БОЖЕСТВЕННЫЙ КОСМОС ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННЫХ БОГОВИДЦЕВ. РАЙ И АД.


Система логосов является сущностным проявлением воли Бога. Таким образом, воля Бога — это духовно-энергетический каркас мироздания. Задача христианина встроить свою природу в этот каркас-волю. Тогда станешь святым.
Каждый логос имеет свое как бы отражение — тропос. Попросту говоря, логос — это форма, а тропос — содержание. Каждый ангел состоит из постоянно движущегося энергетического тела-логоса, постоянно наполняемого благодатью-тропосом.
Логосы — это берега, тропосы — река (вспомним про канавку Серафима Саровского).
Логосы — от Сына, тропосы — от Святого Духа.
Итак, от неструктурированной благодати происходит духовный каркас логосов. От логосов — ментальная система. От ментальной — материальная. И всё является круговращающимися энергиями, последовательно переходящими из одного состояния в другое. Мироздание созидается творческим разделением благодати, так чтобы человек обратно все соединил в благодать.
Таким образом, Святая Троица сначала одевается в благодать, потом в логосы, далее в ангельские умы и в материальную вселенную. А в результате получается человек.
«Ибо вы храм Бога живого, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом» (2Кор. 6:16).
Ангельский мир превосходит нас, людей. Их духовность делает их наиболее близкими и родственными Богу. Но неверно было бы думать, что во всем и навсегда Ангелы предназначены быть выше человека. Святитель Григорий Палама развил исключительно высокое учение о человеке. Он любит говорить, что человек во многом превосходнее Ангелов; он развивает учение о возвышенном призвании человека.
Система Логоса
— это структура ментально-символьной реки бытия. Если человек просвещен Божией Софией и он осознанно понимает структуру реки Святаго Духа, то получается следующее: «И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут. И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать» (Деян. 2:1-18).
Духовно-мистическое творчество это нормальное явление. Это значит, что душа духовно жива. Сны — это не откровение, а отражение прорастания души в определенные мистические сферы, связанные с бытийно-символьными энергиями. Они несут в себе информацию обо всем Мироздании. Это такая духовная символьно-ментальная река, по которой плывет материальная вселенная. Когда человек засыпает, его душа омывается потоками этой реки. Поэтому нам снятся сны. Все сны, по сути, являются пророческими. Однако, чаще всего они находятся в хаотическом состоянии. Это потому, что ум у нас не структурирован по системе Логоса.
Культура, «обработка» земли исходит не из греха Адама, а из вечного замысла о человеке. …Есть что-то в каждом творчестве (мысль, наука, художество), что в себе содержит семя вечности, свой «семенной логос», роднящий его с Первоисточником Премудрости, с Предвечным Логосом. И это вечное в создании рук человеческих и перейдет в вечность в своем нетленном, преображенном облике и останется пребывать в невечернем дни Царствия. Энергии Духа, сияние несозданного Фаворского света действуют в нашем малом мире, проникают из таинственного иного мира, пронизывают ум, логос человека, вдохновляют его. И эти энергии Духа, этот несозданный свет не может исчезнуть бесследно. Красота, свойственная человеку и участвующая во всяком творчестве, исходит от Духа Параклита и Украсителя. Он есть ипостазированная Красота, и Он вдохновляет на всякое творчество. Вдохновение, выражаясь языком Паламы, есть одна из энергий Духа, как и другие Его действия (энергии). В конце истории человечества – космический пожар. А в замысле о человеке – дано ему быть творцом. На вопрос о цели этого творчества, его смысле и оправдании, несмотря на всю трагическую судьбу культуры, остается вера в Небесный Иерусалим
СМЫСЛООБРАЗЫ БУДУЩЕГО
Когда человек постоянно занимается вопросами будущего, но его душа не структурирована под живой формат Божией Софии, то будущее воспринимается в искаженном формате. Что-то получается правдой, а что-то домыслом. Нужно хорошенько понимать, что изначально вся информация содержится даже не в образах, а в особом неизреченном ментально-символьном состоянии. Это как зерна, еще не пророщенных смыслообразов. В них содержится только суть события. Эти зерна падают «на почву» - в сердцевину духовного ума и далее человек уже сам их в себе раскрывает на образно-чувственном уровне, превращает их (проращивает) в конкретные образы и информацию. И, если душа не структурирована Софией, если она заранее не ведает общую картину истории, то вырастают, или полуфантастические образы будущего, или совсем нечто хаотичное и безсмысленное. Т.е., человек неверно расшифровывает приснившееся. Он расшифровывает не как есть, а как хочется... И это касается не только сна…
Нужно еще понимать, что различные персонажи из снов чаще всего олицетворяют не конкретного человека, который «просто приснился» а некие «исторические процессы», начиная с истории личности, близких и заканчивая мегаисторией. Сон — это своего рода мистический театр. А снящиеся персонажи в нем — это актеры, играющие роль какого-либо исторического процесса. И за внешними образами сна всегда стоит глубокая история жизни самого человека, или же история человечества, причем история, подвязанная к такой структуре мироздания, к такой реке времени, которая и описана в Апокалипсисе. В таком случае, сон — это отображение духовного состояния нашей души, показывающий - в какой точке мироздания находится в данный момент душа или будет находиться в будущем. Таким образом, говоря обобщенно, сон — это полет по структуре времени, подвязанной к Богу Слову. Поэтому ум, просвещенный Софией Божией, читает сны Святым Духом. Кстати, Ангелы видят наш мир примерно так, как мы видим сны. Для них все материальные объекты представляются в символьно-образном формате. Ведь один и тот же предмет, в зависимости от ситуации, может принимать разный смысловой образ, а посему Ангелам важен смысл-содержание, а не форма. Допустим,например, когда ангелы видят женщину в платке, они видят не бабу с тряпкой на голове, а мироздание, причем третьего уровня подчиненности. Первое мироздание – это Спаситель. Второе – мужчина. Третье – женщина. Тряпка на голове женщины для ангела обозначает, что это мироздание завернуто в мироздание-мужчину. Наша Церковь завернута в Богородицу, поэтому Она – Покров.
ЛОГОСИСТЕМНОЕ ВИДЕНИЕ СОНМО-ЛОГОСОВ
СИСТЕМНО-ЧИСЛОВОЕ ВИДЕНИЕ ЛОГОСА СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ ИВАНОМ ПАНИНЫМ
В древности иудеи и греки выражали числа буквами своего алфавита. Подстановка этих чисел на места соответствующих букв библейского текста приводит к удивительным открытиям. Например, если в трех важных существительных первой фразы Ветхого Завета (Бог, небо, земля) буквы заменить числами, то получится сумма, равная 777=7х111, древнееврейский глагол “сотворил” имеет суммарное числовое значение 203=7х29. И т.д. В Новом Завете родословие Христа, состоящее из 17 стихов, дает суммарное числовое значение словарных единиц, равное 42364=7х6052 (интересно, что греческое слово “Иисус” дает сумму 888, а число зверя, или антихриста, или сатаны, в Апокалипсисе равно 666; оно получается, если греческое слово “зверь” обозначить буквами еврейского алфавита...).
Иван Панин показал, что весь Ветхий и Новый Завет охватываются многими тысячами подобных числовых особенностей. Иваном Паниным обнаружены цепочкообразные числовые закономерности, проходящие сквозь все Писание и связывающие воедино весь его текст. При этом они охватывают значение, грамматические формы, значимость места и порядковый номер каждого слова и каждой его буквы, так что любое слово и любая буква имеют свое определенное предназначенное им место. Например, Ветхий Завет писали 21=7х3 человек, упомянутых в Библии, суммарное числовое значение их имен равно 3808=7х544. Из них в Новом Завете фигурируют семеро, числовое значение имен которых составляет сумму 1554=7х222. Имя Иеремии встречается в 7 книгах Ветхого Завета в 7 различных формах древнееврейского языка 147=7х21 раз, имя Моисея упоминается в Библии 847=7х121 раз, причем с этим именем связаны 38 или более похожих числовых зависимостей.
Из теории вероятности строго математически следует, что обнаруженные в структуре оригинального библейского текста числовые особенности не могли возникнуть случайно,( вероятность этого равна нулю), а являются результатом заранее спланированного и осуществленного Замысла. При этом его осуществление практически невозможно на произвольном алфавитном, словарном и грамматическом материале. Следовательно, план должен был предусматривать создание соответствующего алфавита, словарного запаса и грамматических форм древнееврейского и греческого языков. Необходимо было учесть также психические, общеобразовательные, стилистические, возрастные и прочие индивидуальные особенности каждого исполнителя указанного замысла. В целом сложности замысла и трудности его воплощения в жизнь возрастают до бесконечности.
Известно, что Библия писалась 1600 лет с перерывом перед Новым Заветом в 400 лет, отсюда должно быть совершенно ясно, что это не мог сделать разум писавших ее авторов, живших в разные эпохи и в разных странах, причем некоторые из них были необразованными. Следовательно, это мог спланировать и осуществить (продиктовать) только Бог Духом Святым (богодухновенно). В самой Библии факт участия Творца подчеркивается более 2500 раз, примером могут служить слова: “Все Писание богодуховенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности” (2 Тим 3:16).
Необходимо также сказать, что открытые Иваном Паниным числовые закономерности не встречаются больше ни в каких других человеческих текстах, включая неканонические (назидательные, полезные) книги, добавляемые иногда в Библию, а также апокрифы (отреченные, подложные книги, к которым приложил руку лукавый). Эти закономерности присутствуют только в канонической Библии, состоящей из 66 книг – 39 книг Ветхого Завета и 27 книг Нового Завета; причем, если добавить или изъять из нее не только книгу, но даже одно слово или одну букву, или изменить порядок слов, то соответствующие закономерности и связи нарушатся.
Таким предельно простым и бесконечно сложно осуществимым способом Господь защитил Свое Писание от всяких ошибок, изменений, вставок и купюр. Не случайно поэтому, Иисус Христос говорит, что “ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все” (Мф 5:18). А в конце Библии содержится следующее грозное предупреждение: “Если кто приложит что к ним, на того наложит Бог язвы, о которых написано в книге сей: и если кто отнимет что от слов книги пророчества сего, у того отнимет Бог участие в книге жизни и в святом граде и в том, что написано в книге сей” (Откр 22:18-19)... Не случайны также и те великие усилия, которые употребляли древние иудеи для сохранения текста своего Закона неизменным, и непрекращающееся стремление лукавого умалить и дискредитировать Писание, представить его рядовым историческим мифом – это он “подбрасывает” продиктованные им многочисленные подложные писания, или апокрифы, например, одних только апокрифических евангелий известно более 50.
Первая фраза Ветхого Завета “В начале сотворил Бог небо и землю” (Быт 1:1) имеет 7 древнееврейских слов, состоящих из 28=7х4 букв, причем первые 3 слова, содержащие подлежащее и сказуемое, имеют 14=7х2 букв, столько же букв содержат и последние 4 слова (дополнения). Самое короткое слово стоит в середине фразы, число букв в этом слове и слове слева равно 7, число букв в среднем слове и слове справа тоже равно 7. И т.д.
В Новом Завете первые 17 стихов первой главы (Евангелие от Матфея) говорят о родословии Христа. При этом первые 11 стихов охватывают период до переселения в Вавилон, они содержат 49=7х7 словарных единиц (разных слов) греческого языка, число букв в них равно 266=7х38, из них гласных 140=7х20, а согласных 126=7х18; число слов, которые начинаются с гласной, равно 28=7х4, а с согласной – 21=7х3; число существительных равно 42=7х6, не существительных – 7; имен собственных – 35=7х5, они встречаются 63=7х9 раз, в них мужских имен – 28=7х4, не мужских – 7, мужские имена встречаются 56=7х8 раз; слово Вавилон состоит из 7 букв, нарицательных имен существительных – 7, в них число букв равно 49=7х7; имеется также более 20 других аналогичных числовых особенностей. И т.п. Похожие числовые закономерности заложены в остальные стихи родословия, а также в весь текст всей Библии.
О РЕАЛЬНОСТИ АДА
Из записок Мотовилова
"...Следовало бы мне сказать еще и о том, как в Киеве показано было мне, что такое есть сила тяготения, открытая Ньютоном и от невидимого учителя моего названная благодатию Всесвятого Духа Божиего, лучами Своими могущественнейшими всего на свете содержащего всяческая в горсти Своей - аще земная, аще небесная. То есть именно восемь твердей небесных, про которых сказано, что То (т.е. «тверди») - суть светлее всякого кристалла твердо горизонтально устроенные, неизмеримые для человека, но измеряемые Богом и Его Святым Духом, объемлемые круговидными простынями, или дискообразными кругами сущие, между коими помещаются семь эфирных пространств, в коих движутся вокруг семи центральных громадных солнцев или небесных кругов семь млечных путей, состоящих опять из безчисленных солнечных систем. И что наш мир находится в самом последнем над бездною тварном небе, и что ниже оного и восьмой водной же тверди находится, как выше сказано, геенна - огнь вечный, несветимый и неугасаемый - тартар, лютый мраз, червь неусыпаемый, тьма кромешняя или внешняя, и, наконец, смерть вторая..."
Повторим это видение Мотовилова ПО ПУНКТАМ и сравним с информацией от старца Самуила:
сила тяготения, открытая Ньютоном и от невидимого учителя моего названная благодатию Всесвятого Духа Божиего
О возвращении я умалчиваю, потому что оно бывает по-разному. Бывает,
Ангел остановится в звездном мире: и посмотришь на звезды: какие метеоры,
какие кометы, какие аэролиты, а самые маленькие звездочки — величиной с
заварной чайник, такая величина ее, будучи в один локоть от нея. Это вещь — не имеющая в себе ничего материального, это свет, заимствованный в большем или меньшем размере от Сиона! Острые лучи вокруг ея одинаковы. Метеоры — это материки, кометы — это камни, аэролиты — это льды, в большем или меньшем размере. Каждое свойство это облито светом Славы Сионской. Она же есть и Сила Божия, которая и носит эту вещь в пространстве, также как нашу Землю —невидимая, благодатная Сила носит, а там — видимая светоносная.
восемь твердей небесных, светлее всякого кристалла
твердо горизонтально устроенные,
неизмеримые для человека,
объемлемые круговидными простынями,
или дискообразными кругами сущие
между коими помещаются семь эфирных пространств,
в коих движутся семь млечных путей,
состоящих опять из безчисленных солнечных систем.
вокруг семи центральных громадных солнцев
или небесных кругов
О ЦАРСТВЕ ВОСЬМОГО ДНЯ ПО ДУХОВИДЦУ СТЕПАНУ СОРОКИНУ
Мои глаза замечали создания, о которых я так и не смог узнать, животные они или цветы, ибо не то их головы были украшены букетами, не то у созвездий цветов были корни, похожие на лапы животных...
В одно и то же время я видел себя и летящим в воздухе, и идущим со Старцем по дороге. Я — идущий по дороге, видел себя летящей вдали птицей, и мне радостно было глядеть на свой полёт. А я — летающий над деревьями, видел себя идущим внизу по дороге, утешающим и ласкающим зверей и птиц.
Я видел себя то птицей, красивой, большой и белой, то вдруг замечал, что мгновенно превращался в совсем крохотную птичку, покрытую золотистыми перьями. И меня охватывал восторг от сознания, что я могу меняться и принимать разные окраски оперения.
Желая подражать птичьему пению, я запел человеческим голосом песню так громко и сильно, что эхо её прокатывалось подо мной в лесах и садах, улетало вдаль и снова волною возвращалось от горизонта.
Песня была без слов, не грустная и не радостная, но такая, в которую я вложил всю свою душу и сердце. Это пела моя душа...
Идя по дороге со Старцем, я заметил впереди огромную гору, такую высокую, что посередине её лежала синяя пелена облаков, а вершина поднималась над ними... На самой вершине виднелось солнце.
При виде этой горы всё существо моё встрепенулось, и я спросил Старца, что за гора тревожит душу мою?
Старец отвечал: «Это — Храм Мира Божия».
Когда мы подошли ближе, я увидел на вершине здание огромной величины. Купол его был так громаден, как будто, на вершину горы село солнце. Основание Храма было окутано синей дымкой. Священный трепет овладел мною при виде этого исполинского храма. Казалось, это не мы идём к нему, а он плывёт к нам...
Прямая дорога привела нас к ограде и воротам. Такой ограды я ещё никогда не видел: живые деревья росли и сплетались, как виноградная лоза, в прекрасный узор. Уму человеческому не понять, кто велел им так расти. Между сплетённых в узоры живых ветвей свисали огромные розы и золотые плоды. Розы и плоды висели тучными гроздьями и так густо, что ограда казалась от этого изобилия сплошной и непроходимой.
И на дороге, и в ограде виднелись высокие столбы с белыми флагами, в центре которых, как множество солнц, горели и сияли золотые круги. Повсюду порхали прекрасные, как райские цветы, птицы. Они словно сторожили ворота и, завидя нас, подняли оглушительно звонкое пение.
Мы вошли в ворота, сплетённые вязью цветов, ветвей и плодов.
И тогда я увидел Храм Мира Божия вблизи.
Он возвышался над плодовыми садами, купол его и был тем солнцем, которое давно озаряло нам путь, Слепящим золотым огнём горел купол, закрывая весь небосвод. Храм был такой великий, что я почувствовал себя песчинкой.
От этого безмерного солнечного Храма веяло святостью вечного покоя и мира. При виде его душа моя стала шириться, расти, и благость, как морская волна, ворвалась в неё и наполнила всё моё существо. Душа моя светилась, зрение и слух исполнились неведанной остроты и широты...
От ворот нас провожала стая птиц, облепивших нас и певших свои радостные и святые песни.
Мы увидели множество святых людей в белых одеждах, подобных одеянию моего Старца. Они шли нам навстречу, держа в руках знамёна славы, и пели радостный гимн приветствия. Края их белоснежных одежд сияли солнечным светом.
Когда они подошли к нам, то опустились на колени, и мы со Старцем тоже упали на колени и поклонились им, а они нам — до земли.
Одни из них были подобны Старцу, другие молоды, как ангелы Божий. Они были такими родными и близкими, что я не могу выразить словами всей близости сердец и счастья нашей встречи, не способен описать то, что было со мной и кем я был в то время с ними и для них, и они для меня.
Они встретили меня с чувствами неизмеримо более высокими, чем те, с которыми невеста встречает жениха, мать — любимого сына, давно пропавшего без вести, или дети — свою мать; они встретили меня с большей честью и славой, чем встречают царей или первосвященников...
Они, святые и родные, одели меня в священные одежды, возложили мне на голову венец славы и любви. Венец был драгоценным, и на нём были слова о величии, славе, любви и мире. Они взяли меня под руки и, полные любви и радости, повели по священной дороге. Они пели хвалебные песни во славу встречи, жизни, мира и радости.
Я же сам уже не чувствовал себя слабым, грешным, недостойным, чужим и бедным. Сила жизни, могущество и блаженство наполнили душу мою.
Мы шли как бы на великий праздник. И нас ожидала там тьма народа. Душа моя торжествовала, ибо это великое собрание святых ожидало меня, и в честь меня будет праздноваться великое торжество.
Не могу и поныне сказать, я ли там был или моя бесплотная душа, но знаю одно, что множество святых пело хвалебные песни от великой радости, что я туда прибыл.
В садах у реки было приготовлено всё для пира и праздника.
Как в летних царских садах, всё было украшено с неземной роскошью, и под сенью деревьев стояли столы, накрытые для царской трапезы.
Храм Мира Божия стоял на возвышенном месте. Безмерно огромный Храм этот не был похож на наши храмы. Стенами ему служило множество опоясывающих его великих и высоких колонн.
Это множество колонн сверху образовывало кольцо, на котором лежала крыша Храма. Купол светился золотом и был самим расплавленным Солнцем.
Колонны Храма Мира Божия снизу доверху исписаны золотыми сияющими буквами и знаками, и над каждым словом — окно, подобное огромному человеческому глазу. В самом низу каждой колонны — дверь, подобная иконе с образом, к которой вели четыре ступени. Двери маленькие, для одного человека, не более.
То Солнце, что было куполом Храма Мира Божия, проходило огненным столбом посреди Храма. И я так и не знаю, от Солнца ли этот огненный столб, или из столба огня и света рождён купол Солнца.
На огненном столбе медленно вращался Храм Мира Божия, и свет этого столба внутри Храма пробивался через множество окон, глазу подобных, что были над словами колонн, и от этого весь Храм излучал сияние, словно был осыпан звёздами и алмазами...
Вокруг Храм кольцом обтекала большая река, и вода в ней была чище слезы. Через эту чистейшую реку переброшено четыре моста, к которым вели четыре широкие дороги со всех сторон, света.
Против каждого моста у Храма стояло по огромному сосуду, подобному золотой чаше. Чаши были высокие, как горы, но рядом с Храмом они казались крохотными хижинами, приютившимися у подножия исполинской горы.
Из первой чаши вырывалось огненное пламя; из второй — изливалась чистейшая вода, которая текла и наполняла реку, опоясывающую Храм; из третьей — исходил синий дым, окутывавший весь Храм снизу доверху, отчего он казался лежащим в синем прозрачном облаке; в четвёртой — росли цветы, и их было так много, что они, как пена вина, переливались через край чаши. От цветов струилось великое благоухание, наполнявшее души и сердца святых жизнью и благом Господним.
Сосуды искрились драгоценным металлом, и исходили от них огонь, вода, облако и благоухание.
Много было через реку и других, малых, мостов. Но среди них ни одного одинакового, похожего на другой. Мосты железные, каменные, деревянные, узкие и широкие, странные и причудливые мосты, сплетённые из тонких верёвок и нитей. И хрупкие мостики, сооружённые из тонких палочек и веток, по которым, казалось, и пройти нельзя.
А подле каждой чаши росло по огромному ветвистому дереву, и никакое дерево не похоже на другое. На ветвях их много птичьих гнёзд, выложенных из цветов, птицы порхали среди листвы и пели, вознося души святых к Богу света...
Пред кольцом реки стояли сидения для святых, подобные царским тронам. Каждый из них имел своё место, и никто другой не мог занять его. И каждое место имело имя святого, и никто там не назывался по имени другого.
Места эти были по-царски величественны и так широки, что двое могли усесться. И перед каждым троном стоял стол.
Я увидел, что места заполнены, там было заседание, на которое ждали Старца со мной. Мой Старец задержался, беседуя с людьми, и мне указали на его место, чтобы я присел. На столе перед троном Старца лежала книга, на которой было написано моё земное имя. Я недоуменно раскрыл её. В ней не было ещё ни одного слова, только чистая бумага...
И тут мне сказали: «Вот, идёт твой Отец», и я увидел Его.
Нет сил выразить то чувство радости, которое охватило меня, когда я увидел Его величие и славу!
Я не могу теперь сказать, почему я знал там имя моего Отца, ибо Его имя, как и моё имя, на земле были совершенно иными.
Никто из живущих на земле не в силах понять той радости и величия моей души и трепета сердца, когда я увидел идущего ко мне Отца!
Все святые исполнились той же радости, видя моё счастье. Близкие и дорогие, они запели священные песни в честь моей встречи с Отцом.
Одежда на Нём блистала, как снег от солнца, а волосы переливались, словно отражали розовое пламя. Глаза Его вмещали всё небо и звёзды и были до краёв полны бесконечной любви и мира.
Он, Отец мой, заключил меня в свои объятия, поцеловал и сказал: «Сын мой, ты — жизнь моя и радость. Сердце моё в тебе, и твоё во мне. Я живу тобой и для тебя, чтобы давать тебе жизнь и благо. Всё, что ты видишь моё, — всё твоё и для тебя, как и ты для меня. Ты был на земле, а я здесь, у Святого Храма Божия на небе. Не оставь и ты на земле сына твоего, как я не оставлю тебя, дабы и он был, как ты и я, — вместе с нами одно. Не оставь его: питай, учи и люби, как я тебя».
На груди Его был крест. Он снял его и надел на мою грудь...
И крест этот был не крестом казни и смерти, не крестом страданий, мук и скорби, а Крестом Жизни. А в середине, где скрещивались две перекладины, был огненный, сияющий глаз.
Когда Отец сел рядом со мной, я понял, что Он — единственный на всём свете, кто близок душе моей и сердцу. Он был Отцом и матерью мне родной. Не знаю, как это выразить... Голосом и любовью Он подобен матери, и Его нельзя было спросить, где мать моя? Но Он был больше, чем мать, Он был в то же время и Отцом. Мне кажется, я называл Его там — то Отцом своим, то матерью.
Да и все святые были братьями и сестрами мне родными, не мужчинами и не женщинами, а чем-то большим, всеобъемлющим в своей святости.
Как возвысилась душа моя, какое могущество жизни почувствовала она в себе! Сколько славы, величия, радости, счастья и блага я испытал!
Но это могущество, сила и слава были не земными, не теми, что порабощают и унижают слабых. И величие души было не то, когда все другие становятся ниже тебя. И слава была не та, что зиждется на бесславии ближнего. И блаженство и радость были не те, что приобретаются ценою людских слёз, печали и страданий. Всё было — небесным, исходящим от вечной любви Божьей.
Все святые братья мои радовались, смотрели на меня, на Отца моего и говорили друг другу: «Как он прекрасен! Он похож на Отца своего, как одно лицо...»
И я слышал слова и, видя счастье и благо на лицах их, сознавал красоту своей жизни, и душа во мне росла величием славы и чести.
Золотая книга лежала передо мной на столе. Её дал мне Отец мой и сказал, что Он написал эту книгу о жизни на земле и о жизни высшей, которой я жил с Ним. И никто не мог прочесть её, кроме меня самого.
Когда я читал Книгу о жизни высшей, лица всех святых сияли благом и радостью. А когда читал о жизни моей на земле, их лица изменились и печально склонились к земле.
И я узнал о судьбе своей жизни на земле. И страдал о себе, но не о том человеке, каким стоял я у Храма Мира Божия, а о том жалком себе, который остался на земле.
Был я великим, чистым и прославленным у Храма, но сердце моё больно сжималось по тому мне, что лежал на земле, и я страдал о нём, как о родном сыне.
Когда, читая книгу, я скорбел о своей земной жизни, о грехе, заблуждениях и страданиях души моей, в которой был Дух жизни, Отец мой увидел печаль сердца моего, обнял меня и утешал, говоря, что он написал мне Книгу о жизни и о пути жизни, которым я пришёл к Храму Мира Божия, к святым, к родным своим, и помог мне этим. Но я должен унести с собою отсюда и ту нетронутую книгу с белыми листами, что носит имя моё, и написать её для себя, для того себя, что находится на земле заточённым в тело, дабы научить его путям, которые приведут его к Храму.
И говорил мне Отец мой, чтобы я научил себя в Жизни жить, Духом дышать, Словом творить и Разумом видеть Свет жизни и те пути Веры, которые ведут к Храму Мира Божия, где святые совещаются о Жизни всех.
Это утешило меня и наполнило радостью благой надежды. И святые подняли головы свои, и лица их были исполнены радости о моей жизни. Они верили, что я возвращу себя на святое место своё, как и они возвратились в полноту всей жизни и духа,
Святые, близкие душе моей и сердцу моему! И на земле я знал уже подобия их и всегда узнаю. Ещё не раз встречусь я с многими из них, и те, кто узнает меня, — не уйдут от меня и не покинут...
И я понял, почему святые были так счастливы и рады мне, посетившему их. Они радовались тому, что я возвращусь на землю, и приведу себя к Себе, и многих приведу к Ним, ко Храму Мира Божия.
Они же, святые, — не могли снова вернуться на землю, как вернусь я, ибо многие ожидали Сынов своих к себе.
Храм Мира Божия медленно вращался на огненно-солнечной оси. Ослепительно горел его купол, сияли, как мириады звёзд, окна его колонн...
Вдруг я увидел высоко на небе огненный Крест. Он состоял из разноцветных звёзд и двигался по небу. Я не мог оторвать от него взора. Крест плыл недосягаемо высоко. Мне захотелось, чтобы он опустился к Храму, и я даже вскинул руки к небу, желая привлечь его вниз.
И он послушался мановения моей руки и стал опускаться. Я был восхищён его ослепительною красотой. Я хотел видеть его водружённым на купол Храма Мира Божия и водил рукой, словно ведя его к Храму...
И звёздный Крест опустился на Храм Мира Божия и застыл на его солнечном куполе. Безмерно радостно было моей душе видеть его водружённым на золотом горящем куполе.
От Креста струились и сияли радуги. И от головы каждого святого исходили сияющие нити, каждая из которых тянулась к Кресту на Храме Мира Божия. Множество нитей, как алмазные сети, дрожали, простираясь от голов святых до недосягаемой высоты Креста на куполе Храма. И ни одна нить не терялась в сиянии.
От Солнца, что на Храме, исходили во все стороны большие радуги и как бы покрывали своими сводами всё великое собрание Святых.
И ещё спросил я у Отца моего: «Кто строил Храм Мира Божия?»
И Отец сказал: «Кто видит его — тот и строил».
Когда же Храм вращался вокруг себя, я увидел среди его колонн Образ, сияющий огнём от света, что озаряет Храм изнутри... Образ был подобен Сыну Божиему, каким я видел Его в Соборе Храма Сына Божия, Христа Спасителя. Сердце моё встревожилось любовью к Нему, ибо Он тронул Душу мою Светом очей Своих, и Душа моя слилась с Его Духом. Очи Его пронзили Дух мой, и я узнал Его, как себя самого. Вот Образ Того, Кто созидает Храм Мира Божия!
И я сказал Отцу моему, что узнал Сына Божия Христа, Спасителя души моей.
А Отец отвечал: «Образ Сына Божия подобен Тому, Кто знает Его. А знает Его Отец. И тот, кто знает Отца, — в том будет всё: Бог, Отец, и Сын, и душа, и будет Бог Един».
Я знал, что Сын подобен Отцу, и я подобен Отцу и Сыну, и потому, куда бы ни смотрел я оком Духа моего, я видел то, что являл мне Дух, и видел подобное себе самому.
И Красота Храма Божия, и Величие, и Слава его — были от Духа Жизни. И кто Дух познает и в нём жить будет, тот будет знать и Того, Кто создаёт Храм Мира Божия и Красоту Его.
ГЛАВА 16
Два живых Солнца сливаются в одно. — Река, Сад и Озеро Жизни. — Падение.
И обошли мы с Отцом моим вокруг Храма Божия по-над рекой, и видел я все мосты, ведшие ко Храму, и Святых из всех народов земли нашей.
А по племенам, языкам, расам и нациям узнать их было нельзя, ибо все Святые были одинаково родны моей душе. Только на самих мостах, что ведут через Реку Живой Воды, можно узнать о том.
Святые торжественно и благоговейно встречали нас с Отцом. Их желание и радость я знал от Отца: привести с земли тех, кого они ожидают; и что кончилось для них время, и они перейдут всякий свой мост ко Храму Мира Божия, где жизнь не имеет уже ни прошлого и ни будущего, а только настоящее...
Так мы обошли вокруг Храма Божия; и провожавшие и встречавшие нас со знамёнами и пением ликовали о том, что Бог дал им жизнь и разумение, и что Бог с ними пребывает в Отце и Сыне Душою Духа Своего, и созерцает то, что творит Сам Себе.
Сел Отец мой на своё место, сел и я. Святые окружали нас честью и славой.
Я увидел, что невысоко над нашими головами стояли в воздухе два сияющих солнца. Светила те были совсем близко друг к другу и так красивы, что нет в человеческом языке слов, чтобы описать их. Они простирали свои лучи, подобно тому, как цветок простирает лепестки. В середине светил кипела ключом света жизнь, и были они живыми. Они плыли по воздуху, оставляя за собой радужный след семицветного сияния...
Я смотрел на красоту солнц и на радужный след, что тянулся за ними, и сказал мне Отец мой, что эти живые светила готовят нам путь во святейшие места жизни Духа, где в Боге всё и Бог во всём. И ещё сказал Он: «Возьми книгу неисписанную и поведай в ней душе твоей земной, чтобы знала она, а с ней и многие умы мира, — Отца и Сына, как Бога единого с собой».
Когда я взял книгу, то собрание Святых торжествующим возгласом, полным радости и надежды, воскликнуло, что свершилось то, чего ожидали они у Храма Мира Божия для своих и себя.
Все Святые подняли знамёна Чести и Славы, Любви и Красоты, Жизни и Света и воспели великую песню, под стать тем знамёнам.
Под пение Святых во мне возвеселилось сердце и слух, а вокруг становилось всё светлее и светлее... И только тогда я заметил, что мы с Отцом моим медленно поднимаемся в воздух.
Мы с Отцом поднимались на тот радужный путь по небу, который уготовали нам два живых Солнца. Храм Мира Божия и Собрание Святых остались далеко под нами, и с высоты нашего полёта Храм был подобен прекрасной, как Ангел, Деве, стоящей в белых одеждах посреди голубого сияния. А солнечный купол напоминал горящую золотом подвенечную корону на её главе.
Мы поднимались всё выше и выше, и казалось, что дева в белоснежных одеждах следовала за нами. Как было радостно шествовать по радужной дороге! Я крепко прижался к Отцу моему, так крепко, словно сросся с ним, и мы легко и быстро неслись вперёд.
И Отец, и я стали совсем прозрачными. Ноги и руки мои были, как розоватое стекло. Голос мой был, как голос Отца, а Его — как мой и как у Старца. Отец заменил собой моего Старца, да и я заменил себя каким-то высоким и святым, иным Я...
Два Солнца и их радужная дорога привели нас к ограде, излучающей ослепительное сияние. Ограда была пламенной. Множество огненных лент извивалось и струилось, подобно быстрому течению. И над этим сверкающим пламенным рубежом остановились в высоте два Светила.
Я дивился ограде и восхищался её слепящей красоте. Отец сказал мне, что это — граница пределов Святейших мест.
Мы приблизились к ней, и тогда я смог увидеть, что это — огненная золотая река. Излучая сияние и свет, она текла выше берегов, но не разливалась. Текла быстро, однако же тихо и величественно. Два Солнца стояли над золотым пламенем реки, перекинув в недосягаемой высоте через реку мост радуги.
Мы стояли над Рекой Жизни. В ней было множество существ, подобных рыбам, но с даром речи. Сначала мне показалось, что сама река звучит музыкой. Но это существа, подобные рыбам, двигались в воде, поднимались, и парили над нею, и пели песни, полные ликованья жизни.
Я глядел на них и говорил им так, как учил меня Отец мой: «Желаю вам всем блага и радости. Даю вам мир и привет!» И они взыгрывали от счастья и радости, и ещё громче звучали хоры их песен.
На другой стороне огненных вод было священное лето жизни.
Там, за Рекой Жизни, меня уже не удивляло то, что может поражать ум человека. Там не было ничего, что не имело бы жизни и дара речи и не радовалось!
И душе моей больше не казалось невозможным и необычным всё то, что я видел. И красоты лета Господнего, и радости святой жизни уже нельзя передать нашим бедным земным языком.
По мосту радуги, пронизываемые семицветным огнём и сиянием, мы прошли над Рекою Жизни... И два Солнца были так низко надо мною, что хотелось дотянуться до них.
Мы спустились с семицветного моста. Дорога окончилась. Мы оказались в Святой Земле.
Там был не наш день и не наше время. Время окончилось.
Земля не была темна, как наша. Она была светла и прозрачна, как кристалл или чистая вода. Я шёл и оставлял за собою золотые следы на этой земле, и они горели огнём.
Отец мой и я от избытка блаженства и любви слились вместе, радуясь лету Господню и Святой Земле. И два Солнца слились и превратились в одно. Я догнал его и вошёл в его золотистую массу, и Солнце вошло в меня, и я перестал видеть и ощущать себя....
Это была Святая Земля, где была только Жизнь в блаженстве красоты божественной; где царили любовь, мир и радость; где пребывал божественный Свет и никогда не бывало тьмы.
Царство правды!.. Боже мой! Как описать его словами человеческими? Где возьму я понятия, примеры и образы? Где найти чувства и мысли, способные передать то, что я видел? Нем и косноязычен я перед несказанной красотой Твоего творения!
Сердце моё ещё что-то знает от Души моей, а разум, это слабое порождение бренного тела, — бессилен. Но я буду писать... Сердце станет биться, и ему легче будет.
Придёт время, и мы узнаем. Если ум не воспримет, то у кого есть сердце чуткое — поймёт. Сердце лучше знает Душу, чем самый учёный разум.
О сердце! Скажи хоть ты нам о Духе нашем!
Святая Земля! Что за чудесная, живая и мудрая там природа! Всё и всё — живое, всё говорит, поёт и радуется. И ничего нет безмолвного, мёртвого и недвижимого. Всё имеет уста Господни. Всё имеет слух Господний. Всё имеет зрение Жизни и Света. Всё проникнуто разумением жизни.
Я не знаю, с чего начинать, и как писать, и где взять нужные слова. Тут, на земле, я слаб и немощен. Теперь я не тот великий
Я, что там был, есть и буду. О, помоги мне ты, святой и великий Я, помоги мне, немощному!
Свет там был светом какого-то дня без начала и конца... Видно было, как живые деревья пускали корни в светлую и прозрачную землю. И земля та прозрачная была не одного цвета, а многих, и среди них — множество цветов, неведомых нашему бедному земному глазу.
Деревья — живые и умные, с глазами и устами. Я шёл мимо них, а они мне говорили... Они во много раз лучше знали жизнь и душу мою, чем мой земной разум. Эти деревья потому и были так прекрасны, что они — живые, полные одухотворённой радости, с глазами, ушами и устами Господними. Всякий листочек имел свой глаз, и в нём светилась душа живая. Вместо плодов деревья были покрыты устами, глазами и ушами. И глаза их сияли, как звёзды на прекрасном небе.
Я бродил по Саду Жизни, деревья и цветы приветствовали меня, пели честь и славу величию души моей, возносили мне благодарение за жизнь и благо, данное им.
Я не в силах писать так, чтобы земной ум понимал, так, как велит сердцу моему Душа. В редкие минуты покоя и уединения, когда ум забывает себя, веет Духом разумения на сердце моё... А когда уму всё очень понятно и просто — сердечные очи закрыты и не видят Душу, святость и величие её. Душа — красота жизни, которую она сама творит. Душа творит жизнь и радость.
Там были деревья, как снег, белые, украшенные золотистыми узорами и плодами. Всё кругом радовалось жизни, всюду трепетали золотистые искры.
И появились светлые существа, подобные животным, но с человеческими лицами. Они ликовали и радовались мне. В воздухе пролетали золотые пчёлы, головки у них были, как у детей. Они невероятно красиво жужжали, словно пела струна на каком-то божественном инструменте. Я сам летел над Садом святого лета... И со мной вместе парил в воздухе хор Царства Небесного, подобный Ангелам. Лики у них были, как у невинных и безгрешных детей, светлые и добрые. Цветные одеяния такие прозрачные, что их едва видно. Одежды словно растворялись и таяли, как облака.
И воздух не был пуст, как у нас на земле. Он тоже полон жизни и существ. В нём носились цветы, сверкающие, как звёзды или огромные светлячки, проплывали растения, светящиеся, как облака, облитые золотом заката. Встречались существа, глаза которых сияли, как звёзды. Мимо меня пролетали птицы, чьё оперение ослепляло мой взор, а пение наполняло всё моё существо блаженством и вдохновением.
Душа моя была там, как царица, все чувства были для неё открыты, и царство Божие слилось с нею, ибо она не знала преград и тяжести тела. И Душу мою ничто не удивляло, как удивляет, когда она заточена на земле в тело, Она впервые познала Себя там, исполнилась величием жизни и могуществом.
Когда Дух мой царствовал в саду жизни и красоты, я увидел множество Духов, подобных Ангелам.
Они сияли на небе, как звёзды, как искрящиеся сгустки света... Когда они опускались вниз, всё подле них озарялось райским свечением.
И я увидел под собою Золотое Озеро.
Я спустился к нему. Озеро было наполнено не водой и не огнём, оно было само Дыхание Жизни Бога... Вокруг него царство Великих Духов Божества, средоточие Жизни и Покоя, и мгновение там — как вечность.
Дух мой видел Богов, подобных великим Солнцам. От них исходила Жизнь. Эти Божественные Духи и были Творцами всего. Сияние от них было молниям подобно. Боги те исходили от Солнца и были сами, как Солнце.
Когда Дух мой увидел Светлых сияющих Богов — я потерял себя и стал будто бы Духом и Вездесущим... Я всё видел и слышал, но моя радость и блаженство были уже не во мне — но во всём, что я видел.
Я знал, что я стал чем-то неизмеримо и бесконечно большим, чем был. Всю Жизнь я имел в себе, моя Жизнь была во всём, что меня окружало.
И Жизнь моя устремлена была к Богам. Я был для них всем, и Они для Меня всем. Они пели во имя Духа моего, называли новое и вечное Имя моё, которое всегда было моим. У всякого Духа есть своё вечное Имя, и оно пребывает вечно. Больше я не видел и не чувствовал себя отдельно от того, что созерцал и слышал. Я был везде, во всём и всё. Я был как сама Жизнь. Всё отныне было для Меня, и Я был для всего.
Ничто лучше и выше не могло быть для человека, что бы он ни пожелал на свете. Желания земные не знают, чего может достичь Дух человека. И разум земной не может того уразуметь...
Золотое огненное Озеро... Здесь обитали Боги светлые. Они творили Жизнь, Благо и Красоту. Святейшие, Вездесущие Творцы Жизни и Блага!
Они были в кругах солнечного света. Тела Их — прозрачные, небесные. А по телу проходят нити, сияющие цветом неописуемой красоты.
Груди Их и плечи украшены горящими цветами жизни. В груди у каждого — божественный огонь, круглый, подобный яйцу. В том огне Тайна Их Святости, мудрость и сила Жизни творящей, что даёт Любовь и Радость всему.
Лица Их и глаза — всевидящие, уши — всеслышащие, ибо глаза, слух и божественный разум Их слиты воедино. И Они были всё и во всём.
Они носились над озером, и куда бы ни обращали Свой взор, Их лица и глаза всегда были обращены к моему лицу. С какой стороны ни смотреть на Них — Их очи всегда глядели на вас. Ни затылка, ни спины у Них не было. От Главы Их исходили лучи всевозможных огней. Они сияли, как драгоценные камни под жгучим солнцем.
О Боги, кто может выразить словами человеческими Красоту и Величие Ваше?!
Когда Святые, Светлые и Всемогущие Творцы снизошли в царство Своё, на золотое Озеро Жизни и Блаженства, Они славословили и воспевали, и Слов этих нельзя передать, и мир земной их не знает. Слова Их были живыми, они были Любовью, наполняющей царство Неба. Творцы пели песни творения, и от Слов Их тут же творилась жизнь на Озере Блаженства. И как Они пели, так и творилось. От слов пения Их рождались Ангелы Божий, красота сада Царства Божия. От дыхания Их наполнялось благом Озеро Жизни. Всё исходило от них. Как Они говорили, так и было.
Если Они говорили о любви, то любовь наполняла Дух мой и всё Царство. Если Они говорили слово красоты, то неизреченная Красота наполняла Царство.
И всё живущее, и Ангелы, и Дух блага — всё исходило из уст Богов Солнечных.
И всё видел Дух мой, но не дух земного «я», а Дух небесный.
Я видел святых сияющих Богов, слышал Слова Их и разумел Мысль Их. Себя я от радости и блаженства не видел, ибо вся Душа моя была в Них, и от блаженства и бесконечной любви к Ним я забыл и потерял себя.
И не могу сказать, один ли я себя не видел, а Они видели меня, или Каждый из них видел Всех, и Все Себя не видели, подобно мне?
Или, может быть, я не смел помнить себя там и знать, в каком теле мой Дух?
Да там и не надо было себя помнить и чувствовать, ибо Дух мой был во всём. Не было ничего, в чём бы не присутствовал мой Дух. Он растворился и охватил всё. И всё, что наполняло Царство Божие, пело славу могуществу Духа моего. И все творения и Ангелы, коих создали Боги, словами восхваляли радость и славу мне...
О, как жаждет душа моя земная вновь соединиться с великим Духом моим, как с Самим Богом!
Боги струились и сверкали лучами Света. И вознесён был Богами светлыми мой Дух. Открылось небо... и Источник Жизни... и Сам Бог...
Смертный ум не поймёт, что было дальше. Не поймёт, пока не постигнет своего Духа и Бога.
И когда Дух мой был вознесён, я услышал Слова, которые должен передать земной душе, сердцу и уму моему. Слова, коих никто из живущих на земле не может слышать, и передать их ему невозможно. Слова те узнает всякая душа после земной жизни...
Я слышал хвалу любви о величии, красоте и бесконечности Души моей. Всё пело, и слава наполняла всё Царство живым светом и существами неизреченной красоты!
Глаза Души моей видели всё сразу и слышали одновременно голоса всего живущего, ибо не было там ни прошедшего, ни будущего, всё слилось в один бесконечный миг.
Я был там один. Себя я не терял, не терял и своей сущности, а только возрос. И жизнь моя возросла и расширилась беспредельно в Духе моём. Хотя я себя и не видел, но был Великим и Единым, и не в одном месте, а везде и во всём одновременно.
Слепящее сияние окружило меня. Боги излучали молнии, пронзавшие Светом всё. Раздался гром сил небесных. И, казалось, всё небо и вся земля Царства стонала и пела вместе с Хором Небесным.
Я услышал Слова, отпускающие меня в путь... И Царство Сада, Земли и Неба стало подниматься вверх, а я опускаться в золотое Озеро Жизни.
Я опустился в золотой огонь жизни и блаженства, и мне стало так сладостно в нём, что это мгновение блаженства стоило всей жизни земной. Кто переживёт такое мгновение, всю жизнь его не забудет, и вся жизнь его не заменит.
Я опускался всё ниже и ниже в священный огонь блаженства, и вдруг блаженство мгновенно прошло...
Повеяло прохладой, мне стало холодно и жутко от сознания, что я падаю вниз.
Холод пронзил моё тело, и сердце моё замерло от ужаса, что я падаю вниз...
И пришла страшная мысль: я лечу вниз и упаду в море или на скалы и камни. От страха я боялся открыть глаза. Слышал только, как воздух свистит от моего падения. Мне показалось, что я, наконец, приоткрыл глаза и увидел перед моим взором чудовищные часы. Себя я не видел, и кругом была тьма туманная. Я падал вниз, и часы вместе со мной. Они были подобны грудной клетке, а внутри, как золотое яйцо, висел маятник на какой-то тонкой, как проволока, ниточке. Поверх грудной клетки был циферблат и стрелки. А времени было без малого двенадцать часов. И часы висели на тонкой ниточке, которая уходила вверх, во тьму.
Ужас охватывал меня всё больше, я чувствовал, что лечу в бездну, и, не знаю почему, стал хвататься за тонкую нитку, на которой висели скелетообразные часы. Хочу и никак не могу ухватиться, хотя она перед самыми моими глазами. После великого усилия я всё же уцепился за неё одной рукой, а другой — за часы, и мне стало легче, словно появилась надежда на спасение.
Когда я уцепился за нитку, я заметил, что маятник тихонько качнулся и стал колыхаться. И чем быстрее качался маятник-яйцо, тем меньше он становился, таял и таял, меняя свой золотой цвет на всевозможные огни...
Я засмотрелся на маятник и забыл о своём падении. Себя же я не видел, а только чувствовал.
Вдруг я услышал шум, крики, плеск воды и треск огня, брань и безобразные слова... Слышу: называют моё земное имя, грозят всякими ужасами.
От страха, что я должен упасть, и от угроз каких-то злых, враждебных мне духов, чьи голоса я услышал, — я стал пригибаться и льнуть к часам, словно хотел влезть в них и спрятаться.
И странно: сам боюсь, а голос свой слышу: «Не бойся, это — сон, всё пройдёт». И голос мой звучал не во мне, а где-то поблизости.
Я почувствовал падение и толчок.
СИОНОЦЕНТРИЧНОСТЬ МИРОЗДАНИЯ
По старцу Самуилу объясняет и высвечивает множество непонятных и темных мест Псалтири да и вообще Библии. Так что, становится ясно как Божий день, что не солнце, не земля, не звездные системы, не пресловутый центр галактики, а ТРЕХКРУГОВОЙ НЕБЕСНЫЙ СИОН является центром сотворенной вселенной. Впервые так просто и в тоже время масштабно и даже философски приемлемо рассказано об истории появления и самой сущности зла. Причем это учение, идущее не от логических построений и теологических гаданий, открывает нам рассказ Самого Господа в доступной нам форме, переданный через благословенного старца. Господь показывает нам, как Умный Живой Разделяющийся Дух, когда еще был в союзе с Благодатью Святаго Духа, Богоустремленное направление мыслей.
Старец пишет о том, что Ад - это не просто глубинный центр земли, как это было известно до него, но он представляет собой отдельно локализованное пространство, имеющее свою твердь, со своей географией. Очень много проясняет в Ветхом Завете и понятие "благодатной земли" в аду. Таким образом, этот участок ада свободен от страданий и именно там находились ветхозаветные праведники вплоть до Христова Воскресения.
ЦЕНТРОБЕЖНОСТЬ ДУХА – УДАЛЕНИЕ ЕГО ОТ НЕБЕСНОГО СИОНА
ВСЕ науки и искусства сегоденья пронизаны "творческим центробежным воображением" Умного Духа, которого покинула Соня, Божия Благодать, София Премудрость Божия. А поскольку центробежная логика апостасии ( в том числе и ангельской) ведет ко все большему совершенствованию во зле, то с необходимостью вытекает, что на Небесах нет места зараженным инфекцией ненависти к Добру и Правде. Как же Всемилостивый Бог решил проблему с отрицателями Самого Добра и Света, ведь гордость по своей сути, контръиерархична? Батюшка Самуил пишет, что падшие ангелы вынуждены были выстроить автономную иерархию. И вот, еще жалея неразумных тварей, соблазнившихся Умным Холодным Духом, Бог сотворил для них, неприкаянно скитавшихся в космосе, место, где они могли бы построить, в соответствии со своим "воображением" бесовскую цивилизацию, АД.
О ДУХЕ ЛЕСТИ И ЕГО НОСИТЕЛЯХ ПО СТАРЦУ САМУИЛУ
Господь детей любит особым усердием. Поэтому детям доступнее всего соединиться с Премудростию Славы Божией. Но что я говорю: "Господь любит детей?" Детей любят даже самые грубые сердца и жестокие умы. Смотри, даже не сродному по плоти дает конфету человек, и утешается, глядя на дите.
За что же, скажи мне, особое уважение оказывают детям? Ответ прост — за ИХ
НЕВИННОСТЬ! Смотри, как получается, и удивительно это, что и само ЗЛО любит ДОБРО, хотя самого добра никогда не делает. А если это так, то всем людям надо жить, как живут младенцы. До трех лет у таковых на уме всегда — добрая мама, а после мамы — детские игры и сладкий сон, а у нас с вами вместо мамы будет на уме всегда Бог.
И первое занятие — молитва к Богу и славословие похвальными песнями
Бога и святых Его, а потом — обыденный труд по заповедям Божиим. Но не станем учить взрослых, они сами больше нас "знают" лестиею, чем мы благодатиею Божией. Поэтому оставим Mip в покое, пускай зло разрастается, пока живот у него станет большой как гора, и тогда сама Земля стряхнет его во ад, чтобы оно больше не оскверняло Землю. А нам подобает насладиться младенческой радостию, ныне бо Христос рождается — радость младенцев и будет петь Христу: — Слава в вышних Богу, благословен грядый во имя Господне — Царь Израилев. И так как вы — младенцы по уму, со смирением в гостях у меня, бородатого отрока вашего, и по Христу — брата вашего. То уважьте и меня, как сироту Божию, и я вас буду угощать манной переваренной с медом, и питье предложу вам от ИСТОЧНИКА ИЗРАЙЛЕВА —ВОДУ, ЖИВОТВОРЯЩУЮ ДУШУ и ТЕЛО. И се, преподношу Вам людие ТРАПЕЗУ ЖИВОГО СЛОВА — на золотом блюде Благодати Божией. Вот и ТРАПЕЗА на столе, написана рукою отрока вашего и доброжелателя Самуила, и Благодатию Христовою. Кушайте, пресыщайтесь ИСТИНОЮ Боговидения.
Как зло несносно мне терпеть...
Когда я был отроком, то часто испытывал незнакомую людям радость в теле
моем, и как я хотел, чтобы все люди были радостны, добры и не сердиты. И чтобы
никто поганых слов не говорил, и не лгали друг другу, но чтобы была в людях
самая хорошая ИСТИНА. И часто видел в людях великое зло.
О, как это ЗЛО несносно мне терпеть!
Люди за незначительные вещи убивали друг друга, и я видел их в
раздражении, и приметил то, что зло входит в человека из ВНЕ, но оно
невидимое, ибо после человек не знает, что он творил. Да, и не знает потому, что в это время лестия оделась в тело его, и это творила.
Человек, по природе, даже при раздражении — на убийство руку не протянет, он сердится, но не так сильно. Вот, когда Каин убивал Авеля, то в Каина вошла лестия, и сделала это рукою Каина. Адам согрешил, но Бог оставил в Адаме довольно благодати. Лестия не может войти в Адама, а когда вскоре рождается Каин — лестия и говорит аду своему: в Раю успела, а тут и подавно успею. Рождается Божий мир — это Авель, вот и жертвоприношение творят по условию закона Божиего. Жертва та приятна Богу, дым от которой вверх пойдет. Но лестия может обладать и природой — вот она подула ветром на жертву Каина и надо знать, что она в Каина давно вошла за его беззакония, а теперь она только приумножилась в нем и сообщила силу свою на братоубийство. ЭТА ЛЕСТИЯ все сделает, что попустит Бог; ветром горы повалит, море выбросит на сушу, огонь с высоты сбросит на Землю. Она будет Солнце останавливать и Луну.
Ах, здесь бы надо сказать, кого она из мертвых оживит, из своих, и тот человек без души будет жить, она же ему будет и за душу, и за бога, и это, когда вы все увидите, и многие поймете.
Вот вам — действо БЛАГОДАТИ и ЛЕСТИИ.
Но, что ТРАПЕЗА — это манна с медом, вы же люди взрослые, поэтому боюсь, чтобы кто из вас не остался впроголодь в гостях у меня, отрока вашего сиротствующего. Я молился о вас Богу, да уготовит Вам Сам Бог ТРАПЕЗУ, надлежащую животу человеческому — яже в РАЮ и на НЕБЕ. И стал ходить, как сиротствующий отрок и собирать пищу для любимых друзей Христа Бога нашего. И молился, да покажет мне Бог Славу Свою ради КРЕСТА Христова. И даде мне Бог видеть Славу Его со всей Велелепотой ЖИЗНИ безсмертной всем созданияем Божиим, яже во СЛАВЕ и безславии. И я во СЛАВЕ Божией многих от сродник моих и знакомых не нашел. Тогда сказал:
— Владыко, Иисусе Христе, Царю Славы Божией, где мои сродницы и друзи, что не все здесь?
И Господь ласково ответил:
— Они, когда жили на Земле, то любили не Меня — Творца Искупителя своего, а любили — зло, и оно их забрало жить к себе.
Но я, как отрок млад, то подумал по-детски:
— Почему же это людям хорошо жить во ЗЛЕ? Мне про него и подумать, и
слушать плохо, а то — жить во ЗЛЕ...
И вижу, что Бозинька мой ласково отвечает мне, то я говорю Ему опять:
— Господичику мой, поведи меня туда, где зло живет, чтобы мне увидеть —
какое оно? И я спрошу его, откуда оно взялось, и пусть скажет мне, какую оно имеет силу? И почему оно само себе живет, а не с Богом? Да еще и людей себе забирает?
И сказал ласково любящий меня за детское сердце Хорошенький мой
Батюшечка Иисус Христос:
— Сейчас поведу тебя туда, где зло живет, тогда сам узнаешь, что оно делает
и откуда оно взялось, и по какой причине его люди любят.
После этих слов я обрадовался той радостию, которая меня часто радовала,
когда мне было еще мало лет, и побежал я под правую руку своего Бозиньки, и пошли.
Идем от Первого НЕБА к РАЮ, и вдоль дороги — сады богатые, а дорога —
желто-белая на цвет, да по Богу и Земля родит сад да яблоки — белые, красные, краснобокие, да большие, как литровый чугунок. И дивно — как их и дерево выдерживает? Я и говорю:
— Бозинька мой, а можно, чтобы на Земле все так родило? И яблоки, и груши, и сливы и все... все...
И Бозинька радостно сказал:
— Можно!
А потом Лицо Его опечалилось, и, тяжело вздохнув, как бы с горя, говорит:
— Так некому же?! Чуть не все стали чужими, мало-мало наших на Земле...
И я так заскорбел и говорю:
— Господичику мой, оно там так, как Ты и говоришь; вот я — малый, да и мне плохо на Земле жить. Веселия у людей одни грешные и страмные, а радости Божией нет! По их жилищам, да и в церкви — часто ссоры и драки. Я только тем и счастлив, что сирота, а как люди говорят — Бог сирот любит. Вот я — одно молюсь Тебе — своему Бозиньке, да пою, а Ты меня за то радуешь.
И опять я стал радостный, как и тогда, когда начали идти. Вот уже и РАЙ. Как здесь хорошо! И вот мы дошли до Райского Города и поворачиваем в сады, да пахучие лесопарки, и от Города до садов — большая площадь без конца и края. А люди все равны, как птицы весною — красивые, да одеты все как цветы и, как вода, плывут из Города в сады и цветущие рощи, да в травоцветущие пахучие лужайки. А другие люди из садов и пахучих парков в Город Райский идут, по одному никто не идет, в основном по три, пять, шесть человек — по разному. Да все весело разговаривают, хорошие слова говорят и радостные. Разбежались глаза мои, — что мне делать? И Бозинька мой хорошенький, и Его — БЛАГА... еще лучше! Это мне так потому показалось, что душа людская очень любит БЛАГА Божии, а Бога меньше любит. Да грешит душа и много времени живет без Бога. Но что мне делать? И на все хочется посмотреть и боюсь, чтобы не потеряться от Бозиньки моего. Так, я ухватился за край вишневой блестящей Бозинькиной ризы и туда и сюда мотаюсь — возрастом мне семь лет, а Бозинька взглянет на меня, как я за ризу Его дергаю, и — улыбнется, радостно глядя на меня, а я... так рад, даже не пересказать как.
Что на земле — по Милости Божией, то во Аде — по Правде Божией
И уже показались пределы, ТЕ, что возле АДА. Здесь распределительная
станция, здесь слышу люди плачут, и крик голосов незнакомых и отвратительных, это бесы спорят за души людские с теми пресветлыми Архангелами, которые сидят там за столами и разбирают ДЕЛА ЛЮДЕЙ до последнего волоска. Сюда и из АДА многих приводят тех, кого через Церковь люди вымолят у Бога. Есть — приводят... О СТРАХ! — все тело в ранах гнойных, побито, опухоли — как пироги, синяки; а другого ведут из ада, так еще и одежда на нем горит, да в мазуте, да воняет от них, да плачут так горько... Ах, кто же там пожалеет? Да дрожат они, и мокры так, как будто дождь прошел от многих их слез. Вот, мы стали отходить оттуда, а они к моему Бозиньке руки тянут, да так плачут, что и слова не выскажут, а Бозинька только им сказал:
— Что на Земле — по МИЛОСТИ, то здесь — по ПРАВДЕ.
И отошел Господь от места сего, а я так прижался под ризу Бозиньки, как
только сердце у меня не выпало: и страшно, и очень жалко тех людей. Вот,
думаю, после Неба и РАЯ такое видеть..?! Лучше бы это место обойти надо было... И сразу — вижу стеной стоит черная тьма. Входим в нее, и оказывается есть здесь широкая дорога, столбы телефонные, и цементные, большие и лампочки тускло горят, и все вниз, и вниз, этой дорогой — дойдешь аж во дно Адово. Но вскоре с этой дороги мой Бозинька
повернул вправо, а тут скалы низкие, каменные, невозможно идти здесь. Так мы пошли по воздуху и потом сошли на землю. И слышу я, что кто-то плачет втихомолку и всхлипывает.
Перед нами большая скала, а в скале высечен зал из камня. Заходим и видим
там четырех бесов, они сидят и плачут; Бозиньку углядели, поклонились Бозиньке, а Он их спрашивает:
— Ну как вам здесь? хорошо?
А они через плач отвечают:
— Господи, света маловато...
А там совсем ночь. А Бозинька ответил:
— Это вам еще много света.
Они — черные, как смола, и очи — как огненные угли блестят, а одежда на них— одни лохмотья, да вонета от них. Это так называемые Аггелы — силы те, что духом лестии управляют. Ну а мы пошли дальше... Посмотрел я, как другие иерархии живут: Владычества, Господства их и сами Власти — лучше живут: там музыка звучит, это так же, как и у нас губернаторы, пузо поразъедали, что и скакать тяжело, а меньшим чинам — горькая доля: работы столько, что и закурить некогда. А какие у них затворы?! — О, горе! — И в каждом затворе — свое зловоние! А какие на вид безобразные, да наглые! Где Бозинька появляется, то они от страха делаются как мертвые, и бегут в свои затворы и падают вниз мордою, и очи руками закрывают. Тогда я и говорю:
— Бозинька, я уже не хочу на них смотреть: поганые, да вонючие, покажи еще мне, где зло живет и какое оно, да и пойдем уже отсюда.
Тогда Бозинька говорит одному бесу, поганому на вид:
— Сообщи отроку Моему злую силу твою, однако — без вреда.
Тогда идет из него сила как дым и в меня входит. О, если бы в печь бросили
гореть, то, наверно, легче было бы терпеть, чем терпеть злую силу этого злого духа. Тогда я как закричал:
— Бозинька мой, он не показывает мне свою злую силу, а уже влез в меня
своею злою силою.
И кричу и плачу:
— Бозинька, выгони его из меня.
А Бозинька и говорит мне:
— Так здесь все живут, те, которые лестию на Земле в себя впускают вместо
благодати Божией.
Тогда Бозинька дунул на меня, и лестия выскочила из меня, и мне стало
хорошо. А мы пошли еще туда, где живут те люди, в которых лестия обманом влезла, когда они еще жили на Земле. И вот открылись обиталища мучений, и послышались крики и стоны людей, и мы сразу оказались около них. Как посмотрел я на разнообразие мучений: и огонь угольный, и деготь горит, в котлах вода кипит, и такое творится там, что и не пересказать. И везде люди кричат уже нечеловеческими голосами, и нельзя всего описать. Тогда и я закричал:
— Бозинька, скорей отнеси меня хоть на нашу Землю, а то я тут умру.
А Бозинька говорит:
— Не умрешь... Видишь же, те люди, которые уже умерли, а здесь живы, и еще живут во зле, и зло в них живет, лестия тоже живет во веки.
А я плачу и говорю:
— Бозинька, возьми меня с Собою, я с лестиею не только жить не хочу, но и
слышать о ней не хочу.
Тогда Бозинька говорит:
— Если не хочешь, то и не будешь. С ней живут только те, кто захотел с нею
жить.
А я, опять, плачучи говорю:
— Бозинька, я сам не хочу с ней жить, я хочу, чтобы мне всегда с Тобою жить! С Тобою — очень хорошо, и ничего не страшно!
И Бозинька ласково говорит:
— Я хотел давно, чтобы со мной жил ты, еще ты не был призван к жизни, а я
уже за тебя казни крестные претерпел, за радость твою...
После этих слов опалило меня огнем жалости, что Бозинька Такой хороший,
лучший от всех Существ, и Он такие казни на Кресте терпел, и я пал Бозиньке в ноги и целовал их плачучи, говоря:
— Так Ты очень полюбил меня, Бозинька? И я Тебя буду любить сильно
каждый день! И будем жить вдвоем всегда!
И говорит Бозинька:
— И живем, и жить будем, и к нам двоим столько много приидет хороших
людей, что у нас с тобой будет целое Царство Божие.
А я говорю:
— А зло пусть само живет, не надо его пускать в наше Царство.
А Бозинька говорит:
— Когда мы получим и Новое Царство Божие, тогда зло отделим, пусть идет
туда жить, где ты его видел. А в нашем Царстве о нем и воспоминания не будет.
Это мы все беседуем, идя по дороге — от адского зла.
После этих слов я, тая от радости, говорю:
— Господичку, я теперь побегу к своим людям, расскажу им про ЭТО, может
кто поверит? — да в это время пошатнулся , чуть не упал и говорю:
— Господичку, дай мне силы небесной, чтобы я полетел, а то пешком я и за
100 лет отсюда не дойду.
И говорит Бозинька:
— Хорошо ты делаешь, что просишь у меня силы Божией, я ее рад давать
всем, просящим на добро. На тебе БЛАГОДАТЬ Мою! А СИЛА БОЖИЯ на всяком месте владычества Моего — буди с тобою!
И дунул на меня. О, как стало мне хорошо! И говорю:
— Господичку, пойдешь со мной?
Он отвечает:
— Я теперь всегда с тобой! Я же в тебе живу!
И тогда я говорю:
— Так это же — БЛАГОДАТИЮ Божией! Но, Господи, теперь я все понял. Все! Пусть так и будет, а Ты, Бозинька, иди тоже туда, где хорошо: хоть в РАЙ, хоть на НЕБО, а то мне жаль Тебя.
А Бозинька и говорит:
— И мне жаль тебя! Но теперь Я выслушал тебя и пойду туда, куда ты Меня
посылаешь.
И Бозинька стал помаленьку отдаляться; а я так рад, что Бозинька меня
послушал, да как закричу:
— Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!
А сам как прыгнул в воздух и... полетел! Да такой радостный, куда мне лететь— я уже не забочусь, знает Благодать Божия — Сама знает, куда меня нести. А я развлекаюсь и все рассматриваю, все замечаю: и перемену воздуха, и материки звездные. Есть такое, о чем нельзя говорить аж до пророка Илии, когда он приидет.
Здесь я окончил мой детский возраст — день, дарованный мне Благодатию
Христа — в старческом возрасте.
Откуда взялось зло, живущее в существе?
Теперь я уже — старец, с седой бородой, и великим горбом на спине — это от трудов и болезней и имею великую ПРЕМУДРОСТЬ — Благодатию Христовой. Я годами размышлял:
— Откуда взялось зло, живущее в существе?
И пока не преобразил БОГ жизнь мою в отрока, не мог постигнуть ЭТОГО.
Побыв младенцем, теперь и старцев научу ИСТИНЕ, а то многих старцев лестия крадет себе во дно адово. ДОБРО, мы знаем, это есть СИЛА БОЖИЯ, творческая, жизнеподательная, объяснена и явлена людям особо — Иисусом Христом, Богочеловеком и Его Святыми Апостолами.
Явлена и сила вредная — в идолах, волшебниках, хоть меньше. Дела к
человеку ЛЕСТИИ — в идолах, волшебниках, колдунах, очень большие и
вредоносные. Дела человека к ЛЕСТИИ тоже велики, если порубить человека на куски и эти куски сделать МУМИЕЙ, то есть наспиртовать, чтобы они не гнили, и так держать хотя много тысяч лет, а ЛЕСТИЯ потом войдет в эти куски, и они срастутся, даже полосочки не будет видно, что это тело было раздроблено. Но это будет не человек, и души в нем не будет. Это будет та самая хитрица адская, одевшаяся в тело человека, но опять же не ангел, а диавол. Ангел имеет тело духовное — образом похожее на наши — людские, но Ангел не входит в человека, если хочет ему помочь, а только вперяет силу свою духовную, особо в мозг, чтобы умом руководить, и в сердце, где зарождаются мысли. Но эта сверхъестественная сила, имя ей — ЛЕСТИЯ, она может руководить и Ангельскими умами, и их духовными телами, но сгнившего человека, или сгоревшего на пепел — ЛЕСТИЯ не воскресит.
Обладая большой силой, лестия может управлять и погодой, может сделать влюбое время и любую погоду, но опять же, сколько и где ей попустит Бог. Но чтоже это за ЕСТЕСТВО? И кто его сотворил? Вот об этом и расскажу.
Бог сотворил Ангелов для СЛАВЫ СВОЕЙ и, помимо их тел духовных, одарил их Силою Живого Духа. Это Дух — живой, умный, скороподвижный, — подобен БЛАГОДАТИ, только тем не равен ЕЙ, что не жизнерадостный, даже сам в себе. Хотя сильный и умный, и делится на части больше или меньше, как и БЛАГОДАТЬ. Потом опять может сойтись вместе и, оставив все творения Божии, жить сам. Этим духом не все Ангелы одарены были, но только одна ИЕРАРХИЯ. А
всех ИЕРАРХИЙ — девять.
В эту-то Силу и в самих ангелов и вошел Бог Своею БЛАГОДАТИЮ РАДОСТИи СЛАВОЮ СВЕТА, и этой Силой Ангелы стали так жизнерадостны, как Бог, ибо вошли в РАДОСТЬ Господа своего. С этой РАДОСТИЮ получили и все БЛАГА НЕБЕСНЫЕ!
Да, что же еще — если самого Бога получили, то БЛАГА и сотворены были для твари. И так, получилось — естественное ЦАРСТВО АНГЕЛЬСКОЕ НА НЕБЕ, духовное и богоподобное. И все ЭТИ сотворения, и Сам умный, сильный и живой Дух, получили ум каждый свой, и волю свободную — каждое сотворение. И тогда Бог вошел в НИХ, радуясь СВОЕМУ сотворению — АКИ ВСЕМОГУЩ!
И этой свободы Бог не стеснял, когда они жили в СЛАВЕ Божией. Бог только
радовал и насыщал БЛАГАМИ Свои создания. И что же?
Вот СИЛА — еже есть Дух умный, сильный, свободный — не Ангелы, но эта Сила, которой Бог одарил одну ИЕРАРХИЮ, сплотившись с Благодатью и СЛАВОЮ БОЖИЕЙ, надумала про себя, что это она такая и есть по естеству своему. И позавидовав Богу Вседержателю, ибо видит Бога, сидящего на ПРЕСТОЛЕ СЛАВЫ СВОЕЯ, окруженного Неприступным Светом, не на тверди НЕБА, но суща в воздусе, восхваляемого от Херувимов и Серафимов устно, и Архангелы в златые трубы сладкозвучно хвалят и превозносят божественными песньми. И подумала та сила в себе:
— Отделюсь от Бога и сотворю такой ПРЕСТОЛ, как у Бога, и поставлю его
выше звездного мира, между Небом и Землею, и буду подобен Вышнему, и меня будут так же превозносить.
И сообщила задумку свою части Ангелов, и пошла у Ангелов распря — одни
соглашались отойти, а другие — нет! И когда третья часть уже согласилась
отойти, тогда Бог вышел из этих — СВОЕЮ СЛАВОЮ и БЛАГОДАТИЮ, дабы все не отошли. Тогда они почувствовали, что есть ЖИЗНЬ без Бога! Когда они увидели, что стали образом страмны и ужасны, и от стыда и великого страха устремились бежать в пространства бездонныя...
А оставшиеся Ангелы видели случившееся и едиными устами дали ОБЕТ
БОГУ: не отступим от Бога НИКОЛИЖЕ! Тогда Бог удержал обнажившихся от Себя и сотворил им ЦАРСТВО по ним же, и тамо вселил их еже есть АД.
С тех пор эта сила враждует против Бога и будет враждовать вечно, а если быспросить их:
— Кто тебе виноват? Ты ведь захотела по свободной воле отойти, а то тебе
было плохо жить? Так захотела и Богом быть?
А если по справедливости, так этой силе было лучше, чем Богу! Ибо Богу надо промышлять о твари, а ей — только жить да радоваться у Бога и с Богом!
И Ангелы по своему естеству узнали, что за жизнь без Бога. Но эта умная,
живая и сильная сила до того ожесточилась на Бога, что не дает им и думать про Бога, а они сами освободиться от НЕЯ — не могут. Они еще на НЕБЕ ЕЯ
послушали, ОНА еще там — вошла в них, а теперь от НЕЯ никто не избавит! Так же и людей, тех кто ЕЯ вместо благодати приимет, тоже никто не избавит мук вечных!
В начале этого столетия лестия выходит из АДА на Земной круг.
Так, как приходит к нам тепло весны, и с каждым днем тепло умножается, так и ангелы, обладатели этой силы, выйдут к нам в тот день, когда Антихриста провозгласят всемирным ЦАРЕМ, и сотворят ангелы этой силой много чудес. Чудеса будут не радостные, а только устрашающие Вселенную.
Это ЛЕСТИЯ устроила во АДЕ своим ангелам радование искусственное, то же, что вы видите теперь на Земле: телевизоры, кино, цирки, спектакли, музыку,
танцы, табакокурение, винопитие — для веселости и смелости. Так как теперь падшие ангелы причастились скверны, то они едят и пьют и оправляются, почему и стали вонючи! В благодатного человека эта ЛЕСТИЯ не может войти — она Бога ненавидит, а Духа Христовой благодати — ТРЕПЕЩЕТ. Вот действо Ея в человеке: она действует и управляет умом и сердцем, она может сделать человека таким добрым, что даже благодать не всегда такое самочувствие производит.
Она уверит человека тайно, и явно через чудеса, "что... ты — человек святой:
больных исцеляешь словом молитвы, и мертвых воскресаешь — призыванием имени Иисуса Христа, ну и делай все это, лишь бы я в тебе жила! Имени Христова я, во-первых, не боюсь, если в тебе нет БЛАГОДАТИ, я имя Христово сама поношу и хулю Его. А так как в тебе нет благодати, вот я тебе и заменю собой благодать. А если кто недостойно причастится, то есть я буду в человеке, а он причастится Тела и Крови Господней, то я поругаюсь тайнам Христовым, а ты, человече, ответишь за меня Богу. И я тебя отдам в ту муку, где мучаются распявшие Господа". Она так расположит человека, что человек умом будет любить Бога и добро делать, лишь бы ей было местушко — "хоть на яблочко, и я оставлю тебя во аде, а там — я в тебе уже приумножусь, ибо все добро твое поставится тебе во грех". Так и писано есть — если ты останешься удержан ЛЕСТИЕЮ, то все твои добродетели обратятся на главу твою, и на умножение тебе муки. Эта хитрица имеет все виды греха, если она взяла — уловила себе батюшку, то паству его уже легко возьмет.
Алтаря она не боится, что ей Алтарь, если она уже живет в уме и в сердце
попа. Если приидут от НЕБА Ангелы совершать тайнодействие ЧАШИ, она у своего любимца попа ум свяжет и даже скроет его, чтобы он, увидев Ангелов Небесных, не преобразился покаянием и не отошел от нея. А если Ангелы посмотрят, что преподобных людей нет, говеющих нет, то НЕБЕСНЫЕ Архангелы уходят, а ЛЕСТИЯ тайнодействует попом своим. Но это будет не Божественная Чаша — и духовными глазами — пустым-пустая!
О, если бы только пустым-пустая, а то еще получат легкомысленные люди
преумножение лестии. Вот какая тонкость этой хитрицы.
— Можно ли ЕЯ изгнать самому из себя?
— Можно, но не без труда! Это надо уподобиться жизнью младенцу, если у
тебя жена, а у жены муж, то наслаждение — в сторону и жить в чистоте, и плакать не за себя, а за Христа, висящего на КРЕСТЕ за нас, обливать слезами страсти Христовы и дать обет Богу впредь — жить по воле Божией.
Тогда приидет Христос своею БЛАГОДАТИЮ, а ЛЕСТИЯ, как молния убежит... в окружающих тебя людей и, через них будет тебе вредить, пока гневом на людей, унынием, досадою опять изгонишь из себя БЛАГОДАТЬ, но ты не узнаешь, когда она опять войдет в тебя. Умом человек прегрешит, и БЛАГОДАТЬ из головы выходит в сердце. А лестия входит в мозг и управляет умом. Благодать говорит:
— Чего ты сюда вошла, я же здесь?
А ЛЕСТИЯ отвечает:
— Умом погрешил человек, ум — мой, а ты, Бог долготерпеливый, то потерпи, живи в сердце. А я вот ему помогу еще сердцем погрешить и Ты — Боже, выйдешь отсюда, а мне тогда будет просторно.
После этого ЛЕСТИЯ человека расположит ко всякому добру. Лишь бы ей жить в нем. И для неопытных эти последние дела ЛЕСТИИ будут горше
безбожничества, потому что человек надеется, что он с Богом живет и дела
"добрые" будет творить безпрестанно, а на деле, яко кукла водим лестией.
Так получилось с моим батюшечкой Федором, так получится со многими
современными пастырями, потому что не хотят жить по Духу, но живут одной мертвой буквой закона книжного. Применяя сей закон каждый по своим прихотям, для умножения греха, а БЛАГОДАТЬ Христова, якобы, никому и не нужна, о ней и не заботятся, и не тщатся ЕЯ получить.
Здесь БЛАГОДАТЬ Божия заканчивает беседу с мiром о том, как и откуда
взялось зло, и какие его возможности и действия.
Теперь вы, людие, не уличные дети, а старые мудрецы, исполненные высшей ПРЕМУДРОСТИ. Благодарю вас, что вы любите и любили Меня, и когда Я был Младенцем, и когда сиротою возрастал на ваших глазах. Отроком был сиротствующим, и вы Меня вырастили до состарения.
Для Бога нет большей жертвы от человека, как то, чтобы жила в человеке
Божия сиротка — БЛАГОДАТЬ Христова. Но вы приютили Меня, Отрока Божия, еще до крещения вашего, хотя потом и выгоняли Меня много раз на стужу холодного ума вашего и обледеневшего тела души вашей всяким
Злосмрадием греха. Чрез это Я сироткой и назвался, и терпел всякую обиду от вас, люди Мои, но благодарю Бога Отца, примирившего вас со Мною — Иисусом Христом.
Теперь Я, ваш Доброжелатель, прощаю вам обиду ту Мою, что вы Меня, сироту Божию, часто выгоняли из дома души вашей. А какая Моя радость теперь за вас, вы не можете умом своим объять ЕЯ — она есть спасение ваше, ибо Ангелы и Бог не о чем больше не радуются, как о спасении людей. Теперь Я, отрок ваш, уже готовлю вам вечерю Божию и скоро заберу вас к Моему Бозиньке в Его Царствие, оно — Божие Царство Отца и Сына и Святаго Духа. А Я и есть — отрок Дух, везде сый и вся исполняй, неописанный, и, если бы вы Меня глазами зрели, то вы бы Меня не обижали, потому что Я только на Земле сиротствую, а на НЕБЕ со славою Отца и Сына и Силою Божиею, и, когда послал Меня в Mip ваш Искупитель, то Он так сказал:
— Кто в сиротстве Твоем и Чашу воды подаст ради страстей Христовых, и то го веди с Собой в Царство Божие, Сиротка Божия, Благодать Христова. Хотя и многие миллионы приидут с Тобой, и всем место будет почетное на
Безконечной вечере Агнца Божия, Сладчайшего Бозиньки нашего Иисуса Христа.
Слава Тебе, Бозинька Наш, дражайший Искупителю, Сам был продан за
тридцать сребреников, а нас купил у Духа ЛЕСТИИ Пресвятою Своею кровию, в толицей муке и казни непересказанной на Кресте.
Слава Тебе от всех нас земнородных, Бозинька Наш Иисусе Христе, с
хорошеньким Твоим Отцем и всею Силою и Славою Божиею! Слава и
благодарение, честь и поклонение, каковыя чести и Славы Ты Сама в Себе
достойна, Пресвятая Троице, от всей твари о Твоем Божестве! Сподоби, Боже, и нас пети и славити Тя Твоею Благодатию, и за муку Твою, Христе Боже, и за прегорький плач Девы-Матеры Твоея — плача вечного, — исхити нас, да с Горними Силами и мы в радости дня невечернего поем Богу — АЛЛИЛУИА!
Надо бы и заключение сюда написать, дабы было всем все понятно, но я
Благодатию Христа знаю, что сегодняшний Mip это заключение претворит скоро на тюрьму. Скажут — у нас одно заключение — тюрьма, а другого — нет.
Поэтому, надо туда заключить дедушку Самуила с Богом, пусть нам не говорит
Правды Божией — она нам глаза колет.
Так это уже было, поэтому да заключит Бог всех под Солнцем во ИСТИНУ
Свою, а ИСТИНА сделает вас свободными от греха, а свободных от греха всех
Благодать Божия принесет на безконечную вечерю Бога Вседержителя на время
безконечное! Иного доброжелательства я не имею, и се отрок Божий и ваш
доброжелатель дедушка Самуил с Богом, преподношу вам — людие Божии, сию
ТРАПЕЗУ — живого слова БОГОВИДЕНИЯ — на золотом небесном блюде
Благодати Божией!
Вам стол накрывает для трапезы покрывалом милосердия Божия — сама
Богообрадованная Владычица.
И се, стол накрыт, трапеза на столе. Кушайте, оголодавшие истиною, пейте,
жаждущие праздника Ангельского, воду живую от источника Израилева —
дражайшего Спаса нашего Иисуса Христа, текущую через убогого Самуила
Благодатию Христа.
Еще раз обращаюсь к вам, дети, с поклоном, и прошу вас:
мертвецам не читайте этой беседы. Я очень рад за вас, что вы такие, как и я, и я— такой же, как и вы, и это очень хорошо, что мы одинаковы по Духу. Такой же был и есть и Бозинька Наш, Иисус Христос: изцелит человека и просит его никому не рассказывать об этом. А благодать Свою оставил в человеке, и разве можно умолчать о Боге, если Бог в тебе? Пока домой дойдет уже десять городов знают, что сотворил Господь. Сама же
Благодать и расскажет о Своем Бозиньке.
Да, это оно так, да только не бросайте псам и свиньям ни бисера, ни святыни. Они не понимают, что жемчуга не едят, поэтому они его потопчут, и вас разорвут. "Не давайте святыни псам, и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас" (Мф. 7:6).
И вот собралось сонмище показных и наружных праведников и ученых, а
Бозинька идет мимо них, а они кричат:
— Чего же ты не идешь к нам показывать чудес Своих?
А Бозинька отвечает им:
— Вы же не Мои овцы, вы — козлища, и никто из таких, как вы, не приходит ко Мне. Кроме единиц, да еще, если призовет их Отец Мой Небесный. А если призовет вас Благий Бог, то надо, чтобы вы умалились умом, как дети, а вы уничижаться, как Я, не захотите, но и здесь свободная воля ваша оставлена вам. Ваш язык прошел по Земле, так и вы ведете себя, будто вы — пророки и учителя закона Божиего, вы очень высоко подумали о себе, уста ваши дошли до НЕБА, а ум ваш выше НЕБА полетел, а выше НЕБА — пустота, вот вы и остались без Бога — пролетели мимо Бога, потому что не хотите исполнять ЗАПОВЕДИ Божии. А кто хочет знать ИСТИНУ, тот пусть идет со Мной.
Да и пошел Бозинька дальше, но "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете" (Мф. 23:13). И те, из сонмища, "уверовали..." и начали совещаться между собою — как Его убить, чтобы ПРАВДЫ не говорил. ПРАВДА Божия лестным верователям глаза ума колет.
О, друзья мои и дети Бозиньки Нашего Иисуса Христа, рече Господь к вам:
— Мир вам!
А Кто же этот мир? Так это же Господь и есть Мир Божий. Пришел на Землю
этот Мир Божий — Христос Бог, но Он говорит:
— Не мир принес Я вам, а только разделение. Я Сам дал человеку свободную волю и, если Я ея отниму, то Я буду не Бог, а притеснитель и нарушится ненарушимая ПРАВДА Божия. "Не послал Бог Сына Своего в Mip, да судит Mipoви, но да спасется Им Мiр" (Ин. 3:17).
Значит и Христос пришел не судить и делить, а только объявить людям
СПАСЕНИЕ в Своей крови:
— Кто желает иди ко Мне, а кто не желает тоже свободен идти во АД.
Поэтому так и происходит. Есть люди — исполняют Заповеди, как Богу угодно. А кто — исполняет как ему удобно, то духовное заменил телесным. А есть и начинают и заканчивают духовным, только не БЛАГОДАТИЮ Божией, а духом ЛЕСТИИ. Она очень похожа безблагодатным людям на Благодать и радует современных властителей тем, что говорит людям всем, и их совести тоже: все можно творить, ВСЁ — НЕ ГРЕХ! И они, даже указанные в Святом Евангелии смертные грехи — убийство, многостяжание, воровство, блуд, содомию — грехом не считают, им все разрешено лестией: ВСЁ — НЕ ГРЕХ! Очень уж много сейчас церковников: "на Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плеча людям, а сами не хотят и перстом двинуть их" (Мф. 23:2,4), которые водятся духом ЛЕСТИИ, и очень мало тех, кто хранит в себе ДУХ ХРИСТОВ. Водимые лестиею сейчас очень в моде, в чести и смелы, но вы не ревнуйте им. Будьте все дети по разуму, детей особой любовию любит Господь, а потому они всегда будут водимы Благодатию Божией. До скорой встречи во Славе Божией, все — чающие праздника ПАСХИ вечнующей.
Остаюсь с Богом, ваш доброжелатель дедушка Самуил с Богом и через Дар
Боговидения — Христов к вам посланник Самуил.
Мир вам, и всем под Солнцем, даже до явления Славы Божией.
Не забудьте благодарить сего отрока ответом во утешение души моей.
Да осенит Дух БЛАГОДАТИ читающего и слушающих сию БЛАГОДАТЬ!
АД В ОПИСАНИИ СТЕПАНА СОРОКИНА
Мы шли по дороге. Всё пустыннее становилось кругом, и всё больше виднелось на жёлтом поле белых человеческих костей. Далеко впереди поднималась высокая башня, и мы быстро приближались к ней.
Меня удивляло, что люди в том краю были такие одичавшие и перепуганные. Я присмотрелся к ним: такие же люди, как и мы, только лица ужасно худые, измученные и дрожат от тревоги. Все испуганно оглядываются и всё что-то прячут. Жилища их были разрушены и обветшалые, а тела прикрывала ветошь. Люди бродили почти голые.
Вдруг я заметил среди развалин каких-то страшных зверей. Полузвери, полулюди. Ходят на двух ногах, но видом схожи с медведями, волками и тиграми. Завидя их, люди стали метаться от ужаса. Эти зверо-человеки нападали на людей, отнимали у них хлеб, детей и разрушали лачуги.
Жалость к людям и гнев к их мучителям переполнили моё сердце, и я бросился к Старцу, умоляя его о помощи. Старец велел мне успокоиться и молча следовать дальше. Но я не мог быть спокойным, ибо началось нечто ещё более ужасное… Зверо-человеки бросали на людей железные крючки, привязанные к верёвкам и цепям. Крючки вонзались в людское тело, и зверо-человеки тянули свою жертву по земле и пыли. Вал криков отчаяния, воплей и стонов покатился над выжженной пустыней, когда зверо-человеки стали тащить по земле детские тела, пронзённые железными крючками! У меня. не было больше сил терпеть, я бросился со слезами к Старцу: «Отец милый! Да чего же мы смотрим?! Да как можем допустить это? Защити их! Дай мне меч свой, я пойду и буду рубить это зверьё!»
Я плакал, а Старец тихо и ясно сказал: «Здесь мы не можем никого спасти и защитить. Спасаться и защищаться они будут сами. Мы только можем дорогу освободить и указать на неё… Ты не тревожься, мужайся и будь терпелив, ибо ещё большие ужасы попадутся тебе на пути в чужих землях. Слушай, внимай и молчи. Теперь ещё не поймёшь всего, позднее уразумеешь… Идём, сын мой!»
Я горестно подумал: «Он же сам говорил, что по ту сторону границы люди живут хорошо, а тут что?»
Старец опять посмотрел на меня с улыбкой, как смотрят на маленьких детей, и молвил: «Было бы у тебя право, сын мой, на переход в чужую землю, тогда бы я повёл тебе прямо в ту землю, где люди живут хорошо и свято. А без права надо тайно проходить много земель, далеко кружить… Но не горюй, зато многое увидишь!»
Бескрайней была угрюмая земля горя и отчаяния! Мы шли и шли к башне, а она росла, но ещё была далеко. По сторонам дороги виднелись развалины старых башен. Судя по их остаткам, они были когда-то огромны. Развалины обуглены, засыпаны пеплом, и подле них лежат холмы человеческих костей.
Сначала нам попадались на пути руины древних башен и кости подле них, тоже древние, источенные и посеревшие. Чем дальше мы шли, тем свежее становились развалины и кости. Последние руины ещё дышали гарью пожарищ, и на костях людских была кровь и куски мяса.
Уже совсем близко была громадная, страшная башня, терявшаяся вершиной в чёрных тучах… «Это и есть Вавилонская башня!» — подумал я.
Мы подошли к какой-то странной стене. Она была очень высока и сделана не то из терниев, не то из заржавевшей, бурой колючей проволоки. Колючая ограда была вся окутана чем-то серым, похожим на траву, водоросли и мусор, который остаётся на кустах после весеннего паводка. Высокая стена, и ничего за ней не увидишь. А подле стены глубокий, как пропасть, ров. Я вспомнил о персидских городах, окружённых рвами с водой, о которых рассказывал когда-то старик. Но, подойдя поближе, увидел во рву не воду, а огонь… Он полыхал грозным пламенем, и к краю рва нельзя было даже приблизиться.
Старец взмахнул рукою, и я вместе с ним поднялся в воздух. Мы пролетели над рвом и терниями ограды и очутились на громадной площади перед самой башней.
Страшный грохот, треск, шум и рёв встретили нас на площади. Я не мог сразу понять, что там происходит. Видел только тёмные тучи не то дыма, не то пыли, которые крутились воронками, клубами поднимались вверх и окутывали башню. Из этих чёрных клубов и слышался грохот и рёв. Я оробел от жуткого грохота и стона, почуял что-то недоброе и страшное, что может с нами здесь стрястись. Но я ничего не понимал и спросил Старца: «Что там такое, отец?»
«Увидишь сам, сын мой. А спрашивать у них не надо и говорить с людьми этой страны не надо. Не бойся и молчи. Нас никто не увидит и ничего не спросит, для нас они — слепые… А сейчас поднимемся в башню».
Башня была тёмная, мрачная и наводила, когда на неё смотришь, жуть. Как бесконечная дорога, уходят стены в небесную высь и теряются в облаках… Стены её покрыты окнами или дверьми, и под каждым — балкон, похожий на высунутый изо рта язык. И множество-множество таких дверей, подобных разверзтой пасти, и балконов, языкам подобных.
Когда мы подходили к этой ужасной башне, казалось, она наклонилась на нас и вот-вот рухнет!
Мне стало страшно, и я отвёл от неё глаза. В другой стороне от башни я заметил не то ярмарку, не то базар. Там была тьма людей. Люди толпились, шумели, кричали, как лихие торговцы или цыгане. Да и лица у них были смуглые, как в саже. Худые и совсем голые люди…
К башне прилегали какие-то пристройки. По крышам похожи на храмы, а стены мрачные и совсем не похожие на церковь. А что происходило на площади, я так и не разглядел. Чёрный дым поднимался и поднимался кверху. И мне казалось, что это сам чёрный дым скрежещет, вопит и гремит.
Я не вытерпел и спросил Старца: «Не война ли там?» Но Старец сказал: «Нет, это бесовские ристалища. Когда взойдём на башню, ты сам их увидишь».
Вход на площадь, где гремело бесовское ристалище, был через башню. Я заметил ворота, ведущие во двор башни. Через ворота входили и выходили люди, и люди необычайно страшные. Вернее, они могли называться людьми только потому, что ходили на двух ногах и речь их напоминала человеческую, но подобие они имели звериное. Когда же я стал присматриваться к ним, то мне показалось, что это люди, надевшие на себя звериные шкуры. Одни носили волчьи, другие — собачьи и медвежьи, третьи одеты в свиные и львиные. Я никак не мог понять, что это за ряженье и к чему эта страшная комедия? И лица свои они не показывали, на них были надеты звериные головы с выколотыми глазами, разверзтыми и окровавленными пастями.
Старец сказал мне: «Чем страшнее и омерзительнее они одеты, тем больше страха наводят на голых-чёрных и тем большими почестями у них пользуются».
В ворота входили только зверо-люди. Голых-чёрных-худых не впускали, да они, видно, и сами боялись к ним приблизиться.
Тут был ещё один забор. Не тот, в котором я видел огонь, а другой, огораживающий двор башни. Он был подобен круглому мосту из каменных плит, но плиты эти лежали не на столбах, а на людских спинах и головах. Плечо к плечу стояли под мостом люди, и так трудно было им держать мост на плечах, что ноги их вросли в землю, а головы свернулись на плечи. Каменный мост подпирали и мужчины, и женщины, но я не мог ещё понять: живые это люди или изваяния?
А на мосту вместо ограды, как столбы, стояли другие человеческие фигуры. Они были скованы четырьмя рядами цепей, проходивших от шеи к шее, от пояса к поясу, от колен к коленам, от щиколоток к щиколоткам. На головах их были шлемы с рогами, а на груди каждой висел человеческий череп. Я так и не мог понять: живые они или так искусно изваяны, что трудно отличить от живых?
Я знал, что мы уже за границей, но всё, что я видел до сих пор, ужасало меня, и всё сильнее овладевали мною страх и омерзение.
Мы направились к воротам, что вели во двор башни. Они были такие страшные, что я оцепенел. Это были не ворота — а громадная львиная пасть! В тёмном своде ворот висели огромные клыки, и, казалось, вся пасть содрогалась, как живая. Видя мою оторопь. Старец взял меня за руку и повёл через разверзтую исполинскую пасть. Я зажмурил глаза и затаил дыхание, ожидая, что пасть со скрежетом захлопнется и мы будем измолоты огромными жёлтыми клыками…
Когда я раскрыл глаза, мы были уже во дворе.
То, что я там увидел, показалось мне не то маскарадом, не то странным шутовством. Всюду сновали зверо-люди, но все они были до лютости злы и напыщенны. Какой-то мрачный маскарад, без капли веселья… Я всё не мог понять: ряжены они так диковинно или от природы такие? У некоторых лица человеческие и говор людской, а вместо рук — лапы с когтями и шерсть лохматая по всему телу. У других, наоборот, руки и ноги человеческие, а морды звериные. А были и такие, которые имели половину лица человека, а другую половину — зверя. Мимо меня прошли два существа, у одного — лошадиная голова, а у другого — ослиная. Я ясно увидел, что головы их не одеты поверх черепов, а растут из мохнатых шей, и страх овладел мною ещё сильнее.
Я искал глазами вход в башню и не мог найти, ничего не видел, кроме свисающих в высоте языков-балконов. Старец указал мне рукой на ямы посреди двора, похожие на колодцы, в которые спускались и исчезали там зверо-люди.
Мы приблизились к этим колодцам. Из них поднимался дым, и тучей роилось множество огромных чёрных мух. Я пытался удержать рукой Старца, но он сказал, что мы туда не пойдём, нам надо сразу и мгновенно взойти на верх башни.
В одно мгновенье мы оказались на вершине башни. Как мы там очутились — не помню, знаю только, что мы поднимались не изнутри, и что Старец всё время крепко держал меня за руку.
Первое, что я обнаружил на самом верху башни — был исполинской величины истукан. Он стоял не на постаменте, а по колено в человеческих костях. В правой руке он держал огромный меч, а левой высоко поднимал за волосы отрезанную человеческую голову в крови. На нём не было никаких одежд, и только чресла повязаны красноголовым змеем. Он образовывал узел на чреве, один конец с головой был перекинут через правое плечо и обвивал шею истукана, прилипаясь головой к уху, а другой конец, переброшенный через левое плечо, опускался по спине вниз, как хвост.
Но самое чудовищное и омерзительное — было выражение личины истукана, полное торжества и неутолимой жадности. Пасть широко раскрыта, словно он хотел поглотить всё окружающее. Голову истукана увенчивали два рога, и у каждого рога на лбу было по звезде. Но звёзды эти светили не одинаково. Одна струила слепящий луч, уходивший в бескрайнюю даль, а другая тлела каким-то тусклым болотным огнём.
В воздухе над истуканом кружились стаи гадостных птиц. Я никогда не видел таких мерзких тварей. Они не складывали крылья, садясь, как делают все птицы, а волочили их по земле. Клювы железные, широкие и длинные. А когда они раскрывали клювы, там виднелись острые зубы. Эти зверо-птицы с жуткими криками прилетали на крышу башни, принося в клювах куски от человеческих трупов, и груди их были залиты алой кровью. Глаза у них навыкате, как привязанные яблоки, и горели красным огнём. Птицы серые, с чёрными плечами, но вместо перьев на них щетина, как на свиньях.
Старец показал мне на сосуд, стоявший перед истуканом на треножнике. Сосуд был похож на большой котёл и полон нечисти и мерзости от человеческих трупов. На этот котёл садились зверо-птицы, и я подумал, что они пьют оттуда мерзость, но потом заметил совершенно обратное: они блевали в котёл, изры-гая из себя нечисть, кровь и внутренности трупов. Проделывая это, они поднимали страшный рёв и рычание, из их пастей струился пар и смрад, а щетина поднималась дыбом.
Где-то внизу был слышен шум, крики и стоны, но я боялся подойти к краю башни, ибо она качалась, как дерево на ветру. Я судорожно ухватился за Старца и молил увести меня вниз, но нигде не обнаруживал выхода с крыши. Ужасные зверо-птицы совершенно не замечали нас, не пугались нашего присутствия, мы были для них невидимы. Я спросил Старца: «Как нам уйти отсюда, если я не вижу ни двери, ни лестницы?»
Старец вынул свой меч и ударил им по треножнику. Котёл с мерзостью опрокинулся и рухнул к ногам истукана. Мерзость вспыхнула ярким пламенем, истукан загорелся, а на том месте, где стоял треножник, — открылся вход в башню.
ГЛАВА 4
Двуликие зверо-люди. — Бойня. — Встреча в лазарете с умершей женщиной. — Вертеп в подземелье. — Идолы козла и чёрного кота.
Мы спустились по чёрной мгле лестницы и очутились в огромном зале.
Зал был без окон и освещался факелами. Там было много двуликих зверо-человеков. Таких ужасных существ во дворе башни я не встречал. Головы их имели два лика. Передний был человеческим, а тыльный — звериным. И ходили они одинаково свободно вперёд и назад. Когда шли вперёд, поступь их была. людская, а когда пятились назад, шагали косолапо, как звери. В полумраке отблесков факелов я заметил летающих над головами и ползающих по зверо-человекам гадких насекомых. Они роями наполняли весь вертеп. Насекомые были подобны паукам, скорпионам, змейкам и червям, но летали и жужжали, как осы. Я отмахивался от них с омерзением, боясь, что они нападут и загрызут, но Старец сказал, что они меня не тронут, они принадлежат только зверо-человекам.
Головы зверо-человеков из этого зала были двойные. Два лика, человеческий и звериный, были как бы склеены, и виден был рубец или трещина. Из этой трещины не то торчала вата, не то сочился гной. Множество насекомых ползали по этой трещине, как пчёлы по летнику. Они роились над головой, вползали в трещины и выползали из них.
Зал был загромождён перегородками и стенами. За перегородками сидели и сновали зверо-человеки, что-то писали, как в канцелярии, чертили на ободранных сырых кожах, играли со злобным азартом в карты и другие игры, жрали, как звери, сырое мясо и пили кровь. Причём жрали звериные лики, человеческие же были обращены к круглым столам с картами, горами денег и кругами рулеток, а руки они протягивали за спину и подавали звериной своей пасти куски мяса.
Страшно было наблюдать со стороны двойную игру их личин. На обращённых друг к другу человеческих ликах были улыбки или непроницаемое спокойствие, а звериные хари они прятали друг от друга, и на них была написана злоба, жажда мести, бешенство и алчность. Часто человеческие их лики были неподвижны, как гипсовые маски с мёртвых, а тыльные звериные облики содрогались и корчились лютой ненавистью. Когда гадкие насекомые улетали с голов зверо-человеков, из трещин протягивались тонкие паутины, и сама эта паутина всё гуще и гуще оплетала перегородки тех клеток, в которых сидели зверо-человеки. И они становились похожи на пауков, сидящих в центре дрожащей дымчатой паутины…
Те, кто проигрывал, вскакивали, обрывали паутину, подбегали к стене и поднимали черные занавеси, скрывавшие выход на многочисленные балконы. Когда они удалялись туда, я видел, как их звериные лики на спине сводят судороги злобы. Когда кто-нибудь срывал большой кон, его звериная пасть раскрывалась в торжествующем злорадстве и жадно пила кровь, разливая её по губам и спине.
Те, кто выбегал на балконы, разражались там громким криком, похожим на команду.
Старец велел мне выйти и взглянуть, что делалось на балконах.
На них стояли другие зверо-человеки с сигнальными флагами в руках и по команде выбежавшего из зала игрока подавали какие-то сигналы вниз, на площадь у башни.
Мне хотелось взглянуть вниз и посмотреть, что делалось там, откуда доносился рёв, стон, треск и шум и куда подавали сигналы эти страшные существа. Балкончики были без перил, узенькая площадка висела над ужасной бездной. Башню качало… Я глянул вниз, но у меня закружилась голова, потемнело в глазах, и я в ужасе отпрянул, чтобы не упасть с площадки.
Наконец, я овладел собою и рискнул взглянуть вниз.
Сначала нельзя было понять, что там совершалось… Война — не война, не ристалище и не игры, а какая-то страшная кутерьма и драка. Но кто с кем и из-за чего — понять было нельзя. Музыка там гремела какая-то сатанинская, и пыль вздымалась клубами и воронками. Пыль эта мешала сначала рассмотреть, что же там происходит, но постепенно я пригляделся, и происходящее стало мне яснее.
Площадь внизу была весьма велика, сверху было видно, что опоясана она огненным кольцом — то полыхал окружавший башню глубокий ров. Большими толпами собирались там люди и по команде с балконов, которую отдавали зверо-человеки, кидались друг на друга, дрались и катались по земле, вздымая облака пыли. Сначала мне казалось, что в этой жестокой игре они хотят содрать друг с друга напяленные звериные шкуры, но потом я увидел, что это — не игра, а смертный бой. Они не только сдирали шкуры, но резали, кололи друг друга и раздирали побеждённых на куски… Туда же приводили голых-чёрных, одевали их в шкуры: собачьи, волчьи и всякие иные, так что больше не было видно их человеческого облика. Кто же из голых-чёрных сопротивлялся, с того живьём сдирали его собственную кожу. Одетых в звериные личины делили на партии, раздавали им ножи и крючья для смертного боя и, дождавшись сигнала с одного из балконов, стравляли одних с другими, и те с бешенством резали и убивали друг друга. Трупов на площади лежало, как отравленной саранчи!
Этим смертоубийством руководили двуликие зверо-люди из того зала, где обретались мы со Старцем. Они играли в карты за столом, но ставили, видно, не деньги, а человеческие жизни.
Проиграв, они приказывали убить внизу столько людей, сколько им в азарте захотелось поставить на кон.
Посредине площади я заметил страшное чудовище, громадное и неуклюжее. У него было много ног, как у жука, пасть его походила на жабью, а на лбу выросло пять человеческих голов. Оно было покрыто бронёй-чешуёй, похожей на стальные лопаты. Хвост чудовища был очень длинный, а у корня его, верхом на хвосте, сидел человеческий скелет. Скелет судорожно поднимал костлявыми руками хвост чудовища и наклонял его через голову, как жало скорпиона. Чудовище ползло по мёртвым и живым, жалило своим хвостом всех, кто попадался на пути, и издавало страшный рёв, который наводил ужас на сновавших по площади. Мною овладела жуть при виде чудовища, я смотрел и старался понять, с кем и против кого оно воюет. И не понял, ибо оно уничтожало и умерщвляло всех без разбора. Оседлавший его скелет, как всадник с копьём жала-хвоста, гнал его и губил всех на своём пути.
Когда люди внизу с великой яростью и без пощады убивали друг друга, у них изо рта струился дым злобы: чёрный, серый и красный, как пламя, и этот чад гнева поднимался чёрными клубами до небес и окутывал башню, временами скрывая из моих глаз всё видимое…
Не в силах больше созерцать этот ужас, я покинул балкон и вернулся в зал.
Зверо-человеки — кто равнодушно, кто со злорадством — продолжали свою бесовскую игру. Вновь и вновь ставили они на кон человеческие жизни и отдавали приказы об истреблении живых людей. Страшная бесовская игра, кровавее любой войны, продолжалась.
Гнев обжигающей волной затопил моё сердце, я готов был броситься на зверо-человеков и бить их всем, что попадёт под руку. Но Старец поспешно взял меня за руку и повёл вниз.
Мы спустились в зал, расположенный ещё ниже. Подходя к нему, я почуял запах крови и шерсти. Мы приоткрыли тяжёлые, окованные железом двери, и оттуда вырвались вопли и крики.
По каменным плитам пола, забрызганного кровью, зверо-лю-ди тащили сопротивлявшихся чёрных-худых, крутили им руки, швыряли на железные скамьи, сдирали с них лохмотья… Затем началась страшная пытка. В разных местах на теле своих жертв зверо-люди делали надрезы, чтобы полилась кровь, размазывали её по всему телу, и чёрные-худые превращались в краснокожих. На окровавленное человеческое мясо они натягивали звериные шкуры, которые сочились кровью и паром, и были, видно, только что содраны с живых скотов. Быть может, они проделывали это для того, чтобы звериная шкура, смешав свою кровь с человеческой, быстрее и прочнее прижила к телу чёрных-худых. Люди душераздирающе вопили, когда на их окровавленные тела палачи натягивали собачьи, волчьи и овечьи шкуры. Зверо-люди делали чёрным-худым какие-то уколы в голову и сердце, и те стихали, и начинали еле слышно подвывать по-собачьи. Зверо-люди ставили своим жертвам клеймо на затылок и грудь, и когда всё было готово, сбрасывали их в чёрную пропасть люка.
Я так и не рискнул войти в эту страшную живодёрню, закрыл дверь, и мы стали спускаться дальше.
Ниже была расположена настоящая бойня, но бойня сатанинская. Там было полно зверей и животных. Ржанье лошадей, мычание быков, трубные крики ослов, волчий вой и свиное хрюканье — всё смешалось с предсмертными воплями умерщвлённых скотов. Но их не убивали, с них живьём сдирали шкуры и отправляли наверх, в тот зал, куда мы только что заглядывали. По залу метались, падали и корчились на полу окровавленные живые туши. От них тут же отрезали куски и засовывали себе в рот зверо-люди мясники. Они же пили дымящуюся кровь и уносили куски мяса и жбаны крови наверх, своим владыкам.
Я больше не мог ни видеть крови, ни слышать ничего, ни думать о творившемся. Со слезами умолял я Старца увести меня отсюда. Но Старец тихо и строго молвил: «Ты мучил душу свою и сердце, как мучают они животных и людей. Оскорблённый Дух твой услышал твои томления и муки. Теперь же терпи, слушай и смотри, чего так страстно хотел — тому внимай. Вернуться нам нельзя. Мы должны продолжать путь вперёд, каким бы страшным он ни был. Мужайся и терпи, и не бойся ничего, ты со мной…»
Я смотрел на него и только сейчас заметил, как он изменился с тех пор, как мы начали путешествие, да и я тоже. На нас обоих уже не было тех светлых одежд, которые я видел в подвале. Он стал самым обычным стариком-персом, тем самым, который обещал провести меня через границу…
Мы всё ниже спускались внутри башни, и нельзя всего передать, что мне там довелось увидеть и услышать.
В самом нижнем этаже башни я увидел зал, разделённый на части страшными перегородками. Они были сделаны из костей человеческих скелетов, уложенных так плотно, что нельзя было увидеть, что делалось за этими перегородками. В каждую вёл ход, а вместо двери — две перекрещённые толстые цепи, на которых висел огромный замок.
Я спросил Старца, что это за ужасные перегородки. Он ответил: «Это их лазарет», и, посмотрев на меня, грустно улыбнулся.
И правда, я заметил, что там сновали зверо-люди, имевшие некое подобие с врачами. Лица у них были свиные и тигриные, халаты, как у врачей, но только не белые, а похожие на тигровые шкуры — пятнистые. Халаты были подпоясаны мёртвыми змеями и покрыты то коричневыми, то чёрными, то красными пятнами.
Врачи бесовские метались из одной перегородки в другую, гремя цепями и отпираемыми замками. За всеми перегородками поднимался и рос ужасный стон и вопли. Я стал заглядывать в проходы… В клетях лежали в постелях женщины, связанные цепями по рукам и ногам, и стонали от боли. Этот стон стал так велик, что весь зал сотрясался от страшного гула. Злобно сновали врачи с ключами от входов. Они бросались то в одну, то в другую клеть, тревожно озирались: никто ли за ними не следит? — кололи метавшихся страдалиц огромными шприцами, и те умолкали.
Вдруг я услышал душераздирающий вопль, он меня как ножом полоснул, ибо голос показался мне хорошо знакомым. Тревожно я заметался, не зная, за какой перегородкой он послышался… В одной из клетей я увидел страшных бесовских врачей возле больной женщины в постели. У этих врачей в руках были какие-то инструменты и бутылки с кровью. Одеты они были, как и остальные, только на их звериных головах болтались красные колпаки. В этой клети лежало почему-то много человеческих костей, и от них несло могильным запахом.
Врачи наклонились над женщиной и кололи её шприцами так глубоко, будто прокалывают насквозь. Внешне было похоже на то, что они лечат, но на лицах их было написано, что они мучают её намеренно и со злобой. Кровь, набранную шприцами, они сливали в бутылки, и каждый торопливо прятал бутылку в карман, косо поглядывая на другого, не заметил ли тот, сколько он крови припрятал?
Белое лицо женщины было чем-то прикрыто, а на груди и по всему телу зияли большие раны. Мы вошли в ту камеру и заметили стоявший подле постели гроб. Марля соскользнула с её лица., у меня остановилось сердце и дыхание. Я узнал в ней родную и близкую душе моей. Она мертва, и для неё приготовлен этот гроб… Я думал, что она умерла давным-давно, а она была жива ещё минуту назад. Я слышал вопль, вырвавшийся из её груди. Я звал её по имени и плакал. Услышав мой голос и своё имя, она открыла глаза, застонала и позвала меня по имени: «Помоги!» Она жива, и её мучают эти звери! Я бросился, чтобы сорвать с её рук и ног цепи и ими поразить нечисть в красных колпаках, спасти её и унести из этого ада! Старец крепко ухватил меня за руку и потащил, полного отчаяния и муки, прочь. Я вырывался, но он держал меня. Я оглянулся и увидел, как бесовские врачи почему-то в страшном рёве сцепились друг с другом, в руках у них блестели огромные ножи. В свалке они опрокинули гроб. Он был полон крови, она залила всю камеру и ринулась в коридор…
Я просил, со слезами умолял Старца спасти родную мне душу, но он был неумолим. «Мы здесь никому не в силах помочь!» — сказал он и потянул меня к спускавшейся во мрак лестнице.
Когда мы спускались по чёрным каменным ступеням. Старец молвил: «Теперь ты увидишь, как обитатели этой башни служат Злу, своему богу. Вооружись спокойствием и не пугайся этих тварей человекоподобных. Ты должен видеть, как они служат и поклоняются демонам Зла и Смерти».
Мы спустились в глубокое подземелье под башней и попали в лабиринт подземных ходов.
Старец простёр вперёд руку, и из неё заструился свет, который помогал нам разглядеть дорогу. То слева, то справа обнаруживались чёрные пасти поперечных ходов и каких-то пещер. Иногда мы попадали в тупик и упирались в каменную стену. Старец отваливал рукою плиты, открывал проход, и мы пробирались дальше. Меня страшила мысль: что бы я делал без него в этой путанице закоулков, пещер и ходов?
Мы шли долго. Много плит отвалил на нашем пути Старец. Наконец, он остановил меня. В подземелье царила мёртвая тишина, от стен веяло сыростью.
И вдруг в этой гробовой тишине послышался глухой стон, как последний вздох умирающего. За ним другой, третий… Стоны шли из земли под нашими ногами. Они умножались и становились всё громче и мучительнее. Вскоре стонала вся земля. Вопли поднимались, превращались в оглушительный крик, который эхом отдавался по всем переходам, гудел под сводами подземелья. Казалось, ещё мгновенье — и лопнут барабанные перепонки. Земля содрогалась от воплей. В ужасе я закричал Старцу: «Это стон живых людей, закопанных в землю! Их надо откопать, их надо спасти!» «Нет, — сказал Старец. — Это только кровь живых стонет в земле. Закрой уши, если тебе страшно. Идём, сын мой!»
Мы двинулись дальше во мглу и вскоре снова очутились в тупике. Свет руки Старца освещал каменную плиту, преграждавшую нам путь. За этой плитой слышался приглушённый шум и гам. Старец простёр вперёд руку — и чёрная плита сама упала вперёд и открыла нам вход.
Перед нашими глазами было обширное подземелье. Свет в нём был тусклый и плавали клубы чёрного густого дыма. В дыму и полумгле метались чёрные люди, словно закоптевшие от этого дыма.
«Смотри, — сказал Старец, — как приготовляют жертву дети Сатаны».
Чёрные люди хлопотали над корытом, стоявшим на камне. Они вынули из него, как цыплёнка, детское тело, потащили его, положили на круглый жёрнов в муку… и раздавили вместе с мукой. Потом каждый взял бутылку и вылил в тесто кровь. В корыте, где в густой жидкости кисло детское тело, лежала ещё головка, которую они оторвали. Схватив её, бесы поспешили в соседнее подземелье.
Мы неслышно отправились за ними.
В этом подземелье я увидел страшную и кощунственную мерзость. Всё, что видели мои глаза в этом бесовском вертепе, — мебель, посуда, утварь, украшения — были сделаны из человеческих костей и кожи. Пол вымощен, как булыжниками, человеческими черепами. Стулья, тарелки, ложки и ножи — всё из человеческой кости.
Под стенами торчали ряды колов, а на них насажены головы: царей, властителей и архипастырей высокого церковного сана. Все они были свежие, словно недавно снятые с плеч, на их волосах покоились короны и митры.
Посередине вертепа стояла статуя Иисуса Христа.
Руки Его были скованы цепями, ноги — в кандалах. В уста Его были продеты железные кольца, как бы сшившие рот. По сторонам статуи Иисуса стояло два идола: один, подобный козлу, другой — чёрному коту. Но у козла передние лапы были когтистые, как у кошки, и весь вид его был свирепый и яростный. Он оскалил зубы, одной лапой злобно вцепился Иисусу в волосы, а другой — поднял хвост и выставил зад, как бы показывая срамоту свою или предлагая её своим поклонникам.
Другой идол, чёрный кот, тоже злобно ощетинился, вцепившись в грудь Христа и как бы нападая на Него.
Идолы стояли на бочках: козёл — на бочке, полной золота и драгоценностей, а чёрный кот — на бочке с хлебом.
В царившем в вертепе полумраке можно было разглядеть в углу две дыры, закопчённые, как очаги. Одна дыра вела вверх, другая — вниз.
На дверях и стенах вертепа висели безобразные выпуклые картины, изображающие грязный разврат и самое омерзительное богохульство. У порога главного входа лежал под ногами образ Иисуса, и бесы, входя, попирали его своими лапами. В углу, где было отхожее место, в яме с испражнениями лежал Крест.
Когда мы вошли туда, вертеп был ещё пуст. Но вдруг послышался нарастающий гогот, и в вертеп ворвались бесы. Они были, как чёрные лохматые звери, но ходили на двух ногах, и когти на их руках были длинные, как железные крючки. Бесы скалили волчьи зубы, глаза их горели пламенем. Из чёрной шерсти на голове торчали красные рога, а длинные хвосты волочились по полу.
Входя, они топтали образ и плевали на него. Видя это, я почти потерял сознание, и меня подхватил Старец…
Бесы шли чередой мимо насаженных на колы голов. Они плевали в лики царей, властелинов и пастырей, а вместо поклона обнажали свою заднюю часть и наклонялись так, чтобы прикоснуться ею к головам на колах. Каждый бес проделывал одну и ту же церемонию, полную ужасающего кощунства и мерзости.
Затем они подходили к статуе Иисуса и вместо поклонов — грозили кулаками, плевали, бросали в неё сор и грязь, поднимали Мы неслышно отправились за ними.
В этом подземелье я увидел страшную и кощунственную мерзость. Всё, что видели мои глаза в этом бесовском вертепе, — мебель, посуда, утварь, украшения — были сделаны из человеческих костей и кожи. Пол вымощен, как булыжниками, человеческими черепами. Стулья, тарелки, ложки и ножи — всё из человеческой кости.
Под стенами торчали ряды колов, а на них насажены головы: царей, властителей и архипастырей высокого церковного сана. Все они были свежие, словно недавно снятые с плеч, на их волосах покоились короны и митры. Посередине вертепа стояла статуя Иисуса Христа.
Руки Его были скованы цепями, ноги — в кандалах. В уста Его были продеты железные кольца, как бы сшившие рот. По сторонам статуи Иисуса стояло два идола: один, подобный козлу, другой — чёрному коту. Но у козла передние лапы были когтистые, как у кошки, и весь вид его был свирепый и яростный. Он оскалил зубы, одной лапой злобно вцепился Иисусу в волосы, а другой — поднял хвост и выставил зад, как бы показывая срамоту свою или предлагая её своим поклонникам. Д
ругой идол, чёрный кот, тоже злобно ощетинился, вцепившись в грудь Христа и как бы нападая на Него.
Идолы стояли на бочках: козёл — на бочке, полной золота и драгоценностей, а чёрный кот — на бочке с хлебом.
В царившем в вертепе полумраке можно было разглядеть в углу две дыры, закопчённые, как очаги. Одна дыра вела вверх, другая — вниз.
На дверях и стенах вертепа висели безобразные выпуклые картины, изображающие грязный разврат и самое омерзительное богохульство. У порога главного входа лежал под ногами образ Иисуса, и бесы, входя, попирали его своими лапами. В углу, где было отхожее место, в яме с испражнениями лежал Крест.
Когда мы вошли туда, вертеп был ещё пуст. Но вдруг послышался нарастающий гогот, и в вертеп ворвались бесы. Они были, как чёрные лохматые звери, но ходили на двух ногах, и когти на их руках были длинные, как железные крючки. Бесы скалили волчьи зубы, глаза их горели пламенем. Из чёрной шерсти на голове торчали красные рога, а длинные хвосты волочились по полу.
Входя, они топтали образ и плевали на него. Видя это, я почти потерял сознание, и меня подхватил Старец…
Бесы шли чередой мимо насаженных на колы голов. Они плевали в лики царей, властелинов и пастырей, а вместо поклона обнажали свою заднюю часть и наклонялись так, чтобы прикоснуться ею к головам на колах. Каждый бес проделывал одну и ту же церемонию, полную ужасающего кощунства и мерзости.
Затем они подходили к статуе Иисуса и вместо поклонов — грозили кулаками, плевали, бросали в неё сор и грязь, поднимали хвосты и показывали статуе свой срам. Бесы взяли грязную суму и, накинув на шею статуи, бросали в неё нечисть, камни и грязь. С великим кощунством бесчестили они и поносили имя Иисуса Христа. Идолам же бросали в бочки золото, драгоценности и хлеб, сладострастно целовали их под хвост и прославляли их имя.
И ноги Иисуса стояли на мерзости, накиданной бесами.
Наконец, бесы уселись за свою чёрную трапезу вокруг огромного стола посреди вертепа. Слуги сняли покров, скрывавший приготовленные яства. На столе лежал голый труп человека…
Мучительнее всякого ада было смотреть на эту кошмарную трапезу. Я хотел закрыть глаза, но они не закрывались, хотел прикрыть их руками, но руки мне не повиновались. А Старец молвил: «Ты должен это видеть, тебе не дано убежать взором. Смотри и замечай, чем питаются дети Сатаны».
Бесы с жадностью накинулись на труп. Разорвали его, вытащили внутренности, выковыряли глаза и мозг и всё пожрали.
Затем грянула бесовская музыка. Оглушительно грохал барабан и выли трубы. Содранную с трупа кожу бесы натянули на барабаны, а жилы из него уже были натянуты на инструменты, и они бренчали на них.
Бесы закрутились в пляске перед статуей Христа и головами на колах. Нельзя и в малой доле описать того похабства и поношений, которые происходили в вертепе.
А потом наступило самое страшное…
ГЛАВА 5
Жертвоприношение Сатане. — Пророчество Старца о непрочности башни. — Бесовское торжище.
Началась жертва Сатане.
Под грохот и вой сатанинской музыки бесы ввели в вертеп молодого человека в белой окровавленной одежде.
Бесы называли человека «Иисусом Христом» и спрашивали: правильно ли они его называют? Но тот ничего не отвечал.
Он был молод, без бороды, совсем юноша. Лицо его было окровавлено, а на голову насажен колючий венок.
Бесы уселись вокруг стола и начали допрос и суд над человеком.
Они поносили его, грозили всеми ужасами пыток и домогались, чтобы он им что-то сказал. Но человек молчал. Бесы зачитывали ему исписанную бумагу и всё спрашивали его, но он не отвечал ни слова. Его молчание приводило бесов в бешенство, и они скрежетали и корчились от злобы.
Они разрезали человеку палец на руке, наточили крови в черепок, обмакнули перо и приказали ему подписать бесовскую бумагу.
Но человек не подписывал и ничего не отвечал бесам. Бесы стали уговаривать человека, обещали оставить его в живых, сулили отдать всё золото и драгоценности из бочки, показывали их. Клялись, что сделают его царём, и опять грозили неслыханными муками и лютой смертью. Но человек словно был нем и глух.
Все мои нервы были напряжены до боли, сердце трепетало и исходило кровью от волнения, мне так хотелось услышать от этого человека хотя бы одно слово.
Но он молчал, а бесы скрежетали зубами и выли от злобы. Тогда они внесли большой деревянный крест, но не похожий на наш, а сколоченный в виде буквы «Т».
Они положили крест наземь, повалили на него человека и стали пригвождать его руки и ноги. Вогнав один гвоздь, они останавливались и вновь пытали: не скажет ли он теперь того, что они вымогают?
Но человек молчал и ни словом, ни стоном не отвечал на муки.
То, что он на муку и боль не отвечал ни стоном, ни страдальческим движением своего лица и тела, — приводило бесов в. чудовищную ярость.
Бесы подняли крест с распятым человеком и поставили его в углу, где были две дыры. Кровь струилась из ран распятого, и бесы подставляли пустые человеческие черепа, собирая в них кровь. Ту окровавленную одежду, которой было прикрыто тело человека, они, как волки, разорвали зубами на куски.
Другие бесы носили по вертепу черепа, наливали в них какую-то жидкость, и она курилась, распространяя удушливое зловонье. Страшными и хриплыми голосами они стали выкрикивать нечто, похожее на молитву Сатане, умоляя спасти их от Иисуса Христа.
Но имя, к которому они взывали, было не «Сатана», а другое, за которое пострадал Иисус Христос… Бесы выкрикивали заклинания и проклятия, брызгали кровью по всему вертепу, на стол, на землю, на идолов, на бочки с золотом и хлебом. Чёрные бесы поставили череп, наполненный кровью, на стол. Казалось, что распятый человек умер и больше не дышал. Бесы взяли острый кусок человеческого ребра и, пронзив им бок распятому, прокричали: «Как и твоему Иисусу Христу!» Человек испустил дух, и всё стихло, а свет в вертепе потускнел ещё больше…
Вдруг что-то зашумело, завыло в дырах в углу, и оттуда вылетели чудовищные существа и наполнили весь вертеп. При виде их я обомлел от страха, но Старец шепнул мне на ухо: «Не бойся, они нас не тронут!» И я ободрился.
Трудно описать этих страшных и гадких чудовищ, ибо они меняли свой облик. Они носились в воздухе, но крыльев не имели и были похожи на тощих свиней, голых, без шерсти. Вместо ног у них было множество щупальцев, а на морде — несколько длинных рыл. Носясь по воздуху, они устремлялись к черепу с кровью, что стоял на столе. Приближаясь к нему, вытягивали вперёд свои рыла, и, как мне показалось, не пили кровь, а только жадно её нюхали, и от этого Полнели и наливались, как пузыри.
Всё злее и свирепее носились они по вертепу, всё время меняя свой облик, то тучнея, то худея. Когда они начинали яростно метаться, бесы кропили их кровью, и чудовища стихали. Некоторые чудовища превращались в одни сплошные огромные губы и пасть. Они жадно тянулись к бесам, выпрашивая крови. Всё больше и больше набивалось их в вертеп. Они забили его до потолка, с воем носились, вздымая вихри. Сплошное месиво мечущихся чудовищ мелькало перед моими глазами, я прижался к стене и завопил: «О Боже! О Господи, помоги!»
Вдруг я услышал страшный треск и грохот. Всё потемнело в моих глазах… и я не помню, как очутился со Старцем во дворе башни.
Когда мы обходили башню, чтобы выйти к воротам, я спросил Старца: «Дедушка, ты мне когда-то говорил о башнях, кирпичи которых для крепости делались не на воде, а на куриных яйцах… Быть может, и эта башня так долго стоит?»
«Нет, — ответил Старец, — кирпичи этой башни были сделаны не на куриных яйцах и не на воде. Земля для них мешалась с человеческой кровью и костьми, а потому она скоро рухнет…»
Старец вынул из-под полы своей одежды меч и ударил им по углу башни. Угол отвалился, посыпались человеческие кости и потекла кровь. А башня так закачалась от удара, что я подумал: она рухнет на нас. Я испуганно ухватил Старца за руку и потянул его в сторону.
«Да, скоро она падёт. Видишь, как качается?» — молвил он.
Я спросил: «А разве некрепко держат кровь и кости?»
«Нет, нет, — сказал он, — совсем некрепко».
«И все те развалины башен, которые мы встречали по пути сюда, тоже построены с кровью и костями?»
«Да, тоже мешали кровь и кости людские с землёй, а не воду и цемент, и они рухнули, как рухнет и эта башня. Ибо на крови и костях непрочно строится, а зверо-человеки бесовские не могут строить иначе…»
Мне было жутко смотреть на башню, и всё казалось, что она вот-вот упадёт на нас. Я смотрел вверх и не спускал с неё от страха глаз, и вдруг… у меня под ногами провалилась земля, одна нога попала в яму, и я бы упал, если бы Старец не подхватил меня. В провале под ногами я увидел, как под землёй быстро проползло чудовище, не то исполинская змея, не то огромный крокодил. Глаза у него были, как мутные пузыри, а рыло в крови… Я не успел опомниться, как снова провалился, и опять Старец меня удержал. И сколько я ни шёл по двору, всё время земля, как болотная топь, уходила под моими ногами. Старец улыбался и говорил: «Уже, уже всё начинает рушиться. И земля, как тлен, распадается…»
У стены внутреннего двора башни прилепились одно к другому странные здания. Стены их были слиты и тянулись вдаль, подобно длинной казарме, но крыши сильно отличались друг от друга. Каждая обладала своей уродливой особенностью и какими-то размалёванными знаками. В эти капища вливались и выливались потоки людей. Мы затесались в толпу, и она вынесла нас за ограду двора в поле.
Мы очутились на диковинной ярмарке. Всюду, куда ни глянь, толпились чёрные, худые и голые люди. Все они были необычайно обозлённые, кричали, ссорились и дрались. На этой же ярмарке в толпе сновали всякие уроды. И было много существ с длинными хвостами, похожих на обезьян, которые бродили, закутанные в рваные мешки и рыбачьи сети. В толпе проскальзывали и чёрные собаки, худые, шелудивые, с алчными мордами… Попадались тут и двуликие зверо-человеки из башни, они водили за собой чёрных-худых на верёвке, как собак.
Мы шли по ярмарке, и, куда ни глянь, всё продавалось и покупалось. Продавцы орали, зазывали покупателей к себе, расхваливали свой товар и чернили товар других торговцев.
Продавцы были страшно уродливы: толстые, как надутые пузыри. Морды у них заплыли от жира или водянки, брюхо висело до земли, как у поросой свиньи, а голоса были оглушительные и охрипшие от крика. Они были все чёрные, как и те худые, которые сновали по ярмарке.
Тут продавалось множество водки и спиртных напитков, табаку и всяких наркотических снадобий. Много было и книг с фантастическими рисунками на обложках. Все книги были украшены знаком башни. Базар был в избытке завален женской суетой: пудрой, румянами, помадой, кольцами, серьгами и всякими побрякушками. Продавцы вскидывали свой товар вверх, вертели его в руках и вопили.
Повсюду стояли будки, где торговали всевозможными лекарствами и эликсирами в причудливых флаконах. У аптекарей-шарлатанов передники были в крови, как у мясников. Они почти силой затягивали глупых чёрных-худых в будки, расхваливали свои снадобья, и морды их были полны наглости и ехидства. Мы шли всё дальше и дальше, и не было конца и края этому торжищу. Всюду толкалась и сновала чёрная толпа, ища, чего бы купить. Все выглядели измученными, злыми и высохшими от голода и усталости.
Меня стала мучить жажда, и я спросил Старца, можно ли достать здесь воды? Старец покачал головой: «Ни вода, ни хлеб здесь не продаются». Меня поразило, что на такой большой ярмарке нет ни хлеба, ни воды. Чёрные люди тоже томились от жажды, но так как воды не было, они покупали водку, пили, падали на землю и кричали: «Горит! Горит! Дайте пить! Умираю, дайте пить!» И снова пытались утолить жажду спиртом.
Самым страшным на ярмарке было то, что торговцы продана- ли свои товары не за деньги, а за кровь покупателей. Деньги имели только те, кто приходил из башни, и на деньгах был знак башни с истуканом на вершине. А у голых-чёрных денег не было, и они платили за товары своей кровью.
Чёрные утоляли жажду спиртными напитками, а продавцы и зверо-человеки — кровью.
Я видел, как чёрные-голые подходили купить водки, табаку и прочего. Торговец мгновенно прикладывал к их телу стакан и с невероятной быстротой и ловкостью как-то натачивал в него кровь из тела покупателя. Чем больше набирал несчастный че- ловек товара, тем больше с него натачивалось крови. Но самое главное, продавец не собирал кровь, а тотчас же залпом её выпивал. И наливался, и вспухал от крови, как исполинская жирная пиявка.
Продавали на этом торжище и самих чёрных-голых, и прода-. вали их зверо-человеки из башни. Худые и жалкие, они были привязаны цепями к столбам возле балагана вздутого, как шар торговца живым товаром. Бесы из башни подходили и покупали чёрных, но не платили денег, а позволяли продавцу приложить свои толстые губы к телу продаваемого и высосать из него крови.
Я так и не мог понять, почему продавец не мог сам выкачать из своего живого товара столько крови, сколько ему хотелось? И то, что зверо-человекам чёрные-голые ничего не стоили.
Спросил об этом Старца, и он сказал, что в бесовском царстве такие законы.
Горами было навалено и продавалось оружие: ножи, кинжалы и крючки, которыми сдирают кожу с живых людей на той бойне, что царит под стенами башни. За оружие зверо-человеки тоже ничего не платили. Они приводили чёрных-худых на связках, как собак, и давали торговцам высасывать из них кровь; грузили на них оружие и отправляли его на бойню.
Люди больные и изнеможённые покупали лекарства. Продавцы сулили им здоровье и обновление всех сил. И когда глупцы, тому поверив, подставляли свои тела, продавцы брали из них так много крови, что чёрные тут же падали на землю от изнеможения.
Я видел, как торгующие тащили с площади, где шла неугасаемая бойня, окровавленные человеческие кожи и головы.
Пузатые торгаши соскребали кровь с человеческих кож и одежд, снова точили ножи и крючки, поднятые на площади бойни, и опять пускали их в продажу.
«Вот труд сынов Зла, и другого они не знают!» — сказал Старец.
Всё гуще, всё плотнее становилась толпа на торжище. Люди метались, расталкивая друг друга, и в глазах у них была злоба и страх.
От вида этого страшного торжища, давки и душной злобы людей, сновавших вокруг меня, я изнемог, и тогда Старец взял меня за руку и поспешил увести.
Мы очутились у построек, что прилепились к забору двора башни. Это было одно здание, покрытое множеством самых диковинных крыш, уродливых куполов, шпилей и башенок. Крыши были похожи на кровли церквей, но однообразные стены с множеством окон больше походили на казарму.
Старец сказал мне: «Пойдём в храмы сих обитателей, и ты посмотришь, как в них молятся и чему верят, и каков у них бог».
Когда мы стали приближаться к храмам, в них поднялась тревога и шум. Внутри что-то загремело, на крышах стали бить в набат, а звон был такой, словно сотня бесов колотит в ржавые железные коробки и вёдра… Всё вокруг встревожилось, и поднялся крик. Чёрные-худые поспешили в эти капища, а зверо-че-ловеки в башню, ибо на башне оглушительные трубы тоже затрубили тревогу.
Всё в страхе засуетилось и побежало…
У бесов, которые мчались мимо нас в башню, морды были полны бешеной злобы. Тут я снова заметил худых чёрных собак. Собаки бегали кругом и жадно принюхивались. Я замечал их и раньше, в башне, во дворе башни и на торжище. Но раньше они как-то незаметно проскальзывали в тени и как бы хоронились. А теперь рыскали прямо под ногами, забегали в каждый балаган, в каждый угол и что-то искали. Сначала я подумал, что они проголодались и ищут себе пищу. Однако же кругом валялись куски мяса и необглоданных человеческих костей, но собаки их не трогали, а торопливо обнюхивали землю и всё что-то искали. Морды у них были какие-то обезьяньи, гнусные, хитрые и злые.
Я всё не мог понять: что случилось? Почему все так боязливо забегали?
Старец сказал, что они и сами не знают, но что позже я пойму причину их тревоги.
Когда мы подошли к капищам совсем близко, меня многое там поразило. Я увидел огромные двери в капища. На дверях и стенах яркими красками были изображены всякие уродливые фигуры, знаки и символы. Меня поразило то, что никто из чёрных людей не шёл в двери, а все карабкались в окна. Окон же было множество, и некоторые расположены очень высоко, под самой крышей. Самым странным было то, что чёрные дрались, отпихивали друг друга и старались пролезть не в низко расположенные окна, а в те, куда вскарабкаться было труднее всего. Я недоумевал по поводу их странного поведения, но Старец объяснил мне так: «Это не настоящая церковь Христова, у них нет подлинного христианства. Здесь — только бесовское богохульство и кощунство. Вожаки их устраивают в капищах посмещище на Христову церковь. Это — не церкви, как ты думаешь, а бесовские театры для помрачения слабых умов. На этих зрелищах высмеивается всякая вера и всякая церковь. А поэтому не удивляйся и тому, что они лезут в окна».
Мне не хотелось идти внутрь капищ, ибо я решил, что увижу там нечто похожее на омерзительные выходки безбожников на моей родине: попа арестуют, сами напялят на себя ризы из мешков, рога понацепляют, мальчишек переоденут бесёнками и устроят в закрытой церкви «антирелигиозный театр», высмеивая попов и богов. Не хотелось ещё и потому, что пришлось бы лезть в окно, драться и толкаться.
Но Старец успокоил меня, что в окно нам лезть не придётся, мы войдём в дверь. И что посетить мне эти капища надо, ибо я увижу там не тех безбожников, что живут на моей родине, а предков их, корень всякого зла и греховного беззакония.
Старец указал на слуг бесовского театра, сновавших вокруг.
Это были прегнуснейшие существа — зверо-человеки с обезьяньим подобием. Передние хари их были обезьяньи, а задние — какого-нибудь другого зверя: лисицы, волка, свиньи, кошки, барана…
Страшны были эти двуликие уроды. Ходили и вперёд, и задом наперёд, и боком, и на четырёх ногах; и прыгая на одной. Хоть и были у них длинные хвосты, но говорили они по-человечески.
Они заманивали чёрных-худых людей и тащили их в свои капища. Речи их были льстивые и вкрадчивые, они ловко обманывали чёрных-голых. Если им не удавалось заманить людей словами, то они пускались на обман и подлость. Начинали рыскать по ярмарке, то изгибаясь колесом, то ходили на четвереньках, то завывали, как собаки, мяукали, подобно котам, катались по земле, подражали криком всевозможным животным, и когда чёрные-глупые собирались, чтобы посмотреть на их шутовство, — быстро вытаскивали чёрные сети, кидали друг другу, ловили в них чёрных и силой волокли в свой бесовский театр. И кого они хватали, тому уж вырваться от них не удавалось.
Подле капищ горел большой костёр, и его окружали гнусные обезьяны.
Что меня удивило, так это то, что обезьяны дрались и ссорились друг с другом из-за чёрных. Каждая норовила заманить к своему окну человека и отбивала его у других. Одна тащила свою жертву в одно окно, другая вырывала у неё и волокла к своему. Одна хвалила своё окно, а другая запугивала чёрных, говоря, что они полезут туда на свою погибель. Из этого я понял, что бесовский театр там не один, что их много, быть может, столько же, сколько крыш на здании.
Обезьяны ругались, плевались и спорили о добыче.
Напуганные чёрные не рисковали лезть в окна, да и лезть в них было делом нелёгким. Из окон были спущены шаткие верёвочные лесенки, и многие срывались с них, разбивались и гибли. Сами же обезьяны в те окна не лезли, и я спросил Старца, что могло быть тому причиной?
«Они входят с другой стороны, через свой вход», — ответил Старец.
И действительно, когда чёрные спрашивали у обезьян, почему те сами не лезут в эти проклятые окна, те отвечали, что, дескать, они не зрители и не слушатели, а слуги церкви и что для них существует особый вход.
Главный же вход усиленно охранялся человекоподобными обезьянами, которые наблюдали за тем, чтобы чёрные-голые даже не приближались к нему.
Мы со Старцем направились к этим главным и запретным дверям.
ГЛАВА 6
Три креста и три гроба. — Сражение со зверем.
Когда мы приблизились к запретному входу, человекоподобные обезьяны, стоявшие на страже у ворот, Начали пятиться, наклоняя голову всё ниже и закрывая её чёрными сетками. Они расступились перед нами, совсем спустились со ступеней, упали наземь и зарылись мордами в землю.
Самих дверей, задёрнутых чёрной завесой, не было видно.
Старец велел мне сорвать завесу. Я содрал её и ужаснулся при виде того, что было за ней…
В огромных вратах прорезано трое малых дверей. В каждой двери по зверю, в ногах у каждого зверя чёрный гроб.
Два зверя в боковых дверях стоят спиной, а третий зверь повешен на деревянном кресте, прибитом к средним дверям. Он распят на кресте, и все четыре его лапы пригвождены к деревянным перекладинам.
Трудно было определить, что это за зверь, ибо голова его была ободрана, и кровь заливала туловище. Лапы тоже ободраны до колен, и белая шкура, подобная овечьей, свисала с креста. Один бок ободран до костей. Кровь заливала весь крест до самой земли. Но изуродованное и окровавленное животное было ещё живо, оно судорожно корчилось на кресте…
Над этим животным, распятым на кресте, подобно Иисусу Христу, виднелась надпись: "Своими мучениями и кровью он выкупит от дьявола весь мир богу. Кто будет веровать в это, есть тело и пить кровь его — тому простятся все грехи, и он наследует царство небесное и жизнь вечную".
Зверь с правой стороны обернулся, и я увидел искажённую от злобы морду. Глаза его горели огнём зависти и мести. Он был подобен полосатому тигру, но морда — волчья, рога — козлиные, а борода — длинная и серая, похожая на бороду древнего старца. Он смотрел злобно и кровожадно, сузив зрачки, притаившись и не двигаясь. Он стоял, как человек, но ноги у него были козлиные, а руки напоминали орлиные лапы с хищными; крючками когтей. В одной лапе он держал змею, в другой — камень.
Над его головой тоже была надпись, которая гласила: "Он победит весь мир и кровным своим даст власть, силу и все блага земли; богатство и золото, честь и славу — даст верным ему".
Третий зверь, что стоял по левую сторону, подобен был чёрному барану, но с волчьей мордой и тигриными лапами. Он тоже стоял, как человек, и держал в одной лапе меч, а в другой факел, полыхавший огнём. Надпись над его вратами гласила: "Всем, кто будет веровать в него, он даст на небе рай и наслаждение; а тем, кто не поверит ему, — смерть!"
Страшно и мерзко стало мне от этих богохульных бесовски, слов. Мною овладел гнев от вида обезьяньего зверья, которое заставляло людей мучиться во имя гнусных и злых дел. Старец, видя мой гнев, молвил: "Не гневайся на горькие плоды, а познавай тех, кто посеял семена их древ". Затем велел мне: "Открой, один гроб, что стоит у ног израненной белой овцы!"
Я подошёл к гробу и увидел на нём надпись: "Таинства для спасения чёрных". Я без труда открыл гроб, увидел гадкую бесовскую тайну спасения и в ужасе отпрянул… Там было полно пузатых крыс с кровавыми мордами. Завидя свет, крысы стали быстро прятаться внутрь гроба. Когда все спрятались, я увидел лежащий в гробу труп человека, внутренности которого были выедены крысами, а мясо обгрызено до костей. Я опустил крышку гроба, чтобы не видеть этой мерзости и не чуять трупного запаха.
Старец велел мне открыть и другой гроб, что стоял у ног зверя, подобного чёрному барану. На крышке его была надпись: "Он пришёл от бога первым".
Я поднял крышку. В гробу было полно страшных и толстых червей, объевшихся трупного мяса. Черви при виде света закопошились на дне. Гроб был полон ослиных, верблюжьих, собачьих, козлиных и других голов. Все головы повязаны разноцветными полотенцами и платками. Мозги и глаза выедены червями, а повязки остались нетронутыми.
Я поскорее опустил крышку, не в силах смотреть на эту мерзость.
Наконец, Старец велел мне открыть крышку третьего гроба, что стоял у ног самого зловещего и самого страшного зверя. На гробу была надпись: "Здесь — тайна нашего спасения, переданная самим богом".
Я стал открывать крышку, но гроб оказался замкнутым на замок. Тогда Старец указал мне, где находится ключ от гроба. Ключ был в пасти зловещего зверя. Меня это смутило, я боялся к нему приблизиться, ибо мне казалось, что он бросится на меня; сорвётся с цепи, которой прикован к дверям, и растерзает…
По совету Старца, я поднял с земли прут и стал щекотать зверю под носом. Сначала он грозно ворчал, а потом с бешеной яростью открыл пасть, и ключ выпал из неё наземь.
Я открыл крышку гроба и тут же с великим страхом отшатнулся назад. Гроб был полон омерзительных красноголовых и желтоголовых гадов. Все гады заклубились, вытянули головы и зашипели на меня. Казалось, ещё мгновение — и они ринутся на нас из гроба…
Но Старец сказал мне: "Не бойся! Смотри им прямо в глаза, иначе не победишь их".
Не отводя взора, я стал приближаться к гробу. Змеи опускали свои головы всё ниже и ниже. Всё тише становилось их ядовитой шипение, а когда я подошёл к гробу вплотную, они нырнули и спрятались все на дно. В гробу были только окровавленные человеческие головы и черепа.
Змеи ютились в черепах, я видел, как во тьме пустых глазниц: зелёным огнём горели их глаза. Заметив меня, они трусливо уползали из черепов и скрывались на дне.
Я опустил крышку гроба, но, по совету Старца, на замок её не запер, а ключ оставил у себя.
Зверь смотрел на меня в немом бешенстве, и его мор передёргивалась судорогами…
Старец велел мне снова открыть гроб. Я открыл… но в гробу уже ничего не было, кроме чёрного праха на дне.
Тогда Старец сказал мне: "Возьми дубину и ударь этого зловещего бесовского зверя!"
Я взял из его рук дубину и со всей силы обрушил её на голов лютого зверя. Удар был так силён, что живой зверо-идол ослеп, сорвался с цепей и грохнул прямо в гроб…
"Теперь, — велел Старец, — замкни гроб на замок, чтоб никто его больше не открыл, и спрячь ключ у себя".
После победы над самым ужасным зверем я почувствовал себе какую-то невиданную силу и мощь. Я решил уничтожить второго зверо-идола, чёрного барана, и открыл перед ним крышку гроба. В нём уже не было ни одной пузатой крысы с окровавленной мордой. Гроб был пуст, на дне его лежала труха костей. Я обрушил палицу на волчью морду зверя. Он рухнул гроб. Выпал меч из его когтистых лап, и погас факел, обронённый на землю.
Я хотел захлопнуть крышку, но Старец остановил меня: "Это гроб оставь открытым, дабы чёрные-худые видели, что в нём, читали надпись на гробе".
17
Мы отодвинули гроб от дверей и открыли проход.
Затем Старец велел мне снять с креста распятое животное, удобное белой овце. Мне было радостно на сердце, что я могу помочь бедному, страждущему животному, ибо оно было ещё живое. Я бережно стал освобождать пронзённые лапы от гвозди, стараясь причинить возможно меньше страданий.
Я снял и опустил на землю белую окровавленную овцу. Как только она прикоснулась к земле, ободранная шкура на ней затянулась вверх и стала мгновенно заживать. Овца поднялась на ноги, облизала кровь, снова стала белоснежной и посмотрела на меня. Глаза у неё были человеческие, и в них светилась радость… Я оглянулся на Старца, и когда взор мой снова вернулся к тому месту, где стояла спасённая белорунная овца… её уже не было.
ГЛАВА 7
Тайный ход в Ад. — Съезд диаволосов. — Обратный путь из Ада. — Появление старика-перса.
"Теперь, — молвил Старец, — нам будет легко открыть двери в бесовский театр". И он широко распахнул большие двери.
Мы очутились в сенях, и перед нами оказались новые преграды. Там было пять дверей. Над каждой стояло по три буквы, и буквы эти такие: Б.Е.А. — Б.Г.П. — Б.Р.К. — Б.М.И. — Б.Л.Е.
А выше, над всеми дверями, большая надпись: "Вход строго запрещён. Нарушитель карается смертной казнью и вечными адскими муками после смерти".
Старец сказал мне, что все те двери заперты, а я спросил, как же мы войдём, если они замкнуты?
"Открой ключом, что от гроба! Он подходит ко всем замкам дверей".
Я взял ключ и открыл средние двери, над которыми стояло: "Б.Р.К".
Я побывал во всех капищах бесовских, и у меня нет слов, чтобы описать всю ту чудовищную мерзость и богохульство, которые довелось там наблюдать. Я был рад, что мы, наконец, оставили эти бесовские театры, полные издевательства над Богом и человеком. У меня всё внутри дрожало от омерзения, что люди здесь терпят неслыханное доселе кощунство над Христом и Евангелием. Всё моё существо было возмущено при виде того, как слуги бесовские заставляли чёрных веровать и служить Христу по учению антихриста.
Полный отчаяния, я обратился к Старцу: "Отец, скажи мне, где эти бесовские обезьяны нашли такое толкование Библии, и где оно написано?"
— Написано сие в вашей Библии, толковано всё по библии диаволосов, они и внушили такое толкование, чтобы поносить Церковь Христа.
— Где же те диаволосы, и кто они?.. Может быть, те, что в башне?
— Нет!
— Или те, которых мы видели в вертепах подземельев?
— Нет!
— Тогда, наверно, те, что служат в шутовской церкви бесов?
— Нет. Зверо-человеки из башни — это твари безбожия, греха и беззакония, ничему не верящие. Бесы, что служат в вертепах подземелья — это бесы, попирающие веру Христову и бесчестящие Имя Его, они только слуги диаволосов.
Тогда я спросил Старца: "Разве можно видеть диаволосов, ведь они — только злые духи?"
"Нет, — отвечал Старец. — Не только духи, но и плоть, злые духи во плоти". А дальше он сказал: "Вот увидишь их сам и узнаешь, что они и свою библию имеют".
— Разве дьяволы чему-нибудь верят? Ведь они — злые духи, отпавшие от Бога, чему же им верить?
— Они верят богу зла, коварства, мести и мучений. У них и библия своя есть, по которой они действуют.
— Откуда же у них библия, и кто написал её?
— Её написали их пророки и мудрецы, водимые духом зла и разрушения, Они верят, что, когда всё Христово будет разрушено, настанет их царство.
Я смутился от таких слов Старца, а он добавил: "Мы посетим с тобой тайный съезд диаволосов, и ты увидишь их и услышишь их коварные замыслы".
От мысли, что диаволосов можно будет увидеть, я содрогнулся и мною овладел холодный страх. Старец посмотрел на меня, улыбнулся и ничего не сказал.
Мы тронулись в путь…
Удаляясь от капищ и башни, мы очутились на большой дороге. Обгоняя нас и навстречу ехали верхом на чёрных зверо-человеки. Они пришпоривали пятками худые рёбра людей, и те, задыхаясь, тащили их дальше.
Недалеко от дороги я увидел рельсы, а на них товарный поезд.
Вагонов было много, но паровоза я не видел, состав тянули те же чёрные-худые. Они были прикованы цепями к вагонам и тянули их с таким мучительным напряжением, что страшно было и смотреть. Рельсы были уложены как попало, иногда они обрывались, колёса прыгали по шпалам и увязали в земле. Сидевшие в вагонах высовывались и хлестали чёрных бичами, чтобы те везли скорее. В вагонах было много пузатых с ярмарки под башней. Они сопровождали груз, состоявший из множества человеческих скелетов.
Чёрные изнемогали от натуги, падали на землю, а их продолжали хлестать бичами, пока не забивали насмерть.
По сторонам от колеи лежало множество трупов, а среди них корчились искалеченные люди без ног и рук.
Вот, подумал я, за границей ещё хуже, чем у нас. Говорили, что тут много быстроходных машин. А здесь всё на людях ездят…
Я снова заметил чёрных собак. Они сновали повсюду, нюхали землю и ноги тех, кто шёл по дороге. Всюду виднелись какие-то норы в земле. Чёрные собаки ныряли в эти норы, а потом осторожно выглядывали из них.
Я спросил Старца: "Что это за гнусные собаки, которых я уже давно заметил, и почему они, не останавливаясь, бегают кругом и что-то ищут?"
"Это — собаки диаволосов, они им служат", — молвил Старец.
Слова Старца меня очень встревожили. Я вспомнил про дрессированных собак-ищеек. А эти чёрные собаки очень хитры, Трудно было догадаться, чего они хотят. Посмотришь на них — будто всё ищут что-то пожрать, а приглядишься позорче — ничего не жрут… Таких ищеек имеет и пограничная стража, и уголовная полиция.
Во мне зародились опасения, и я спросил Старца: "Отец, а может быть, эти собаки ищут нас и могут выдать диаволосам? А диаволосы, ты говорил, — главные властители этой земли?"
"Не бойся, сын мой, — успокоил меня Старец. — Наших следов собаки не найдут, а мы найдём их следы и увидим, где они укрываются".
— А разве они прячутся?
— И диаволосы прячутся, и собаки их прячутся.
— Где же они прячутся, Отец?
— Под землёй. Вот потому-то эта земля бесплодна и пуста, ни деревца, ни растения, засуха, и ничего не родится на ней, ибо вся она подрыта норами и тайными ходами диаволосов, бесов и злых слуг их.
Мы приближались к громадному зданию, одиноко стоявшему в выжженной пустыне. Многоэтажное, чёрное и очень мрачное на вид строение.
Я спросил у Старца, что это за угрюмое здание?
"Тюрьма!" — отвечал он.
И правда, когда я подошёл поближе, то увидел, что окна на всех этажах были маленькие, заделанные толстыми железными решётками. Стены тюрьмы были изукрашены всевозможными фигурами зверо-человеков и чудовищ. На крыше возвышалось множество статуй. И всё было чёрное, как бы покрытое налётом копоти.
До самой тюрьмы мы не дошли, а остановились на дороге, у очень высокого железного столба, от которого расходились во все стороны бесчисленные нити телеграфной проволоки. Ещё когда мы шли по дороге, я заметил, что во многих местах из земли поднимается проволока и тянется к столбам. Теперь я понял, что вся она вела к этому высоченному столбу.
Подле него стояла маленькая железнодорожная будка над полотном с искривлёнными рельсами. Мы зашли в эту сторожку.
За столом сидел человек, одетый в звериную шкуру. Лицо у него было человеческое, и он крепко спал, положив голову на стол подле бутылки водки. На полу валялись выпавшие из его рук два сигнальных флажка. Чёрный и красный.
Старец посмотрел на него и шепнул: "Спит… Иди за мной, сын мой".
Мы направились за будку, где стояло отхожее место, и вошли в него.
"Не гнушайся этой грязи, ибо через эту мерзость ведёт вход на съезд диаволосов. Надо потерпеть, чтобы пройти на их тайное сборище…"
Отхожее место было всё завалено нечистотами. Где тут искать вход, когда и шагу нельзя сделать?
Но Старец велел мне отодрать грязную доску в углу. Я уцепился за неё… и сразу открылся узкий проход, такой, что едва ли в него и пролезешь.
"Полезай туда!" — сказал Старец. Я растерянно стал просовываться в расщелину. Старец последовал за мной.
Только мы пролезли через дыру, как я увидел уходящие вниз ступени. "Да, — подумал я, — тут на самом деле есть ход под землю".
Мы спустились по ступеням и очутились в подземном коридоре. Старец снова освещал путь во тьме: не то свет излучала его протянутая рука, не то он исходил от его белых одежд. Вскоре мы подошли к громадным железным вратам. На них висел большой древний замок. Я подумал, чем же мы откроем эти врата, но Старец протянул мне большой заржавленный ключ. "Я знал, где они его прячут", — добавил он. И я вспомнил, как он что-то искал в отхожем месте среди нечистот.
С большим усилием я повернул ключ в замке. Со скрипом и лязгом открылись врата. За ними виднелось множество коридоров, расходившихся в разные стороны. В какой из них направиться нам, я не знал, но был спокоен, что Старец знает верную дорогу. Мы шли по лабиринту ходов. В подземных проходах ничего не было, кроме телеграфной проволоки и гор сырых кирпичей, расставленных на сушку.
Я присмотрелся к ним, и мне показалось странным, что сырые кирпичи были тёмно-красного цвета, словно обожжённые… Старец, видя моё сомнение, рассказал мне, что сырые кирпичи потому красны на вид, что замешаны на крови людской, и для крепости в них положены волосы, которые бесы добывали с отрезанных голов чёрных, и что эти кирпичи пойдут на стройку башен зверо-людей.
Наконец, мы добрели до новых врат. На них стояла краткая надпись, от вида которой меня охватила дрожь. Там стояло: "АД". Старец открыл врата, и я приготовился увидеть нечто кошмарное…
У меня стучали зубы и выступил холодный пот, когда я двинулся за Старцем в разверстые врата Ада… Но там меня ждала полнейшая неожиданность: мы очутились в огромном и чудесном зале, очень похожем на роскошный театр. Кругом бархатные кресла и ложи. На каждом кресле номер и чьё-то имя. Кроме того, подле каждого кресла не то диковинный телефон, не то какой-то радиоаппарат.
Зал обильно украшен статуями, картинами и надписями. Но всё это художественное украшение было до краёв наполнено неслыханным кощунством и издевательством над человеком и всем, что для него свято.
В центре зала расположен был огромный стол, накрытый всевозможными яствами и напитками.
Мы вошли в зал, когда в нём была полная тишина и пустота. Но вдруг захлопали и стали открываться многочисленные двери, в зале понёсся гомон голосов, словно в него текла и рассаживалась тысячная толпа. Я глядел кругом, вверх и сзади себя… и никого не видел. Я слышал и видел, как совсем рядом опускались сидения кресел, раздавался чей-то зычный голос. Но зал по-прежнему был пуст… Вдруг раздались три оглушительных удара в гонг. Звук меди таял… и на всех сидениях стали возникать какие-то мутные тени. Тени наливались и постепенно превращались в живых существ.
Это и были диаволосы, которые из невидимок превращались в кость и плоть.
Ни о самих диаволосах, ни о их подобии, характере и смысле их съезда, свидетелем которого я был, — в этой книге я рассказать не могу.
Ещё не настало время поведать об этом людям.
Скажу только одно: я слышал их чудовищные планы погибели всего человеческого в мире. Предо мной раскрылась страшная тайна того, как хитро и дьявольски готовятся они к тому, чтобы обмануть, поработить и погубить весь мир людской. План их полон зла и мести, но человечество даже не догадывается о том, что замышляют против него диаволосы.
Старец велел мне внимательно выслушать каждую речь, крепко запомнить её и схоронить в своей памяти.
И я слышал от начала и до конца всемирный съезд диаволосов.
Никто того не узнает, пока сам Бог жизни нашей не откроет ему.
Надо искать Бога Добра, Любви и Справедливости, и Он откроет всё тому, кто ищет Его.
Бог угасил мой земной ум, чтобы осветить мне жизнь и то, что вне нашего ума совершается в неведомом нам мире. И снова возвратил мне ум и сообщил Духом Разума всё, что я видел и слышал.
И ведомо мне теперь: откуда все бедствия на земле нашей, страдания, убийства и войны. И ведомо мне то, что диаволосы ведут к общей гибели всё, что люди понимают как Добро и Жизнь…
Наш обратный путь из преисподней был совсем краток. Мы очень быстро поднялись и очутились… во дворе той самой огромной тюрьмы, что стояла в пустыне у высокого железного столба.
Только мы появились во дворе, как медленно открылись ворота и надрывающиеся из последних сил чёрные втащили целый поезд вагонов. Дотащив его, многие в изнеможении упали на землю, а те, кто был прикован к вагонам короткими цепями, повис на них, как мёртвый. Из вагонов стали вылазить жирные, выбритые существа человеческого подобия, с очками на носах. Одеты они были очень хорошо, но такие тучные и пузатые, словно распухли от страшной водянки. Эти жирные твари важно зашагали в тюрьму, и встречные чёрные падали от страха ниц перед ними.
Во двор въезжали и автомобили с важными бесовскими сановниками, но эти автомобили шли не сами, а их тащили рысью бегущие чёрные-худые.
Над главным входом в тюрьму на крыше высилась "квадрига", но вместо четырёх мощных коней и стоящего на колеснице бога в коляску были впряжены четыре ужасно тощих, как скелеты, человека. На худых шеях натянулись хомуты, привязанные" к дышлу коляски. В самой же коляске восседали мужчина и женщина столь толстые, что, казалось, там находятся два тучных облака. У каждого шея свисала рядами жирных пузырей.
Я высказал своё удивление Старцу по поводу этого монумента. Неужели в виде этих страшных человеко-кляч изображены осуждённые каторжники?
Старец кратко отвечал: "Здесь, в царстве бесов и диаволосов, все — каторжники, независимо от того, носят они цепи или нет".
Мы вошли в чёрный и угрюмый тюремный замок и попали в длинный узкий коридор, по обеим сторонам которого за массивными дверями были расположены залы.
Мы незаметно вошли в первый зал по левую руку.
Там находилось много молодых юношей, белых и холёных, они окружали двуликого зверо-человека, который был их учителем. Вскоре в зал ввели чёрного, худого человека. Судя по тому, что руки у него были закованы сзади цепями, это был, наверно, один из узников чёрной тюрьмы.
Его поставили посередине зала, и учитель стал обучать юношей искусству езды верхом на человеке. Он показывал, как на него взбираться, пришпоривать и стегать кнутом. Они его долго гоняли и мучили, пока тот не свалился замертво. Его вытащили, как падаль, и ввели другую жертву. Парни учились с разбега вскакивать на шею человеку и пускать его галопом. Грузными телами они грохались на худую и слабую спину человека и, если тот падал, жестоко хлестали его кнутами. За короткий срок они замучили не один десяток несчастных жертв, пока не удостоились похвалы от своего звероподобного учителя.
Я не в силах был больше наблюдать эти пытки и вышел из зала, и Старец последовал за мной.
Из следующего зала доносился топот и улюлюканье. Мы направились в него. Посреди громадного зала зверо-человеки гоняли по кругу голого чёрного каторжника. Стоявшие по сторонам мальчики учились на ходу набрасываться на человека и хватать его, как волки, зубами за горло. Тот, кто умудрялся мёртвой хваткой перегрызть чёрному горло, удостаивался общих рукоплесканий. Кто был неумел, падал или от него уворачивался несчастный узник, получал громкие затрещины от свирепого учителя.
Попадались на пути залы, в которых мальчики и юноши занимались чем-то, что казалось мне сплошным безумием.
В одном ученики сидели на полу с мисками и соломинками. Пыжась до красноты в лице, они разом выдували из соломинок мыльные пузыри, и когда те, переливаясь радугой, поднимались в воздух, все школяры высовывали языки, смотрели, задрав голову, на пузыри, и быстро лопотали какие-то бессмысленные междометия. У кого быстрее всех трещал язык, того учитель ставил в пример другим.
19
В другом классе на множестве тонких проволок висели кольца самых различных размеров, треугольники, дуги и квадраты. Учитель наставлял своих питомцев, как продевать серые нити в эти фигуры и измерять их.
Были и страшные залы, где совершалось нечто безмерно жестокое.
Так, в одном из них мы стали свидетелями скорее звериной забавы, нежели бесовского обучения.
Пол зала был покрыт железными колючками, вмурованными кусками стекла, торчащими повсюду остриями ножей и игл. Вводили узника и били его кнутами, заставляя бежать по полу. Несчастный бежал и старался перепрыгивать и обходить острия, стёкла и колючки. Тогда учителя велели ученикам бросать в глаза бегущему песок и пыль. Жертва слепла и напарывалась ногами на острия и стёкла, иногда падала, натыкалась грудью на торчащий нож, и её быстро уволакивали…
Были и такие классы, где учили обманывать, и там чёрные были объектами коварства и хитрости учеников зверо-человеков.
И такие классы, в которых учили открыто и тайно убивать, и там узники были убойным мясом.
Мы побывали и в классах высшего обучения, где зверо-человеки обучали юношей надевать на себя личины разных зверей и перенимать их повадки.
А вообще, невозможно выразить словами всё, чему учили учителя этого бесовского царства.
Когда, наконец, мы вышли за ограду чёрной тюрьмы-школы, я увидел в отдалении город. Большой город, окружённый стеною, как крепость. Видны были и городские ворота, через которые текли толпы народа.
Издали мне этот город показался очень красивым, и я обрадовался, что наконец вижу первое поселение за границей.
Когда мы подошли ближе к городским стенам, я увидел, что у ворот толпится тьма народу; сначала мне показалось, что люди ожидают проверки документов, потом понял, что совсем напротив, — всех зазывают в город и тут же в воротах раздают подарки. По ту сторону ворот, в городе, гремит музыка, а перед воротами наливают каждому водки, суют табак и папиросы и денег не спрашивают. А сквозь ворота видно, как в городе снует народ, разодетый в пёстрые одежды, там плясали и слышались развесёлые песни…
Я подумал, что не иначе, как празднуют какое-то великое торжество: всюду множество пёстрых и красных флагов, необычайно разукрашены дома, башни, купола и минареты.
Ворота широкие, и никакой стражи в них нет, кроме тех, кто стоит и взмахами рук зазывает людей в город на веселье.
А музыка в городе звенела и грохотала, соблазняя всех.
Мне тоже очень захотелось туда пойти. Но Старец печально посмотрел на меня и отрицательно покачал головой.
И мы не пошли в те большие и красивые ворота. Мне даже обидно стало: увидел настоящий, красивый город и людей как людей — а Старец туда не пускает. А потом я подумал: он знает всё лучше меня, быть может, там нам грозит опасность. И молча последовал за ним.
Мы пошли направо, вдоль городской стены. Вскоре Старец остановился у какой-то трещины в стене. Она была так узка, что я и не думал, будто она нам заменит вход в город. Но Старец полез в неё и кликнул, чтобы и я следовал за ним. Но как я ни бился — пролезть не мог. Сдавило все рёбра, задыхаюсь, застрял в камнях. Стал звать Старца на помощь: "Отец, помоги, не пролезу!" Он протянул мне руку и стал тащить из расщелины. Еле-еле я пролез, так сдавило грудь, что чуть не задохся.
Вздохнул я глубоко, оглянулся… и увидел страшный ужас за стеной.
Передо мной был вовсе не праздничный город, что маячил в воротах… а страшная адская река, грозно шумящая от бурного течения.
Вода мутная и чёрная и кипит, как в котле. Но то, что я увидел с другой стороны городских ворот, было ещё ужаснее…
Это были те самые ворота, в которые заманивали в город, только с обратной стороны. Голова и хвост исполинского змея, которого рассёк мечом Старец на границе, сходились у этих адских ворот. Своей головой змей силился поднять конец хвоста, лежавший на ней. И когда это ему удавалось, открывался проход и пропускал толпу людей, которая рвалась вперёд и обрушивалась в адскую реку. Раздавался душераздирающий вопль и смертные стоны… И чем выше поднимал змей конец хвоста, тем большие потоки людей прорывались от ворот и рушились в клокотавшую чёрную реку.
Не утонувшие при падении захлёбывались и, судорожно борясь с воронками и вихрями адских вод, плыли к противоположному берегу, надеясь найти там спасение. Берег был крут, как стена, и если людям удавалось зацепиться за него руками, он тотчас же рассыпался прахом, словно был из хрупкого пепла. Как они мучительно и судорожно ни цеплялись за него, он рушился и рассыпался в их руках. Люди исчезали под водой, снова всплывали, боролись с бешеными смерчами воды, плыли обратно, и тогда змей изрыгал из своей пасти огонь и гнал их обратно, пока они не захлёбывались окончательно в котле бурлящей чёрной воды…
Мы подошли к берегу, и Старец сказал, что нам надо перебраться через эту ужасную, как смерть, реку. Я глянул вперёд. Через реку был переброшен длинный и тонкий шест. Река широкая, и шест посреди неё прогнулся вниз… Хрупкий, без сучьев и коры, скользкий, как прут, с которого содрана кожа. Я пришёл в холодный ужас от одной мысли ступить на этот шаткий шест над кипящей бездной чёрной воды. Но Старец двинулся к нему и призвал меня следовать за ним.
Он пошёл по шесту легко и ровно, словно не весил и пушинки.
Но когда я ступил на шест и сделал два шага, ноги мои заскользили, и я, потеряв равновесие, с ужасом ринулся обратно на берег, но не мог и шагу сделать… По самому берегу лежало высокое, заслонявшее всё туловище змея. Оно ходило ходуном, и на его чешуе шевелились острые, как штыки, иглы. Я оказался притиснутым к самому краю пропасти. Старец крикнул: "Иди скорее, он сбросит тебя в реку! Иди смело! Смотри на меня, ведь я же иду…" Он был уже над серединой реки, в том самом месте; где шест мешком висел над самой водой. Иглы змея были совсем близко от моей кожи. Ещё мгновенье — и они вонзятся в меня… Омертвев от ужаса и отчаяния, я бросился по шесту, сделал по нему несколько шагов, у меня закружилась голова, я закричал, соскользнул с него ногами и повис над кипящей бездной на руках… В ужасе я завопил: "Отец, погибаю!"
Ничего страшнее этой минуты я в жизни своей не переживал!
Старец был уже подле меня. Он прошёл по шесту так легко, словно он был Дух, не пошатнувшись, не скользя. Взял меня за руку, поднял и, крепко схватив, сказал: "Потому-то ты и упал, что боишься. Не надо бояться, ибо страх и есть гибель. Ты боишься, ибо думаешь только о себе. Забудь себя и смотри вон туда — на тех, кто гибнет в реке и не может выбраться".
Я стал смотреть на гибнувших в страшных мучениях людей. Сердце моё разрывалось от страдания за них. И я пошёл прямо и быстро за Старцем. И даже не заметил, как мы перешли адскую реку.
Мы отошли от крутого берега реки, и всё, что творилось в бездне вод, и сам город, и его стены — всё скрылось из вида…
Мы очутились в какой-то пустыне. Земля, по которой мы шли, казалась сожжённой огнём, спекшаяся и твёрдая, как железо, покрытая глубокими чёрными трещинами.
Направо светло, как в солнечный день, но солнца на небе не было. Налево тьма, но не тьма ночи, а какой-то бездонный, безвоздушный мрак.
Когда я смотрел вперёд, то видел, что от самых небес до земли тьма стояла, как стена, а внизу она переходила в страшную чёрную бездну…
Эта бездна была бездонной, тянулась как граница тьмы и света и уходила на край земли за горизонт. Ширина чёрной бездны была так велика, что еле виден был другой берег. Из бездонной бездны исходил дым, смрад и страшный шум и рёв.
Дрожа и холодея, я приблизился к краю бездны, ибо меня непреодолимо тянуло заглянуть в неё. Чёрная мерцающая бездна в парах и клубах дыма разверзлась под моими ногами. У меня потемнело в глазах, я упал на землю и вцепился в ноги Старца, словно боясь, что меня может утянуть в чёрную пасть бездны.
20
ГЛАВА 8
Прокажённые в пустыне. — Гибель людей в трясине.
Вскоре в полутьме я увидел большую долину, и мы со стариком стали спускаться в неё.
Мы двигались во мраке, и мрак был странный — не то туман, не то дым, не то тьма вечерняя, но безжизненная какая-то, жуткая мгла смерти. И в то же время я мог в этой мгле видеть.
Всё ниже и ниже спускались мы в пустынную долину, и из неё дышал запах гниения.
Мне слышались стоны и вздохи, сквозь которые прорывались мучительные крики животных и птиц.
И вдруг я заметил перед нами широкую и глубокую яму. Края её круто обрывались вниз, а глубина была сажени две-три. Страшное зрелище было вокруг этой ямы. Там было множество всяких зверей, и все они, раненые или зарезанные, истекали кровью. Корчась от мучений, в судорогах тянулись они к яме. Они отчаянно выли и мычали от боли, били рогами, лапами и копытами землю, бешено тянулись в яму, словно желая напасть на тех, кто там сидел.
Мне показалось, что у всех животных торчали в горле или брюхе ножи, и кровь из ран и перерезанных горл текла ручьями в яму…
Когда мы подошли ближе, животные стали разбегаться и исчезать во мраке, как призраки.
Я наклонился над ямой, и увидел, что там полно людей. Они сидели, тесно прижавшись и вцепившись от страха друг в друга. Лица у них были высохшими от ужаса, тела затоплены стекавшей сверху кровью животных.
Мы шли дальше по тёмной и зловонной долине и встречали прокажённых и мучимых всякими болезнями. В одиночку метались они по чёрной пустыне. Одни бегали, другие корчились на земле, третьи раскачивались и танцевали. У каждого своё мучение и свой страх.
Я видел человека с глубокой раной в груди, из которой сочилась кровь и гной. Человек стонал и метался, просил помощи, но никто его не слышал.
Другой глубоко вонзил себе в грудь нож и не мог ни умертвить себя, ни вытащить его обратно. Он ревел, как зверь, и мучился, но никто не мог его спасти.
Третий стоял на месте с опущенными сухими плетьми рук. Изо рта у него висел раздутый, как пузырь, огромный язык в крови. Его облепили какие-то страшные насекомые — не то пауки с крыльями, не то чудовищные мухи. Они жалили распухший язык, и человек мычал и хрипел от боли.
Мы шли и шли по этой пустыне мрака и встречали только ужасные людские страдания.
Какой-то человек кричал от боли так, что у меня зашевелились волосы на голове. У него совершенно сгнили и отвалились уши, оставались только кровавые дыры в голове, сочившиеся гноем. В эти дыры заползали змеи и копошились там. И человек не мог их сбросить своими отнявшимися сухими руками. Он так извивался от боли и так взывал о помощи, что я хотел броситься к нему. Но меня остановил старик-перс и приказал не подходить и не дотрагиваться до мучившегося, которому уже ничем нельзя помочь.
Я спрашивал у перса, неужели нет в этих краях врачей, которые могли бы помочь этим страдальцам?
Старик ответил: "Эти люди не признавали никаких врачей, не слушались ничьих советов и заражались болезнями грехов, и заражали других людей. И вот изгнали они сами себя в эту мрачную пустыню".
Ещё я видел человека в клубах дыма. На нём тлела и загоралась одежда. Человек старался затушить огонь, но только ухватится рукой за одно место, как уже загорается в другом. Человек был полон ужаса, он страшно торопился, корчился от ожогов и не мог погасить тлеющих одежд.
Мне стало казаться, что эти страдальцы не могут прийти друг другу на помощь, ибо ничего не видят во тьме, и каждый оглушён своей болью и своими криками.
Я услышал стон и хрип и наткнулся на нагого человека, который стоял по колено в воде ручья. Он бродил по воде взад и вперёд и кричал иссохшим горлом: "Воды! Дайте пить! Умираю от жажды! Воды!"
Пошли мы дальше и увидели человека, который копал землю заступом. Копал он торопливо, ничего не видя, ничего не слыша. Босая нога его была разрезана на подошве заступом, руки стёрты до крови, и худ он был, как скелет. На нём всюду — и спереди и сзади — были навешаны сумки и мешки. Человек, как одержимый, копал и копал землю, сажал в неё камешки и засевал песком из мешков. Когда он нагибался, из сумок и мешков выпадали камни. Он торопился их подобрать, но уже сыпались другие. И он всё собирал и собирал, и мучился в своём труде, и снова копал землю. Громко стенал он о неурожае, жаловался, что умирает без хлеба. Собирал и сажал в землю камешки, как картошку…
В стороне сидела старая и безобразная женщина в грязных лохмотьях, от неё несло смрадом. Старуха держала в руке зеркало, пристально вглядывалась во мраке в него и судорожно растирала морщины на лице; но чем больше их растирала, тем глубже они становились и тем больше покрывали её дряхлое лицо. Она брала мазь и втирала в лицо, и на тех местах тут же появлялись пузыри и бородавки. Она мазала чёрной краской свои седые волосы, но краска не темнила, а сдирала волосы, и старуха плешивела и становилась омерзительной, как ведьма.
Там видели мы множество женщин, страждущих всякими недугами. У некоторых на шее, руках и ушах висели чёрные камушки, разъедавшие кожу язвами. И женщины кричали и молили снять камушки, ибо они их обжигали.
Другие страдали ожогами половых органов, и места те как бы дымились, и люди мучились от огня, который их жёг. Всё тело разъедала огненная язва, и никто не находил места от боли.
Видели мы и людей сухих, потемневших от голода и жажды, как мертвецы. Перед ними лежала падаль, вся в червях. Люди стонали от жажды и задыхались в зловонии; они молили помочь им уйти отсюда, ибо сами они не могут, у них отнялись ноги.
И ничего не было ужаснее этой адской муки, когда человек ни сам не может облегчить себе страдания, ни умолить другого помочь ему.
Мы всё дальше продолжали идти по этой долине ужаса и страдания.
Я увидел чёрный дым, поднимавшийся столбом во мраке смертной пустыни. Дым выходил как бы из ямы. Приблизившись, мы увидели во впадине круто насыпанный курган, куполом которому служил огромнейший череп. Из пустых глазниц, разверстого рта и ушных дыр клубился чёрный, как смола, дым, в нём пробивались огненные языки пламени. Страшный гул и стон исходил оттуда. Казалось, от рёва пламени дрожит земля.
21
Этот курган был похож на исполинский котёл, перевёрнутый вверх дном. Внизу он был опоясан отверстиями, подобно печам. Печи полыхали, и у двери каждой стояло нечто, похожее на человеческие статуи. Пламя облизывало их, и они стали чёрными от копоти. Когда я присмотрелся, то увидел, что это были не статуи, а живые люди, закованные по рукам и ногам у печей и горнил ада. Я оцепенел от ужаса, и страх тряс меня, как ветер осенью сухой лист на дереве.
Люди, что стояли у огненных горнил, судя по их одеждам, были люди не простые. На них были одежды светских и духовных властелинов, на головах короны и митры, а в руках у некоторых мечи и оружие. Одежды тлели и дымились от огня, но не сгорали. Не сгорали уборы и оружие, а только, раскалившись добела, выделялись на чёрном угле их тел. Чёрные руки держали раскалённые мечи, посохи и скипетры, На чёрном лице огонь выжег глаза и нос, а корона сияла расплавленная, ослепительная, искрящаяся…
Они корчились, рычали, как звери, и изрыгали проклятья, но каждый звук, сорвавшийся с их опалённых уст, только усиливал огонь в печах, как ветер…
У других прикованных в руках было полно золота и драгоценностей. Раскалившись от огня, они обжигали им руки и животы, и люди молили, чтобы кто-нибудь забрал у них сокровища, но пустыня молчала.
Были и такие, которые держали в руках бумаги, книги, кресты, и всё это, раскалившись, жгло их руки и тела.
Я не мог понять сей казни и мук. Но старик сказал: "Здесь врачуются прокажённые. К этим печам нельзя приближаться ни с какими предметами; а прокажённые, ища спасения от проказы, пришли сюда со своими сокровищами и любимыми предметами и, вот, страдают ещё хуже".
Видел я там и священнослужителей. Один был в ризах и с крестом в руках. Ризы пылали и дымились, а раскалённый крест: обжигал ему руки. Он страшно кричал, взывая о помощи, и размахивал крестом в пламени. Другой стоял с высоко поднятым в руках Евангелием в золотом окладе. Он кричал: "Я горю в; пламени, помогите! Возьмите у меня Евангелие!"
И я в недоумении спросил старика: "Как же попали сюда верующие?"
Старик отвечал: "Все равны, и кто бы ни заразился, тот изгоняется сюда. Цари, властители, князья церкви — перед проказой все равны".
Стояли там военачальники, полководцы и воины. Стояли, выпрямившись и прижав к себе оружие. И оружие, раскалившись, жгло их тело, и тело трещало и дымилось от жара. Эти страшились не столько мук пламени, сколько взглянуть на то, что было навалено у их ног…
У ног их горами лежали отрезанные людские головы, и каждая голова, страшно выпучив глаза, смотрела в упор на человека с оружием, Эти взоры мучили их страшнее печей и раскалённого оружия, хуже всякой боли на свете. Иногда кто-нибудь из вооружённых не выдерживал и разражался страшным воплем: "Уберите эти головы!"
И властелины и князья церкви молили, приказывали и вопили о том, чтобы от их ног убрали головы, но пустыня молчала, и только гудел огонь и содрогалась земля.
Головы лежали холмами, обгорелые, как головешки, но глаза были живые. Не спуская страшного взора, смотрели они на власть имущих, и взор этот сжигал страшнее адского пламени.
Стояли у печей лекари в окровавленных одеждах, а подле них навалены были разрезанные трупы с вынутыми внутренностями. И трупы ползли к лекарям, хватали их за руки, вонзали в них ножи, обматывали вокруг горла кишки и давили их. И лекари взывали о помощи, но никто им не помогал.
Стояли у огненных печей женщины, а у ног их копошились страшные твари, похожие на выкидышей младенцев, но с кошачьими лапами. Они карабкались по телам женщин, цеплялись за кожу, пищали, сжирали груди и глаза.
Стояли люди с петлями на шее, и петли те раскалились, как угли, но не сгорали. И люди пытались сорвать кольцо с шеи, но только сильнее его затягивали и вопили от ожогов.
Мокрый от ужаса, покинул я место у адских печей, и мы пошли по чёрной пустыне дальше.
Во мраке я разглядел какие-то движущиеся клубы чёрных облаков. Они вертелись и передвигались по земле, как воронки пыли в ураган. Старик сказал, что внутри каждого клубка тьмы находится слепой человек. И куда идёт тот человек, туда следует и непроницаемый чёрный туман, окружающий его тело. Чёрная мгла следует за ним, как тень, и ему кажется, что он живёт в вечной тьме. Одни клубки такого тумана двигались, другие стояли на месте, третие лежали на земле.
И ещё я видел, как в клубах густо-коричневого дыма метался человек. Он проклинал себя, бранил, терзал и со страшной злобой мучил своё тело. Другой сидел в сером сгущении мрака и всё водил пальцем по воздуху вокруг себя, потом что-то чертил на земле, хватался за голову руками и в отчаянии падал лицом; на землю.
Во тьме мы наткнулись на страшное болото. Невыносимый запах зловония ударил нам в нос, и мы остановились на его берегу.
Сначала я не видел ничего, кроме дымки тумана, висевшего над бескрайним болотом. Потом глаза привыкли ко тьме, и я разглядел, что в болоте было полно людей, застрявших в нём по горло и в страшных мучениях и усилиях пытающихся не дать себя засосать… А где-то на краю болота виднелись горы и вулкан, дышащий чёрным дымом. Я видел, как к болоту бежали люди с железными колючими венцами на головах; венцы пылали красным пламенем, обжигали им голову, лицо и грудь, и люди в смертельном ужасе бежали и бросались прямо в трясину, думая загасить пламя на своих головах.
Недалеко от болота стояло разрушенное здание, и подле него собралось много людей. Была ли там некогда война или побоище, но подле развалин валялось много трупов в крови. Многие из них были обгорелые, с отрубленными руками и ногами. Собравшиеся там живые были не простые люди, а священнослужители в незнакомых мне церковных одеждах. Они служили нечто вроде молебна, а затем двинулись процессией. В руках держали хоругви, кресты и прочую церковную утварь. Молебен они служили неистовыми криками и воплями. Я с ужасом заметил в руках у священнослужителей ножи и кинжалы, а одежды их были обагрены кровью. Я подумал, что, быть может, им пришлось с оружием в руках защищаться от тех, кто навалил здесь горы трупов и разрушил храм. Но, прислушавшись к их молебну, я услышал, что они воспевают месть и проклятие. И процессия шла не лицом вперёд, а пятилась задом от руин и трупов… Не видя, что сзади болото, они всё ближе подходили к его берегу. Я в страхе закричал — но они не оглянулись и всё быстрее и быстрее пятились к топи. Я кричал им, чтобы обратили лицо своё и увидели, что им грозит, но они не слышали моего голоса…
Я торопил старика, умоляя спасти их. Но старик отрицательно покачал головой, словно говоря, что ничего из этого не выйдет.
Я видел людей с раскрытым Евангелием в руках, с крестами и хоругвями. Они громко возглашали моление и не слушали моих криков об опасности. Ни добежать до них я не мог, ни перекричать их молитвенного гула… Они уже рушились в болото, но никто из них не слышал, что делалось за его спиной. Падали и падали в топь. Одни кричали от страха гибели, другие продолжали на берегу возглашать молитвы о мщении врагам и проклятия им, не видя, что приближаются к своей смерти. Со страшными муками боролись они с трясиной, но она беспощадно засасывала их и утаскивала на дно. И вскоре над поверхностью торчали только хоругви и кресты…
Я трепетал от ужаса при виде всего этого, и старик мне сказал, что погибшие — не настоящее духовенство, а больные и прокажённые.
Я и сам слышал, что возгласы их не имели ничего общего с подлинной церковью, но ведь на них священнические одеяния! Руки у них в крови, но руки эти несли хоругви и кресты… Наконец, всё можно допустить и понять, и то, что они прокажённые и даже сумасшедшие, но почему они шли задом наперёд?
Старик мне объяснил, что это — такая болезнь, неизлечимый недуг, за который они и сосланы в эту пустыню смерти и страдания.
Мы тронулись вперёд, чтобы обойти болото, но оно оказалось очень широким. А вдали над горами всё сильнее поднимался чёрный дым, словно все они были вулканами. Один страх сменял возле этого зловещего болота другой…
22
Мы наткнулись во тьме на шеренги солдат, которые с ружьями наперевес молча двигались прямо в трясину. Послышались громкие крики командиров, которые приказывали идти вперёд и вперёд. Солдаты шли к болоту уже не задом, а лицом. У меня была ещё надежда, что они увидят топь и остановятся, но они лавиной вваливались в болото, и задние шли по телам передних, пока совсем не увязали и не скрывались с головой.
"Они ничего не видят, ибо у них выколоты глаза", — сказал старик.
И правда, когда я пригляделся, то увидел, что все солдаты плакали кровью, она стекала на их грудь, на оружие, и там, где они прошли, земля алела, как после красного дождя.
С оружием и знамёнами в руках, под оглушительный бой барабанов шли и шли одна за другой шеренги, погружаясь в болото и молча исчезая в трясине…
ГЛАВА 9
Храм с оживающими идолами. — Болезнь и исчезновение старика-перса.
Мы Долго шли по пустыне, не встречая ничего страшного, и я уже с облегчением в душе подумал, что миновали все ужасы и горе.
Но вдруг впереди нас, как из-под земли, выросли несколько бешеных собак, огромных и страшных, как тигры. Они вцепились друг в друга и рвали клочьями шерсть. Дальше идти было нельзя, они были на нашем пути.
Собаки приближались к нам. Я очень испугался, подумав, что они нас растерзают, но старик меня успокаивал: "Они ничего не видят, бешенство ослепило их".
Собаки были разных мастей — и чёрные, и серые, и белые, разного размера, но самые злые — небольшие рыжие собаки. Они так вгрызались в других, что из пасти лилась кровь и падали куски мяса с шерстью.
Мы всё отступали в сторону, а они, как нарочно, надвигались на нас. Рычание их стало таким грозным, что я весь дрожал. Старик снова меня успокоил, сказав, что они на нас не нападут, ибо бешеная собака близорука.
Собаки были уже совсем близко от болота, и я с нетерпением поджидал, чтобы они завязли в болоте и дали нам пройти. Но они всё грызлись. Одну уже совсем загрызли: оторвали ей хвост и заднюю часть, но… она с оставшейся передней частью туловища отгрызалась и нападала на других. Ей вырвали внутренности, кишки волочились по земле, но она по-прежнему грызлась и нападала.
Старик объяснил, что бешеная собака не чувствует боли, а только лютую злобу. Пока цела голова — она будет жить и кусать.
От яростной злобы у грызущихся собак из пасти валил огонь и дым. Самая страшная из них была чёрная, с красной от крови головой. Когда она рычала, я закрывал глаза от страха.
Старик сказал, что эта чёрная красноголовая да малая рыжая — самые опасные. От них всё заражается и всё выгорает. Вся эта пустыня выгорела от дыхания чёрной красноголовой собаки. Она так ядовита, что, где только пробежит, — всё вокруг погибает от её чада. От этих собак заразились недугами и многие люди, которых мы видели в долине тьмы и на болоте.
Я обратил внимание на то, что в грызущейся своре попадаются собаки совсем тщедушные и маленькие. Казалось, они должны были давным-давно удрать, чтобы их не разорвали в клочья огромные собаки, а они злобно и яростно бросались на самых сильных… Старик разъяснил мне, что бешеные собаки не сдаются и не убегают, каждая думает, что она всех загрызёт, и в её глазах нет собаки больше и сильнее её.
Когда загрызли насмерть двух чёрных и злую рыжую, остались только самые мощные, в белых пятнах, и самая лютая, красноголовая. Она так страшно хрипела от изнеможения, что изо рта вырывалось пламя. Старик сказал, что нужно остерегаться духа этой чёрной собаки и попытаться обойти стороной, пока ветер с её дыханием не повеял на нас.
Мы сделали большой круг, чтобы как можно дальше обойти собак, и я так боялся заразы, что едва дышал. Я оглянулся и мне показалось, что чёрная собака, расправившись с врагами, страшно и жадно глядит нам вслед и готова ринуться за нами. Не помня себя от ужаса, я бросился бежать.
Не знаю, когда я опомнился от ужаса и когда остановился.
Мы уже подходили к вулканам гор. Стало совсем темно от дыма. Поднялась сильная буря, послышались треск и стоны. Небо побагровело, как от пожара, и на нём из чёрной мглы туч стал появляться чудовищный великан. Он развёл руки, и они, как два огромных крыла, заслонили небо. Он приближался, открыв пасть, и в ней сверкали красные от зарева зубы. Глаза его были красны, как закат. Я больше не мог сносить этих ужасов и пал ниц на землю, закрыв глаза и уши…
Старик положил мне руку на плечо и сказал: "Вставай, сын мой! Нам нужно поскорее уходить".
Когда он поднял меня, и я открыл глаза, то увидел впереди страшный пожар. Горели горы, пламень лизал скалистые вершины и гребни. Кругом всё рушилось, грохотало и трещало, словно с неба валились на землю тысячи бомб. Я ухватился за старика и умолял о спасении. Но он сурово мне ответил, что назад идти нельзя. Надо идти вперёд, через горы в огне.
Я потерял силы и веру в спасение. Он вёл меня, а я почти висел на его руках.
Видел я смутно и плохо соображал. Помню одно, что земля горела, и по ней плясали бешеный танец языки пламени. Горел воздух, небо превратилось в сплошной огонь. В этом пламени металось множество людей. Мимо нас мчались толпы обезумевших. Они бежали в болото, погоняя друг друга бичами, стреляя в затылки бегущим впереди…
Мы шли среди скал, нависших на нас с обеих сторон, Скалы были багряные от зарева и все покрыты дырами, как пчелиные соты. В этих пещерах, словно черви, корчились какие-то существа, горевшие, как факелы.
То слева, то справа со скрежетом рушились скалы. Сначала начинали дымиться розовой пылью их вершины, потом они оседали, как падающий на колени человек, а затем раздавался такой треск, словно вся земля раскалывалась пополам. И грохот был такой чудовищный, что другие скалы подпрыгивали и рушились вослед.
Мы шли на багряную скалу, столь высокую, что она заслоняла всё видимое, и вдруг она потекла на наших глазах, как прорвавшаяся где-то на недосягаемой высоте плотина, и стала падать перед нами красным водопадом.
Мы были в каком-то огненном тупике. Под нами горела земля, а всё кругом заслоняла огненная пыль рушившихся гор.
Всё осталось позади. Только изредка доносились глухие взрывы, и тряслась под ногами земля.
Снова началась пустыня, сухая и безводная, без единого растения, но мрак здесь был уже меньше. Словно в раннее утро, когда всё сереет во мгле, шли мы в том краю.
Нам стали попадаться на пути люди с сухими и печальными лицами. Одежды на них были рваные и грязные, и от них шёл скверный запах.
Люди ходили, печально понурив головы. Они то нагибались вперёд, что-то ища, то снова блуждали, кружась, словно что-то потеряли. Встречаясь, они боязливо сторонились, как будто избегали или боялись друг друга. Я не мог точно понять. Одни как бы боялись встреч, другие гадливо отворачивались, словно брезговали или ненавидели друг друга. Третьи стыдились встреч, и стыд их был так мучителен, что они хотели укрыться, чтобы никого не видеть. И все они бродили в одиночку, подальше друг от друга.
Начали нам попадаться в той пустыне старые, развалившиеся постройки, как будто ветер пустыни занёс их песком. И люди там блуждают сухие, измученные, страждущие от голода и жажды, и ничего не могут найти.
Заглянул я в окно одного дома. В разрушенной горнице у стола сидят люди. Смотрят поникшими взорами на стол, а на нём ничего, кроме песка и пыли… В другой дом глянул: там люди молча копошатся в куче лохмотьев. Перебирают изломанные и поржавевшие вещи, перекладывают какую-то рухлядь. Молча и печально копошатся в пыльной ветоши…
В этом пустынном краю печали, руин и песка я увидел нечто похожее на храм. Вижу: люди туда бредут, пошёл и я… Храм полуразвален, и внутрь нанесло много песку. Люди, стоявшие в храме, недовольные. Они молились, но молясь, злобно что-то себе требовали, кого-то укоряли и плакали от обиды и бессильной злобы. Самое странное в том храме было то, что чёрные фигуры, перед которыми молились озлобленные люди, оживали, когда молящиеся припадали к ним с мольбою или опускались с просьбами на колени. Эти идолы гадко передёргивали свои рожи, кривлялись и гримасничали. И молящиеся, завидя это передразнивание, злились ещё больше, они грозили своим идолам, и молитвы их наполнялись проклятиями.
Видение старца Антония
ПЕРВОЕ
Где-то в начале семидесятых, во время служения Божественной Литургии, я сподобился первого видения. А дело было так. В то время началось повальное увлечение людей Западом и, соответственно, стирались черты, присущие славянам – неприхотливость, хлебо¬сольство, нестяжательство. Стяжательство, как раз, становится во главу угла нового взгляда на мир, деньги и вещи ставятся выше нравственности, духовности. И что самое страшное случилось, так это то, что образ жизни людей, называющих себя православными, очень часто, строго соблюдающими обрядность церковную, стано¬вится такой же, как и у окружающих язычников! Такая же нескромность в быту, такое же стремление к карьере, к высокому положению в обществе. Для детей из верующих семей уже ведь не вызывает душевных мук вступление в пионеры, комсомол, партию. И оправдание ведь под Рукой: «А как без этого, не в пустыне же живем, среди людей. Ну, грех, так начни разбираться – все грех, поедем покаемся». Такое легковесное отношение вызывало большие опасения за саму возможность спасения. Я перечитывал Евангелие, о последних временах особо. Апокалипсис, не давал покоя вопрос о пустыни, в которую люди должны бежать.
И вот вижу я огромное количество идущих людей, едущих людей. Некоторые, кажется, и не едут, одни – пиршествуют, другие – блудят, третьи – ближним пакости строят, но все равно, как рекой их увлекает вперед. Все они очень разные, тут и миряне, и духовенство, и военные, и политики, все, все. Большая часть людей просто рвутся вперед, а некоторые идут спокойно. На пути у них пропасть страшная, пропасть в ад. Казалось бы, все должны в нее провалиться, но нет. Большая часть людей, так и есть, летит вниз, мне видно, как тянет их туда, кого машины, кого застолья, кого деньги, кого наряды дорогие. А некоторые спокойно переходят через эту пропасть, даже сказать, над ней. Кое-кто не прова¬ливается, но опускается в пропасть, – светящиеся мужи помогают перебраться, поддерживают. Проваливаются не только богачи, но и люди, явно не располагающие большими средствами. Но у всех у них один кумир – похоть мира.
Страшно было. Из пропасти доносился не то, что стон, – вой попавших туда, и вонь. Это не просто запах, нет. Как благоуханию нет описания, благоуханию не от цветов, или травы, а благоуханию благодати, тому, что даруется Господом от мощей, чудотворных икон или еще как. Адская вонь – не просто дурной запах, как запах серы, это ощущение ужаса и безвозвратности, одним словом – ад.
Вот тебе и пустыня. И там отшельников соблазнял человекоубийца, стараясь возбудить страсть наживы, похоть, уныние. Многие падали, многие. В то же время, сколько князей и сильных мира сего спаслось, и не просто спаслось, но прославлено Церковью во святых – они имели все, но сердце их принадлежало не тлению мира, а горнему.
Но наше время – тем и страшно, что искушения подстерегают человека везде, каждый шаг, и чаще всего, такие, что и разгадать их трудно. Сколько людей ко мне приходит, кажется, всех волнует один вопрос – как спастись, как поступить в той или иной ситуации. Но разве можно на каждый поступок, не то, что в течение дня, а даже месяца, взять благословение?! Значит нужно представлять пути соблазна, основные направления его. А они неизменны от сотворения мира, ибо дьявол не творец. Другое дело, что за многие тысячелетия он набрался опыта, и теперь его предложения человечеству сойти к нему во ад стали более изощренными, по сути, весь современный мир – это сплошное его предложение. Предложение, потому, что заставить он не может, не в его силах, но упаковать грех в соблазнительную для человека обвертку, тут да, это пожалуйте, всегда слуги тьмы готовы со своим: «Чего изволите?».
Еще одна особенность сегоденья - это скорый приход антихриста. Многие духовные люди говорят, что он уже родился. Об этом трудно судить, враг лукав, лукав он даже и с теми, кто ему служит. Из них многие считали себя антихристами, они являлись такими по сути своего мировоззрения и поступков, но не являлись тем, о котором говорит Церковь. Может, и родился, может, – нет, вопрос не в этом. Когда Святителя Игнатия (Брянчанинова) спрашивали о приходе антихриста, то он отвечал, что точной даты нет, приход антихриста определят люди своей злобой. Так вот сейчас время окончательной подготовки к его приходу. Здесь и концентрация мировой власти, он ведь будет правителем не одной страны, а мира, и необходимое «озверение» человечества. Но даже этого маловато для того, чтобы все человечество поставить на колени, необходимо создать такую систему жизни, малейшее нарушение которой влекло бы за собой катастрофические для людей последствия – голод, холод, разруха. И система эта создается. Как все будет происходить, я увидел позже, через несколько лет.
ВТОРОЕ ВИДЕНИЕ
второе видение не было продолжением первого, нет. И по времени оно было значительно позже, и по содержанию также весьма различно. Первое видение – это, своего рода, назидание, вразумление, что ли. Я просил ответа и получил его. Второе видение, совсем другого рода, свойства, можно сказать. Я ни о чем не просил, но дано было свыше увидеть то, о чем спрашивали люди, приходившие ко мне. Если первое видение можно было пересказать с большей или меньшей точностью, то второе – в принципе пересказать невозможно. Я, от. Александр, вообще первый раз попытаюсь тебе изложить это хоть в какой-то после-довательности, языком светской науки – система¬тизировать. Но именно изложить в некоем порядке, а совсем не так, как дано было мне увидеть. Ибо мне дано было одно, для вящей пользы, для тебя и твоих прихожан, мню, лучше в иной последовательности. До этого же, все, что дано было мне увидеть, я использовал лишь в ответах на недоуменные вопросы верующих.
Еще несколько слов, не из видения, но о мироздании, дабы лучше понять последующее. Господь сотворяет все живое в единой, очень жесткой системе. Вся вселенная абсолютно связана каждым действом ее самой мизерной части, а, для разумного существа, человека, даже действом не относящимся к видимому миру, – мысли. Действа неразумных тварей, не могут вселенной нанести урона, – они ограничены как тормозами внутренними, то бишь, инстинктами и иже с ними, так и саморегулирующими свойствами самой природы. Другое дело – человек. Он создан по образу и подобию Божьему. И как бы мы не спорили, что есть образ, а что – подобие, что стираемо, а что – не стираемо, что он, человек, имеет от рождения, а что призван стяжать за всю жизнь, в данном случае, важно другое – его действия, как в материальном мире, так и с невидимыми свойствами, отражаются на окружающей среде, на среде его обитания, на всей вселенной. Не Бог стер с лица земли Содом и Гоморру, но отрешившиеся от промысла Творца люди. Это я к тому говорю, что все беды, должные случиться с человечеством и природой, не следствие гнева Божия, ибо мы исповедуем, что он Всеблаг и Всемилосерден, и исповедуем истинно и истину. Но являются следствием всеразрушительного действа самого человечества, пошедшего даже не на поводу врага, повода нет и быть не может. Повод – это принуждение, но купившегося на уловки диавола. Ну, а теперь, собственно о видении, о том, что всех ожидает, увы, в не таком далеком будущем, некоторое же и происходит в настоящее время. И так, что увидел я о будущем.
Прежде всего, всевозможные технические ката¬строфы – созданная человеком система существования, по сути, сатанистская, ибо абсолютно противоречит законам Божьим, начнет ломаться. Будут падать самолеты, тонуть корабли, взрываться атомные станции, химические заводы. И все это будет на фоне страшных природных явлений, которые будут происходить по всей земле, но, особенно сильно – в Америке. Это ураганы невиданной силы, землетрясения, жесточайшие засухи и, наоборот, потопообразные ливни. Будет стерт с лица земли жуткий монстр, современный Содом – Нью-Йорк. Не останется без возмездия и Гоморра – Лос-Анджелес.
Кажется, трудно будет на земле найти такое место, где человек чувствовал бы себя спокойно, в полной безопасности. Спокойствие человека будет только в уповании на Бога, земля уже не даст ему защиты. Наиболее страшными последствиями разъяренная природа грозит городам, ибо они полностью оторвались от нее. Одно разрушение вавилонской башни, совре¬менного дома, и сотни погребенных без покаяния и причастия, сотни погибших душ. Эти дома, поставленные на сваях, суть – стрелах, пронзивших землю, как бы стремящихся туда, к аду, они и принесут людям адскую смерть под завалами. И тот, кто останется живой, будет завидовать погибшим мгновенно, ибо его участь еще ужаснее – смерть от голода и удушья.
Города будут собой представлять ужасающее зрелище. Даже те, которые избегнут полного разрушения, лишенные воды и электричества, тепла и подвоза пищи, они будут напоминать огромные каменные гробы, так много людей будет умирать. Банды бандитов будут бесконечно совершать свои злодеяния, даже днем передвигаться в городе будет опасно, на ночь же люди будут собираться большими группами, дабы вместе попытаться дожить до утра. Восход солнца, увы, возвестит не радость нового дня, но горе необходимости прожить этот день.
Не надо думать, что на селе будет царить спокойствие и благоденствие. Отравленные, обезображенные, испепеленные засухой или залитые ливнями, поля не дадут необходимого урожая. Будет невиданный ранее падеж скота и люди, не в состоянии зарыть животных, оставят их разлагаться, отравляя воздух страшным злосмрадием. Будут крестьяне страдать от нападений горожан, которые, в поисках пищи, разойдутся по весям, готовые убить человека за кусок хлеба! Да, за тот кусок, который им сейчас в горло не лезет без приправ и соусов, будет литься кровь. Людоедство станет обычным явлением, приняв печать антихриста, человечество сотрет все границы нрав¬ственности. Для селян ночь также период особого страха, ибо это время будет с наиболее жестокими разбоями. А нужно не только пережить, но и сохранить имущество для работы, иначе также угрожает голодная смерть. Сами люди, как и в городе, также будут объектами охоты. Со стороны будет казаться, что вернулись допотопные времена. Но нет. В то время над миром довлело Слово Божие: «Растите и умножайтеся.» Сейчас сама жизнь человечества и существо ее направлено на отвержение и благодати, и промысла Божьего. Но и это еще не конец. Я в начало рассказа поставил итог того, что предшествовало всему и не случайно. Очень часто, а, точнее сказать, зачастую, мы за малым не видим большого. К данному повествованию, за малым грехом, не видим, не хотим видеть попрания основных заповедей Господних. Господь сотворил этот мир и, как Творец, сотворил его, мир, в гармонии с Собой. Помните Его Слово о только что сотворенном: «Он хорош!» Это Бог сказал, Вседостаточный и Всеблагий, Всемогущий и Всесовершенный, Всемилостивый Промыслитель нашел творение хорошим, т.е. мир находился в гармонии с Добром, с Любовью, ибо Бог есть любовь. Человек, единственная тварь, способная влиять на существование мира, венец творения, также сотворен по образу и подобию Добра и Любви. И заповеди, данные ему Творцом, ни что иное, как назидание по спокойной и счастливой жизни в мире, в гармонии с ним. Все остальное, противоречащее заповедям, губительно как для мира, так и для всего сущего в нем, зависящего от него. Начинается все с малого, с вольного платья, коллективного обучения мальчиков и девочек, и не под водительством духовного лица, а светского преподавателя. Скоро и это название сотрется, останется одно – учитель! Учитель чего и чему? Сколько этих учителей вообще нравственно разложенные личности, разве¬денные, гулящие, неврастеники. Другие же, пусть и большая часть, если и сохраняют сколь человеческое лицо, то не знают и не хотят знать правил проживания в Богом созданном мире. Чему они учат-то? Учат миру не как творению Божьему, но правилам жизни в миру, как в области власти духов поднебесных! Вот оно малое, из которого вытекает страшное большое.
Моральное разложение. Сколько раз сатана пытался сделать его всеобщим, всеобъемлющим, но всегда натыкался на грозное обличение Церкви. А для духов тьмы самое страшное – обличение. Как тать крадется в темноте и боится света, так и диавольские наваждения наиболее действенны, соблазнительны, когда отсутствует свет истины. Мир застлала тьма довольства десятка «развитых» стран, которых враг избрал в качестве опоры в деле одурманивания всего мира. Главное ударное оружие в этом деле – лозунг свободы! Сколь кровушки пролито во всех революциях и переворотах, социальных и псевдорелигиозных выступлениях, политических и мистических распрях на алтарь беса «свободы»! Это он, восставший и низверженный, тварь, пытавшаяся при¬своить себе место Творца, он – главный свободолюб. И свобода его, это не дарованная человеку Богом спо¬собность быть совершенным в каждом роде добродетелей. Нет, его «свобода» – это тягчайшие узы, цель которых, лишить человека возможности выбора между добром и злом, оставляя за ним лишь шествование в ад. Вот такая свобода и будет достигнута. И ладно бы у протестантов, они, в свое время, тоже боролись за свободу и против диктата католиков, а, придя к власти, те же баптисты, устроили такой террор и вакханалию, что и Европа содрогнулась! Но наши-то куда?! Хотя, разве можно говорить, что мы – Православная Держава.
Первая свобода, которая нужна бесу, без которой все иные рассыпятся – это свобода вероисповедания, так называемая, веротерпимость. Суть этого движения – открыть широкую дорогу, прежде всего, для молодежи, ведущую к сатане. Заметьте, отче, дорогу с односторонним движением. Попробуй противу этого-то движения, – сразу одернут. Православная Церковь, вот что не дает им всем спокойно спать! Католики уже все, они ко всему готовы, они принимают бесовскую цивилизацию, «прогресс». Поддерживая сионизм, фактически, говорят «да» приходу антихриста.
И видел я, какие потуги делает мировое зло, дабы опорочить Церковь Святую, непорочное Тело Христово! Прежде всего, ее будут шельмовать во все газетах, радио и телевизору. Иудеи со славянскими фамилиями всячески будут выставлять духовенство, православных на пуб¬личное посмешище, издеваться над обрядами, постами, образом жизни, всем тем, что всегда являлось основой жизнеспособности народа. В саму Церковь, в среду духовенства, будут засылаться тысячи и тысячи ока¬толиченых разрушителей православия. При кажущемся их благочестии, дух у них – другой, чужой, и народ покинет их храмы. Будут они стоять восстановленные и построенные, но – пустые. Где ни где будет светиться огонек истинной святости и приверженности духу отеческой веры. Но кто хочет, тот найдет. Ни кто не сможет оправдаться сказав: «Господи, искал я и не нашел!» Среди тьмы безверия и безбожия по всей земле горят огоньки истины. И будет праведное духовенство гонимо и теснимо, подвергаться всяческим хулениям, не будут слуги дьявола останавливаться и перед убийствами, если будет Богом попущено праведнику принять муче¬нический венец. Много их будет, праведных мучеников последнего времени!
А те, духа чуждого, дождутся властелина, антихриста. Но и им еще будет возможность спастись, т.е. распознать кто он, да власть и деньги закроют большинству глаза. Страшное время! А все ведь начинается с малого, – перестало духовенство носить приличествующие сану одежды, уже и бритые бороды на католический и протестантский манер – не диковинка.
Вторая «свобода», которую также всячески взра¬щивают, это свобода моральной развращенности. Увы, люди приняли ее, и она стала неотъемлемой частью современной жизни. Блуд – не блуд, а сексуальная свобода (смотрите, как враг прячет свое действо за красивыми, на первый взгляд, словами: не блуд, а секс, не воровство, а экспроприация, и так во всем). Развращение начнется с самого раннего возраста в виде воспитания культуры полов и их взаимоотношений. Детям будут, а кое-где, уже это делается, показывать обнаженные тела, совокупление, разжигая похоть, выдавая все это за нормальное состояние. Книги и телевизор будут насыщены голыми людьми, ужасными сценами блуда. Обнаженность даже в сегодняшней одежде – это только начало. Цель много, много омерзительней – кущи Астарты и Ваала, где сово¬куплялись одурманенные спиртным и наркотиками сотни и сотни язычников. Вот туда, на поклонение бесам, тащат человечество поборники свобод. Кто кем побежден, тот тому и раб. В это рабство в обвертке свободы и увлекаются люди.
Но и естественный блуд для слуг тьмы уже недо¬статочен. Как проявление истинного свободолюбия, раскрепощенности мышления, будет подаваться содом-ский грех и скотоложство. Пропаганда этой мерзости будет невероятно сильна, едва ли не сильнее полового развращения. Случаи однополых браков предадут такой огласке, как изобретению в свое время, антибиотиков! Отовсюду будут появляться содомляне – артисты, прежде всего, политики, хозяйственники. Содомский грех станет ярлыком ближайшего будущего. Уже сейчас устраиваются их дикие оргии в виде ежегодных карнавалов в Америке, все это будет и у нас в не менее отвратительном обличье. Всех, кто будет противиться этому засилью бесовщины, объявят как покушающихся на чужую свободу, дремучими невеждами и антигосударственными людьми, так как все государства во главу своей деятель-ности поставят не защиту нравственности, а защиту бесовских свобод.
Именно, бесовских, ведь и сейчас не встретишь особо православную статью, кроме собственно церковных изданий. А уж к телевидению допускают архиереев только по большим праздникам. Какую только чушь не пишут и не говорят, но нет противопоставления взглядов, точек зрения мировоззренческого характера. Хороша свобода, когда и можно только-то ругать святость! Все остальное – табу.
А началось ведь это тоже с малого и ой, как давно. Пошесть эта у нас идет с передачи церковно-приходских школ в ведение земств, светской власти. И пошли туда в качестве учителей безбожники готовить кадры для революций 17 года!
Молодежь, попав под власть сатаны совершением грехопадений, одурманенная спиртным и наркотиками, не сможет устоять перед последним призывом к аду исконного человекоубийцы, и будет кончать жизнь самоубийством. Количество наложивших на себя руки, неизмеримо возрастет. Возрастет так, что такой конец и удивления у окружающих не вызовет – как само собой разумеющееся следствие происшедшего. Тем более что количество больных страшными болезнями, связанными с похотью или неумеренностями, отравлением мира будет так велико, а страдания их так страшны, что самоубийства общество примет даже в качестве некоего акта мило¬сердия. Пойдут даже на то, чтобы подталкивать к этому людей, объяснение же всему немудреное – все нацелено на погубление душ заблудших.
Другой страшной ловушкой диавольской будет побуждение людей к заработкам, к увеличению личного дохода. Сама эта страсть сребролюбия пагубна, пагубна, как все неумеренное. А неумеренность ведет к разру¬шению природы, в какой бы сфере эти деньги не были заработаны, все одно отразится это на окружающем мире. Вторая часть этой ловушки в применении этих денег, средств. Еще раз повторю, что созданная система жизни невероятно хрупка, чудовищно хрупка. Так вот исполь¬зование людьми денег, также подвержено этой хрупкости.
Что собой представляют сегодняшние деньги?! Блеф, призрак, иллюзия, как те «чудеса» диавольские. Вся производимая техника является чем-то значимым только при множестве «если»: если есть горючее, если есть запчасти, если не высок радиационный фон, – электро¬ника выходит из строя, можно перечислять и перечислять. К тому же, современный автомобиль без специальных мастерских и обслужить-то невозможно! Значит, стоит убрать одно из «если» и все это станет грудой ненужного металла. Пример у нас на глазах, что сейчас в цене у крестьянина – лошадь и корова.
Дальше пуще, большая часть денег хранится либо в банках, либо, в ценных бумагах. Лопнут они, эти банки, лопнут, дабы людей поставить на колени. И лопнут в одночасье, репетиции этого уже были и успешные. А предприятия остановятся вследствие природных ката¬строф и войн. И с чем останется человек? С массой ненужных и бесполезных вещей, на приобретение которых были истрачены годы жизни, но ценность которых весьма относительна даже в благополучном мире, а мире катастроф – прах, ни что.
Такие страшилки я тебе порассказывал, что уж дальше и некуда. Самое страшное, однако, то, что слышать, не значит видеть, а видеть все значительно ужаснее и омерзительнее. Не все и говорить подобает, дабы картинами будущего не распалять уныние в настоящем.
Да, кажется, самое реальное, что существует в этом мире, так это смерть. Но именно в ее реальность все не хотят верить, точнее, реальность смерти соизмерять с призрачностью человеческого бытия. Призрачность не в том понимании, что это блеф, нет, у Бога обмана быть не может. Бог – это Бытия в его скоротечности и в отношении к нему самого человека, как говорится, все наши беды в нас самих. Человек к этой скоротечности относится как к вечности, отбрасывая наибольшую реалию смерти. Скажи кому-нибудь о смерти, да еще, о смерти собеседника – врагом станешь. А что, он вечно будет жить или я, или тот? Просто, мы стараемся не думать о смерти, уйти от нее по методу страуса – спрятал голову в песок и, кажется, опасности нет! Вот смотри, сколько святых ставили гроб в своей келии, зачем? Для памятования смерти, а это, как говорит Священное Предание, залог спасения. Во как! Какие люди были, истинные человеки, сыновья Божьи, а держали у себя перед глазами постоянное напоминание о смерти – гроб! И для себя, и для нас, грешных, особо, последнего времени человеков, ибо все-то нас тянет к вечной жизни на земле, уж так изловчились себя обманывать, ну, еще самое малость, и раздобудем эликсир вечной молодости.
Как ослу привязывают перед глазами морковку, дабы он бежал за ней всю дорогу, и не беспокоил хозяина остановками, так и сатана человечеству сует морковку вечной, греховной жизни на земле. Дескать, что там упражняться в духовном делании, молитве и посте, тем паче, возлюбливать ближнего, ты или поверь в то, что после гроба есть только земля сыра, в которой истлеешь сам, и гроб в труху превратится, или в то, что уже есть способы омолаживания, продления жизни, предот¬вращения старости, вообщем, чего изволите. Если вы ну уж слишком привередливы, а жить-то хочется – замо¬розим! Когда разморозим, то уж точно все будет открыто, и вы будете жить вечно! Бред сумасшедшего, но верят же, верят несчастные. Да, на земле можешь соединиться с вечностью и воочию убедиться в реальности реальной вечности, а не сатанинского миража. Апостол Павел, преп. Серафим Саровский и сколько других праведников сподабливались видеть красоты райских кущ! Равным образом, как еще большее" количество молитвенников были осеянны нетварным Фаворским светом. Да сам облик людей Бога и людей сатаны, не это ли залог реальности?
СТАРЕЦ САМУИЛ О ДАНИИЛОВЫХ СЕДМИНАХ
Материки, упомянутые выше, это вещи, имеющие каждые свое свойство. Они поставлены — каждые в свое время вредить Земле. Иные, когда им Бог повелит, пролетая в пространствах, сгорают, и эта пыль невидимо сообщает людям или скоту, или растению какую-либо пакость эпидемических болезней. Это кара Божия беззаконно живущим! Этим умаляется гнев Божий, а другие из них будут повержены на тех людей, которые приимут на руку десную, или чело печать губителя. Тогда же обрушатся вредить Земле самые большие метеоры:
— Метеор первый — сгорит, пролетая в воздухе, и пылью сообщит людям
накожные, гнойные раны неизлечимые, и это будет не везде, а на третьей части Земли.
— Метеор второй тоже сгорит и поразит пылью другую треть Земли, пролетая, эта пыль сделает воду, яко кровь мертвеца, от которой вымрет третья часть людей.
— Метеор третий — то же сделает, хотя вода будет чиста, но горька,
смертоносна. Один метеор земной, другие каменные ледяные. А этот, земной, он покрыт не светом, а благодатным туманом. Этот — в свое время отродит гадюк, жаб столько, что одна третья часть Земли покроется, яко сором, и перенесены будут злым Ангелом на крыльях ветра сверху, и ни одна из них не убьется, когда будут приземляться. Самый огромный аэролит будет брошен на отборное войско воинов антихристовых, когда они будут собраны на месте Армагеддон — духовно— СОДОМ — ЕГИПЕТ, где и Господь наш был распят. Войско антихристово там будет собрано для того, чтобы сразиться атомным оружием с Имеющим явиться во Славе Своей, то есть с Богом и Ангелами Его.
Ибо в то время люди, живущие на Земле, все уже будут знать год и день
явления Иисуса Христа. А человек, живущий Богом, вздумает того же Бога,
которым живет, убить, и Ангелов убить Его — вещественным оружием! Вот до какого безумия дойдет человек, движимый духовной силой диавола!
От каждой кары будет умирать тридцать три человека со ста, а остальным
время есть на покаяние или на другое мучение. Это будет продолжаться два с половиной года, а пред этим один год будет истребляться христианство и будут печатать людей печатью Антихриста.
Это время называется последней седьминой Данииловой. В конце этой
седьмины Господь поразит войско антихриста на месте Армагедон во мгновение ока — ДУХОМ УСТ СВОИХ. И в тот час раздробится огромный аэролит на куски по шестнадцать килограмм в каждом и покроет голодных воинов холодный лед!
Страшно слушать, что ожидает людей за беззакония их, но я продолжу,
благодатию Христа беседу эту, не к боязливым, но к тем, кто ожидает этого — к воинам Христовым. И приидет сие, чрез две седьмины, и времени вре мен, повесть ИСТИНЫ начинается такими словами:
— Когда останется Данииловой — последней седьмины ровно сорок пять дней, тогда наше Божие Солнышко бегом побежит и Луна за ним — три раза обойдет Вселенную за 24 часа и скроет свой свет и Луна затмится, и покроет вселенную тьма. От этой минуты начнутся дни скорби. И Господь открывает людям века сего...
"И сказал мне: сии слова верны и истинны; и Господь Бог святых пророков
послал Ангела Своего показать рабам Своим то, чему надлежит быть вскоре. Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей" (Откр. 22: 6,7).
В эту минуту из звездного мира двинется великая горящая звезда — это
метеор весьма большой, имеющий внутри себя атомную энергию. Быстро
пролетая в атмосфере и от трения воздуха он сделается красный, потом аж
белый и упадет в Северный Ледовитый океан, пробьет дно морское и зажжет в недрах земли горючую лаву, и в эту минуту содрогнется Земля таким
землетрясением, какого не бывало никогда!
Сотворятся взрывы и провалы по Вселенной. В это время горящая лава
наполнит водные океаны и будет пожар в водах океанов — уму непостижим! С хранилищ своих вырвутся ветры холодные, с огненно-пламенною силою ярости будут помогать огню истреблять все богатство земное. Блеск молний, страшные громовые раскаты будут наполнять воздушные пространства. Лютая, видимая смерть будет поглощать всю жизнь на Земле. Земля будет точно кипеть от содрогания!
В это же время будут сняты звезды, многие из них: кометы, метеоры,
аэролиты, будут брошены на Землю для уничтожения земной жизни, а маленькие звездочки — сразу, бегом побегут к родному Свету к Престолу Божию. В эти дни погибнут все люди, принявшие печать, а избранных, хотя немного, но и в эту годину Бог сохранит. Дней этих — назначено 45. Но Господь желает и в этот час прославить Крест Свой, на котором Он был распят, и тем возрадовать избранных, оставшихся в живых. Итак, после тридцати дней такого ужаса, все стихии утихнут, и покажется на высоте Крест — тот самый, на котором был распят Сын Марии Иаковлевой —Агнец Божий, и разольется от Креста Свет Славы Божией и осветит разоренную Вселенную Слава Божия. Свет, тот самый, который светит на Небе, в Раю и на Земле Кротких. В сей час скоротечно Ангелы Божии отнесут избранных Божиих, оставшихся в живых, со всей Вселенной в Иерусалимский храм, в тот самый, возле которого стоит еврейская Синагога, сделанная из драгоценных камней две тысячи лет тому назад. Она хранится как древний музей, в ней-то и будет Престол восемнадцатого.
Очистят Ангелы Храм христианский, ибо он будет осквернен при Антихристе, и будут служить, ибо Бог сохранит и до этих дней и Патриархов, и всякий чин
церковный, потому что еще есть время до срока. Итак, от появления Креста еще пройдет пятнадцать дней, хотя ночи и не будет, но по часам время сосчитают, Архангелы Михаил и Гавриил со многим Ликом Ангельским сойдут с кругов Небесных и вострубят в трубы, возвещая Воскресение Мертвых и Страшный Суд Божий. Содрогнется земля от трубных голосов, тогда во мгновение ока мертвии воскреснут, а живые чудно изменятся, не видя Смерти, тогда потекут души от Хранилищ Небесных — святые, а от обиталищ Адских — грешные, соединятся с телами своими. И вот где будет чудо! Когда два человека будут говорить друг ко другу, душа безсмертная и тело воскресшее, и то живое, и то живое. Тогда по слову АрхангелаМихаила: — Да будет! — соединились в одно целое, каким и был до смерти. В эту минуту от Сиона потечет Река Огненная, сквозь этот огонь надлежит пройти всему человечеству, бывшему на Земле, уже воскресшему. И праведники от этой Реки просветятся, яко солнце, а грешники потемнеют яко сажа и умом помрачатся. Вот тогда сбудутся слова Апостола Павла: дело каждого будет испытано Огнем Небесным, и тогда ясно станет всем, кто из чего свой дом строил: из соломы, сена, глины, кирпичей, дерева, серебра, золота, драгоценных камней, то есть, кто как соблюдал веру во Христа — правоверно или подмешал своего на место Божие и подмешал ересей, расколов, сект и толков немыслимых... Потекут Ангелы от Неба и поднимут все человечество на воздух, над Земным Иерусалимом, и будет идти на облаке Престол Херувимский на Судное место. Тогда и увидят люди Бога Своего, как Он есть, в Лике Святой Троицы!
О Суде я умолчу, скажу только, что на Суде Господь явит милость Свою, но
немногим, и всячески холодным христианам. А Земля наша, когда ее будет
обтекать Река Огненная, сделается белая, белее снега, и ровная, яко стол, ибо эта всепобеждающая сила Божия потребит все на ея поверхности. И в недрах Земли не останется ни камня, ни железа, ни воды — все потребилось, ибо нет в нем нужды. И сразу же по воле Божией здесь произрастет все то, что и в Раю, даже достоинством превзойдет Рай. Потому что на ней пролилась кровь Агнца Божиего! Тогда сбудутся слова древних Писаний, которые написаны в свитке книжном: "Люди, дожившие до дней тех, увидят Спасение Божие на Земле Моей, которую Я освятил Себе от века". И в ОТКРОВЕНИИ Иоанна Богослова написано: "И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны у Агнца в книге жизни" (Откр. 21:27).
Здесь я вас, христолюбцы, прошу от лица милосердия Христова, не соблазняться об ИСТИНЕ Божией, идущей чрез меня — брата вашего во Христе, лучше вспомните те слова, которые написаны в книге преданий, а там написано так: "В последнее время дано будет человеку проникнуть в тайники природы не отчасти, но совершенно познать, как они есть".
Как-то спрашивают Святые Апостолы Господа:
— Когда день Твоего пришествия? — И еще спросили: — Скажи нам, когда это будет? И какой признак Твоего пришествия и кончины века?
Господь скрывает это от людей века сего и говорит: "О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один" (Мф. 24:36). Но не сказал, что Сын Божий не знает, а только сын человеческий. А сын человеческий — это безблагодатный человек, а кто причастник Святаго Духа, тот уже Сын Божий. А то иначе как бы Христос назвал учеников Своих братией? Также сказал и об ангелах, что они не знают, так это ангелы -бесы. Господь, сравнивая безблагодатного человека с ангелами тьмы, и говорит так, что тот же Ангел был на Небе и не знал, помрачился так, что не только знать, но и думать про Небо не хочет, а ты, земной от земли, как можешь знать? Господь по высокому смирению приравнивает себя к Апостолам. Апостолы были тогда еще безблагодатны, и Господь показует себя как-будто таковым же человеком. А в другом месте говорит: что Отец знает, то и Сын знает, Отец и Сын — одно, и кому же Сын хощет открыть. Вот по мне, брате вашем, и пошли Слова эти, вот и открыл мне Бог, чего еще не открывал Пророкам и Апостолам. А о Имени Божием, прошу вас, не соблазняйтесь, подобно тому, как соблазнились служители Церкви ветхозаветной, распяли Господа Славы — и за то остались без благодати до сего дня.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 30.11.2018 Александр Евгеньевич Ставцев ставцев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2427059

Рубрика произведения: Проза -> Статья



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  











1