а сама… как осинка.
Гришка, видать дюже любил ладушку, ежили прятал ее от глаза людского. Поговаривали, что он носит ее на руках, да пылинки с нее сдувает. Правда вот, свои бабоньки того не видели, зато краем уха слыхивали, одначе, только сами не знали от кого.
А еще гуторили, что девку – то он, у братка увел, в Новочеркасске, и что дескать, черт этих баб не разберет, приворожила она его колдовским зельем, мужик – та, знатный! Мол ведьма!
Во! Какова, она, бабья зависть!
Ааа…! Да еще много чего брехали разно, язык – то, он без костей!

Нынче годинушка вдалась лютая. По городам и весям ежить гром среди ясного неба, прошел слух, что во исполнение постановления исполкома Уральского областного Совета рабочих крестьянских и солдатских депутатов, возглавлявшегося ненавистными большевиками, вместе с батюшкой - царем нашим, и отроком невинным, были расстреляны и все остальные.
Повсюду, то здесь, то там словно в адском котле кипели восстания. Приходили то красные, то белые, оставляя после себя разруху, голод, землю, усеянную трупами (чай не иноземными молодцами, своими же), поруганных баб, рыдающих вдов, осиротевших мальцов. Власть менялась, почитай, всякий день. Усилились грабежи, пожарища, станичные устраивали дружины.
К тому же, в этом же году, от чего-то, в хозяйстве повально начала дохнуть скотина и другая живность, как не берегли казаки табуны свои, всё зазря, таяли оне воочию.
От того по станице и поползли недобрые толки, гать, ведьма мор навела. Мужикам бы все ничего, поди не под подолом, да только бабы взбунтовались, верезг подняли, затем и пришлось атаману Федору Никифоровичу Журбину, к Гришке казачков - то слать.

- Ну, здорова добры люди! - По древним, дедовским традициям, отвешивая низкий поклон, вышел к народу молодой, статный мужчина, лет сорока, а может и чуть больше.
- Вижу не с миром пожаловали, аль ошибаюсь? - Обведя взглядом толпу, перекатывая жилки, но спокойно спросил Гришка.
Мужики стояли перетаптываясь с ноги на ногу, безмолвствуя, видать совестно было, но вдруг, откуда ни возьмись тишину нарушила огромная стая ворон, закружившая над курнём.
- Тащи нам свою бабу! – Осмелев закричали мужики из толпы, осеняя себя крестным знамением.
- На кол ведьму! – Заорали иные бросаясь в сени.
Гришка, распростёрший руки, стеной встал у двери, пытаясь преградить путь озверевшей толпе. Но тут, Сенька Меркурьев, со всего маху кулаком ударил его в живот, двое других заломили руки за спину, и повалили на пол. Пригвоздив сопротивляющегося Гришку коленом, да теребя кудрявую головушку, Сенька, как бы по братки, просил:
- Ну, буде! Отдай нам ее, на кой она тебе? Или мало наших девок? Тискай не хочу, по всей станице! А ведьму на кол!
Воронья стая расшумелась так, что перекрикивала мужицкий ор.
- Хватай паскуду!
Ворвавшиеся в горницу мужики сорвали с несчастной одежды, и за косу выволокли в толпу.
Освирепевший Гришка со всей казацкой мощи вбил Сеньку в стену, бросился к шашке и на ходу вынув ее из ножен, раскручивая со свистом над головой, заревел:
- Зашибу, суки!
Но тут на него снова ринулся Сенька, да так и повалился наземь, от макушки головы, до того места откедь ноги растут, разрубленный на двое.
Немая немота, словно, звон колокольни, оглушила бесчинствующую толпу, мужики расступились, и даже расшумевшаяся стая ворон притихла на ветвях деревьев.
- Расходись по добру – поздорову, а не то всех положу!
С шашки наземь капала кровь, а за утесам, яростным огнем загорелась заря.

Глава III

Аз воздам.

I

К концу ноября, в станице окончательно утвердилась большевистская власть. Всех несогласных, кто не успел, или не захотел уйти (а были и экие) босиком, в одних кальсонах, да в рубахе, под прицелом винтовок и штыков, як собак, гнали в комиссариат, а квартировал он, в курене, где еще внедавне жил Гришка Малюта.
Во! Каково оно, всё обернулось – то!
После бесконечных допросов и пыток, покалеченных арестантов, изуверы расстреливали на самой бровке утеса.
Студеные от первых заморозков, тяжелые черные воды Дона, выплевывали окоченевшие, смердящие трупы, на всеобщее, людское созерцание.
А люд… люд созерцал, созерцал и молился.
Эх! Да только, такое ли еще будет?!

II

- Товарищи трудящиеся! Солдаты! Дезертиры! Вы повернулись спиной к империалистической гниде… - Разрывая глотку на морозе, кричал с гранитного постамента, и простирая руку куда - то вперед, в будущее, мужчина. Немного выше среднего роста, с легкой горбинкой на носу, но правильными чертами лица.
- Мы, областной исполком Новочеркасска, говорим вам: - Правильно, товарищи! Да здравствует Рабоче – крестьянская Красная армия! Да здравствует товарищ Ленин!
- Ав…! ав…! ав..! - Раскатами грома, прокатилось в толпе.
- Товарищи! Но мы не должны расслабляться! На нас со всех сторон надвигается хищный зверь, он уже сейчас сотрясается от счастья, глядя, как мы, захлебываемся в собственной крови…
- Но мы, не дрогнем! Мы встанем стеной на защиту революции! – И снова:
- Ав…! Ав..! Ав…! - Прокатилось в толпе.
- Товарищи…! Совсем скоро, мы с вами, построим наш, новый мир, и уничтожим главное империалистическое зло – деньги!
Землю крестьянам! Фабрики и заводы рабочим! Золото народу! Всеобщее равенство и братство!
- Това… - Внезапно налетевший с Аксая ветер, заткнул наконец глотку оратору, тот сгибаясь в три погибели закашлялся, а толпа, которая уже изрядно замерзла, рассеялась, как и не бывало.
Сползая с постамента, и кутаясь в короткое пальто, мужчина все еще задыхаясь кашлял.
Снизу его ждал другой, в башлыке, перекрещенном на груди, в бурке и папахе, держась за рукоять шашки.
- Жену бы тебе, Яков Семенович! Чайком бы напоила, отогрела бы, ото этто, живешь бобылем.
- Жену, говоришь!?
В его сердце всё еще жила Сонечка, женщина, которую он так отчаянно любил, и так ненавидел.
Ненавидел!? Но за что!? Потому, что она выбрала Гришку!?
Гришка…
Некогда они были друзьями, а теперь? Теперь, они по разные стороны баррикад, теперь, между ними пропасть – женщина и революция.

III

В свинцовом, готовом обрушиться небе, бледным пятном, светило ноябрьское полуденное солнце, да токмо, станица все еще стояла с запертыми ставнями, яко еще не очнулась ото сна.
Марфа Петровна, собралась было по воду, вышла за плетень, да так и бросилась обратно в курень, где сладким сном похрапывал Никитка.
В морозной тишине, под конскими копытами, зловеще гудела улица, слышались окрики, и звонко звякало оружие. Наконец, в дверь Журбиных начали бить прикладами:
- Отворяй! – Марфа не спеша открыла, ее схватили двое приободренных сивухой, в кубанках с красной звездочкой, не местных казака:
- Где муж?
- Так еще летом ушел, в степи. – Ответствовала Марфа.
Бросив женщину, горстка мужиков вошла в светлицу, все переломали, перевернули вверх дном, и выйдя в горницу, сызнова схватили женщину:
- Уу….! Буржуйская подстилка! - Приставляя кулак к лицу бабы, прорычал здоровенный, конопатый мужик, в кавалерийской шинели, видно старшой.
- Говори, где муж?
- Не знаю. – гордо, но спокойно ответила женщина, да так и свалилась, як подкошенная, от удара прикладом.
- Будешь говорить?!
Тут же, пьяные казачки, наотмашь лупили сирую бабу сапожищами, шибко матерясь. Свернувшись калачиком, Марфа тяжко стонала.
- Довольно, братки! Она нам живая нужна! Вот скажет, где атаман, а там и порешим!
Намотав растрепавшеюся, русую косу на руку, старшой вновь учинил допрос, да пуще прежнего:
- Курва! Говори! Где муж?
- Говорю же, не знаю! – Продолжала стоять на своём женщина.
Освирепев, конопатый отвесив бабе затрещину, заорал что есть мочи:
- Ах ты кошёлка сивая! Говори! Где муж! С кем, куда, и когда ушел? Говори! А не то убью! - Марфа молчала.
Но вдруг, невесть откуда, послышался детский, тоненький плач. Истязатели прислушались… и враз, отбросив половицу, кинулись в поскреб.
- Не тронь! – Взмолилась женщина. Таща из - под полы маленький, ревущий клубочек, годков трех отроду, ежеть щенка какого, изверг воодушевленно продолжил:
- Ну стерва, теперича ты все скажешь!
- Скажу! Скажу! – Взвыла Марфа – Только Христом Богом прошу, пусти! Не тронь отрока!
Продолжая держать мальца за шкирку, мужик ждал ответа.
- Ушел! Ушел! Еще летом ушел! К Деникину! Как расправу учинил у Малюты, так и ушел со станичными. Пусти дитятко! Не тронь!
- К Деникину, значит?!
- Нет…! - Только и успела вскрикнуть несчастная женщина, зашибленное с маху, об стену, бездыханное тельце упало на пол, точно тряпичная кукла.
- Ироды…! Марфа было бросилась к сынишке, да так и повалилась замертво порубленная.
А за окном, распояшев белый саван, в дикой пляске зачалась вьюга.
Аль то, была сама смерть?

IV

С Краснодара, пробираясь в ставку к Деникину, Фёдор Никифорович Журбин набрёл на красноармейский заслон, мужиком он был, не из робкого десятка, ввязался в бой, и вот теперь, остался без лучшего друга – буланого коня.
Да только ли…

Шел он, почитай уже вторые сутки, по бескрайнему Кубанскому лесу, утопая в снегу. Остановившись на ночлег, примостился у столетней сосны, несмотря на сильную усталость, сон не шёл в руку. Ему, то грезилась родная станица, где над зыбями поспевших хлебов разноситься колокольный звон, то его ненаглядная Марфа с Никиткой на руках, то… Гришка…
Виноват он шибко перед ним был. Спьяну, да с дуру, послал тогда казачков, баб послушал, будь они неладны! А ведь мог задобрить, велико ли дело? Да только обратно ничего не воротишь.
Еще долго каялся Фёдор Никифорович, пока веки не сомкнулись тяжким бременем.
- Аз воздам! – Бог знает откуда, чей - то глас, разбудил дремлющего Фёдора в морозной немоте, и его сердце больно сжалось, так, что жизнь немила стала.
Из лесной чащи, разнёсся раздирающий душу, протяжный волчий вой, и с десяток хищных, готовых наброситься в тот же миг глаз, обступили Журбина.

Глава IV

А там, за Тереком.

I

- Ааа…! Ааа…! - Кричала Соня, теряя сознание, с раскинутой по подушке косой, c искусанными в кровь губами, измученная в родовых схватках.
- Ишь! Чего удумала, девка! А кто рожать – то за тебя будет?! – заругалась повитуха - магометанка, вроде как по имени Кама – Сайпа. Аль может по прозвищу. Нынче никто толком и не знал. Зато, всё село твердо было уверено, что бабка, еще самого, что ни на есть, царя Гороха на свет Божий принимала. И равных ей, в этом деле, нет! Во как!
Помогая повитухе, и охаживая Соню по мертвенно – бледному, изможденному лицу (дабы привести роженицу в чувства), тётка Маруся ласково уговаривала женщину:
- Ну же, дочка, не время сейчас! Немного осталось! Соберись с силами!
- Давай девка! Поднатужься маленько!
- Тужься родненькая! Тужься! Еще!
- Ааа…! Ааа…!
- Вот так! Хорошо! Молодец девка! Молодец!

II

Высоко, в темной, усыпанной звездами, небесной бездне, светило ночное светило, разливая серебряный, мягкий свет, на папахи седых, старых, ежить сам мир, Кавказских гор, откуда берет свое начало грозный, неистовый Терек. Где в зеленой долине, между двух холмов, раскинулось живописное село, в котором, в мире и в согласии жили вайнахи, славяне, евреи. Где поровну делили хлеб и соль, а двери каждого дома, всегда были открыты для гостя.
Да! Так было!

- Садись! Что стоймя стоять! В ногах правды нет! – сидя на завалинке саманного дома, скрестив руки на клюке, и опираясь в них почтенным, бородатым подбородком, пригласил сесть Гришку рядом, седовласый аксакал, рубивший в своё время турка при Баязете, умудрённый долгой и непростой жизнью. И как бы, размышляя, добавил:** - Её нынче нигде нет!
Гришка, молча сел рядом. – Такая она, бабья доля… – задумчиво произнес старец. - Да ты не страшись, родит… - успокаивая то ли себя, то ли Григория, продолжал дед, - все будет хорошо… не может не быть…
- Не может, – угрюмо повторил Гришка и оба, всматриваясь в весеннюю ночь, задумались каждый о своём.

- Эхо - хо! - думал старец - Странная, эта штука жизнь. Вроде, еще вчера у самого семь ртов под лавку бегали, а сегодня, вона! Гляди! В который раз прадедом стану! Да только жаль, что отец Сони, не дожил до этого дня, уж сколько годков, как ушел за Кючюк – Дениз, так ни слуху, ни духу. Да и мать, не помри бедняга в родах, глядишь! Сегодня и сама бабкой стала бы!
А старуха – то моя? Души в девке не чаяла, надышаться ею не могла… и где теперь все? Никого нет.
Скольких пережил на своем веку, уж и не сосчитать. Люди рождались, люди помирали, да вот только сам… что древний Казбек, и ничегошеньки со мной не делается, аж жить противно! Тьфу ты!
Прислушавшись к какому – то отдаленному шуму, старец вновь опустился в думу, як в омут:
- Эге – ге…! Жили горя не знали, а тут на тебе! Гришка на голову свалился, черт рогатый! Со своей любовью, понимаешь ли! Всех с толку сбил, девке голову вскружил…
Ну да что же теперь, и сам молод был, свою – то на коня фшить! Только и поминали лихом. – Приглаживая пожелтевшие от табака усы, дед расплылся в улыбке, видно с удовольствием вспоминая то славное времечко.
- Ну а Гришка казак лихой, мужик ладный, хозяйственный, а что еще бабе надо - то?! За таким, как за стеной! А то, что не свой, так на все воля Божья! Супротив её, не попрешь!

Гришке же, вспомнилось, як однажды, в такую же ясную ночь, он с Яшкой в одном из еврейских дворов, хлопая в ладоши, отбивал по кавказским обычаям такт танца, в котором в черкесках и папахах, с чеканными именными кинжалами на поясе, подобно горным орлам, танцевали зажигательную лезгинку, такие же молодые мужчины, как и они сами. А с ними на носочках, едва касаясь земли, грациозно кружили прекрасные, черноокие, с длинными косами горянки, точно паря в воздухе. Но среди всех, была одна… та самая, которая заставила биться его сердце учащённей, которая полюбилась ему с первого взора.
Эх! Откуда ему тогда было знать, что и Яшкино сердце, наполнялось ею, ежеть ясная ночь звездами. И что прознав про его, Гришкины чувства, он отступит - благородно, безмолвно, как и подобает настоящему горцу, и что эта самая любовь, навсегда разведёт их, лучших друзей, и чуть не погубит ту, которая так дорога обоим.

III

- Ну что сидите, носом в землю, будто турка поминаете? Принимайте джигита! – Выйдя на крылечко, и глотая полной грудью, свежий воздух, обратилась повитуха к ожидающим благой вести мужчинам.
- Малец значит?! - Переспросил старец.
- Совсем оглох – э?! Шайтан старый! Говорю же, мальчик! – Раздосадовано, почти криком, повторила бабка.
- Мужик значит?! – Неуверенно переспросил Гришка.
- И тот, туда же! – Возмутилась старуха.
- А Соня?!
- Вот оклемается, и ещё тебе нарожает полный дом пацанят, ну, и одну забаву напоследок! Али не баба что ли!?
Не успела старушка вымолвить последнее слово, как Гришка, будто шальной, облобызав ее, подхватил на руки и закружил.

*****************************************************

Кама – Сайпа: Кама – кинжал; Сайпа - производное слово от мужского имени Сайпуддин, т. е. кинжал Сайпы.
** - У многих народов Кавказа, не принято садиться в присутствии старших, без разрешения, это считается плохим тоном, и проявлением не уважения.
Кючюк – Дениз: Так на Кавказе, называли Каспийское море в старину. Само слово, возможно, тюркского происхождения.
Казбек: Самый восточный пятитысячник Кавказа.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 9
© 01.12.2018 ЭНЖЕЛА ПОЛЯНСКИ
Свидетельство о публикации: izba-2018-2427388

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1